Когда цветёт полынь

Если бы я мог начать сначала

В миллионе миль отсюда,

Я бы уберёг себя,

Я бы нашёл выход.

Hurt by Nine Inch Nails

***

Столовая в ночные часы превращалась в иное пространство — выцветшие стены, поглотившие годы сдержанных разговоров, казались в это время особенно голыми, обнажая свою истинную сущность заброшенного места. Аварийная лампа над дверью мерцала с перебоями, отбрасывая на пол неровные жёлтые пятна, которые колыхались при каждом сквозняке, словно живые существа.  Эйприл вошла бесшумно, её шаги растворялись в тишине, но на пороге она невольно замерла — в углу, у запотевшего окна, уже сидел Гоуст, его силуэт сливался с темнотой, лишь бледные кисти рук, обхватившие кружку, выделялись в полумраке.  Он не подал виду, что заметил её появление, лишь пальцы слегка сжали посуду, будто проверяя температуру напитка, от которого поднимался ленивый пар, медленно растворяющийся в холодном воздухе. Она налила себе кофе и опустилась на скамью напротив. Между ними лежал стол, испещрённый царапинами и выбоинами, каждая из которых могла бы рассказать историю чьей-то сдержанной ярости или долгой скуки.  Семь ночей подряд они сидели так, не обмениваясь словами, и это молчание с каждым разом становилось плотнее, наполняясь невысказанными мыслями.  Он пил медленно, почти церемонно, и она невольно следила за движением его горла под тканью маски, за тем, как лёгкая дрожь пробегала по его пальцам, когда он ставил кружку на стол. Иногда его взгляд надолго застревал в окне, где за стёклами клубился ночной туман, превращая фонари в размытые световые пятна, иногда опускался на собственные руки, будто он искал на них следы чего-то, что не мог стереть.  Сегодня было иначе. Он отодвинул кружку и на несколько секунд задержал взгляд на её руках, точнее, на большом пальце.  — Ты обожглась, — произнёс он, и его голос прозвучал глухо, словно доносился из-под толщи воды.  Эйприл машинально взглянула на красноватую полосу у основания пальца — след от неосторожного движения возле стерилизатора, когда она торопилась подготовить инструменты для экстренного случая.  — Пустяки, — ответила она, пряча руку под стол.  Он ничего не сказал в ответ, лишь достал из внутреннего кармана куртки маленькую алюминиевую коробочку и бесшумно подтолкнул её через стол. Внутри лежала мазь, пахнущая мёдом и чем-то лекарственным, резким и терпким одновременно. Она не стала благодарить или задавать вопросы, лишь сделала глоток кофе, позволяя горечи заполнить рот и перекрыть странное тепло, подступившее к горлу. 

***

За ужином Лейла смеялась слишком громко, её смех разрывал привычную атмосферу столовой, заставляя даже повара за стойкой поднять брови. Она постоянно касалась Соупа — то локтем, то плечом, а он, вместо того чтобы отстраниться, как делал обычно, лишь слегка наклонялся в её сторону, будто ловил каждое её слово. Его ирокез, обычно торчащий как гребень разъярённого петуха, сегодня был приглажен, словно он потратил время на то, чтобы придать себе более презентабельный вид.  Газ наблюдал за ними с привычной сдержанностью, его тёмные глаза сузились, будто он просчитывал возможные последствия этого неожиданного сближения. По лёгкому подрагиванию уголков губ Алехандро можно было понять, что он либо едва сдерживает усмешку, либо раздражён.  — Прямо как щенки, — пробормотал кто-то за соседним столом, и Лейла, словно услышав, резко обернулась, её взгляд встретился с Эйприл, и в её глазах читался не страх разоблачения, а вызов.  Позже, когда столовая опустела, Лейла ворвалась в её комнату, даже не постучав, её глаза горели, а щёки пылали румянцем.  — Он предложил сходить в город в выходные! — выпалила она, размахивая руками, словно отгоняя невидимых противников. — Говорит, там открылось кафе с настоящим итальянским кофе. Ты представляешь? После месяцев этой бурды!  Эйприл отложила книгу, которую читала без особого интереса, и подняла на подругу вопрошающий взгляд.  — Ты в курсе, что это, вероятно, противоречит уставу?  Лейла фыркнула, но улыбка не покидала её лица.  — Я гражданский сотрудник. В правилах об этом ни слова.  Тень тревоги промелькнула в глазах Эйприл.  — А он — нет.  Лейла закатила глаза с преувеличенным драматизмом.  — Ой, да ладно тебе. Как будто Прайс не знает, что тут творится.  Она плюхнулась на кровать, и пружины жалобно заскрипели под её весом.  — Просто... он не такой, как я думала, — прошептала она, неожиданно серьёзная. Эйприл молча наблюдала, как подруга теребит край своей футболки, её пальцы нервно перебирали ткань, оставляя на ней мелкие заломы.  — Будь осторожна, — наконец произнесла она, и её голос прозвучал тише, чем она планировала.  Лейла засмеялась, но смех её был уже не таким беззаботным, как раньше. 

***

Ранее утро восьмого дня началось с непривычной тишины — той густой, давящей тишины, что обычно предшествует буре. Эйприл едва успела сделать первый глоток кофе, когда свет перед её столом перекрыла чья-то тень. Перед ней стоял солдат — высокий, с бесстрастным лицом и безупречно подшитыми петлицами, его глаза были пусты, как витрины закрытого магазина.  — Прошу пройти со мной. Вас ждут.  Коридоры, по которым они шли, казались сегодня длиннее обычного, их стены, выкрашенные в грязно-зелёный цвет, местами облупились, обнажив ржавые пятна и трещины. Шаги гулко отдавались в пустых переходах, сливаясь с ритмичным звуком капающей воды, а её собственное сердцебиение стучало в ушах, как барабанная дробь.  Дверь кабинета Прайса была приоткрыта, из щели лился жёлтый свет и доносились голоса — резкие, рубленые фразы, прерываемые паузами.  — ...полный бардак. Они даже не эвакуировали...  — ...а если это ловушка?  Она вошла без стука. Внутри уже собралась вся команда. Газ стоял, скрестив руки на груди, его массивная тень колыхалась на стене, словно живое существо. Алехандро курил у окна, его пальцы нервно постукивали по раме. Соуп сидел на стуле рядом со столом, его обычно оживлённое лицо было каменным, лишь глаза выдавали внутреннее напряжение. Гоуст стоял в углу, почти слившись с тенью, но его взгляд, тяжёлый и неотрывный, сразу нашёл её.  Прайс отложил папку, бумаги внутри были испещрены красными пометками, некоторые листы мялись по краям, будто их слишком часто перелистывали.  — Нам нужен медик.  Тишина повисла в воздухе, густая и некомфортная.  — В Урзыкстане катастрофа. Повстанческая база разбомблена. — Он провёл рукой по лицу, и впервые она увидела в его глазах не привычную твёрдость, а усталость, глубокую и неизбывную. — Ад на земле. Много раненых.  Гоуст резко поднял голову, его глаза сузились, как будто он уже знал, какие слова последуют после. Прайс посмотрел прямо на Эйприл, его взгляд был тяжёлым, как свинец.  — Мы улетаем — и ты с нами.  Тишина, последовавшая за его словами, длилась ровно три секунды, но каждая из них ощущалась как вечность.  — Это безумие! — громко воскликнул Соуп, а затем вскочил, словно его ударило током, его стул с грохотом упал на пол.  — Зона повышенного риска. Даже без учёта бомбёжек. — добавил Газ, не поднимая глаз, его голос звучал глухо, как эхо из глубины колодца.  Алехандро швырнул окурок в пепельницу, его губы скривились в гримасе.  Гоуст шагнул вперёд, его движение было резким, почти порывистым, а голос, когда он заговорил, звучал грубо, с непривычной для него жёсткостью.  — Она не поедет.  Эйприл сжала кулаки, ощущая, как ногти впиваются в ладони, оставляя на коже полукруглые отметины.  — Я гражданский врач, а не полевой, — её собственный голос показался ей чужим, отдалённым, будто доносился из другой комнаты.  Прайс не моргнул, его лицо оставалось непроницаемым.  — Подписав контракт, у тебя появились обязательства. Другого выхода нет.  Гоуст ударил кулаком по стене, панель треснула под ударом, но он, казалось, даже не заметил этого.  — Ты не поедешь.  Она посмотрела на него — на его сжатые плечи, на лёгкую дрожь в пальцах, на маску, скрывавшую всё, что он не мог или не хотел выразить. Затем перевела взгляд на Прайса.  — Хорошо.  Комната замерла, даже Соуп перестал дышать, его грудь не поднималась, будто он застыл в ожидании чего-то ужасного. Прайс кивнул, будто только этого и ждал, и в его глазах мелькнуло что-то, что можно было принять за уважение.  — Собирайся. Отправление в четыре утра.  Она отодвинулась к двери, не оборачиваясь, и тихо вышла из кабинета.  Уже в коридоре она услышала крики и споры — пронзительные, раздирающие тишину, эхом отзывающиеся в сердце.

***

Склад встретил её запахом резины, пыли и старого клея. Флуоресцентные лампы мигали, отбрасывая резкие тени на стеллажи с ящиками, некоторые из которых были покрыты слоем пыли, словно их не открывали годами.  — Вот ваш комплект, — сказал дежурный, указывая на чёрный рюкзак в углу, его голос звучал равнодушно, будто он раздавал подобные наборы каждый день.  Рюкзак оказался больше и тяжелее, чем она ожидала, когда она подняла его, лямки впились в плечи, обещая оставить после себя синяки.  Эйприл методично собирала медикаменты: марлю, свёрнутую в плотные рулоны, жгуты с жёсткими пряжками, которые могли бы перетянуть артерию, антибиотики в прозрачных ампулах, холодных на ощупь, шприцы, упакованные в стерильные блистеры, похожие на игрушечные. Её руки дрожали, но движения оставались точными, отработанными до автоматизма, как на тех экзаменах, что она сдавала годы назад, только теперь цена ошибки измерялась не баллами, а жизнями. Сверху она уложила сменную одежду и запасную куртку с нашивкой красного креста, которая казалась чужой в её руках.  Когда она застёгивала рюкзак, её пальцы скользнули по молнии — они были влажными, несмотря на холод в помещении. 

***

Ночь прошла без сна, она провела её, уставившись в потолок, где трещина расходилась лучиками, как паутина, готовящаяся опутать весь мир. За окном гудел генератор, его монотонный рокот сливался с шумом в её голове, превращаясь в нечто единое, неразделимое. Ровно в три часа она встала, её движения были механическими, будто её тело действовало само по себе, без участия сознания. Одежда, рюкзак, последняя проверка — всё это происходило как в тумане.  Столовая была пуста, но кружка с чаем уже стояла на привычном месте, пар поднимался от неё тонкой струйкой, извиваясь в холодном воздухе.  Гоуст появился бесшумно, как всегда, но сегодня он не смотрел в окно, его внимание было приковано к ней, а движения были резкими, будто он с трудом сдерживал себя. Молчание между ними стало другим — густым, тяжёлым, как смог, заполняющий лёгкие и не дающий дышать.  Он отодвинул кружку, звук посуды по столу прозвучал неожиданно громко в тишине.  — Ты не обязана.  — Мне не дали выбора, если ты вдруг забыл. — она сделала глоток кофе и скривилась, его горечь казалась сегодня особенно сильной, как будто кто-то подмешал в него пепла.  Он встал так резко, что стул заскрипел, протестуя против такого обращения.  — Эйприл...  Но слова застряли у него в горле, будто их перехватила невидимая рука.  Он развернулся и вышел, дверь захлопнулась за ним с грохотом, который отозвался эхом в пустой столовой. 

***

Спустя ровно сорок три минуты в вертолете они прибыли на аэродром. Транспортный самолёт — большой, с обшивкой, покрытой царапинами и пятнами грязи. Через мутное, исцарапанное стекло иллюминатора медленно разгорался рассвет. Его первые лучи пробивались сквозь туман, окрашивая горизонт в бледно-розовые тона, а на губах Эйприл оставался горький привкус кофе, смешанный со страхом. Из окна виднелась выжженная земля. Урзыкстан встречал их безмолвием — лишь тени от солнца подчеркивали рваный контур полуразрушенных строений. Чёрные остовы домов тянулись к небу, а кое-где всё ещё дымились пожарища. Все вокруг казалось мертвым, но в этой мёртвости таилась настороженная тишина, будто воздух сам затаил дыхание, не решаясь потревожить то, что здесь произошло. Самолёт лёг на крыло, заходя на посадку к военному аэродрому — полосе, разбитой воронками, с обугленными скелетами техники по периметру. Когда гул двигателей стих, и металлический трап с лязгом опустился на землю, обрушился горячий воздух с запахом гари, машинного масла и чего-то прогорклого, от чего в горле запершило. Их быстро перегрузили в очередной вертолёт. Он был меньше, чем тот, на котором они добирались до аэродрома. Тусклая краска облупилась, на хвосте виднелись следы ржавчины, и, когда мотор заурчал, вибрация прошла по корпусу так, что Эйприл инстинктивно сжала ремень. Каждая трещина в обшивке, каждый скрип металла будто кричал о том, что машина держится на честном слове. За окнами проплывали мертвые улицы. Где-то внизу тлели останки машин. Разрушенные здания зияли дырами, словно выбитые зубы. На горизонте багровело зарево новых пожаров. Когда они приземлились у массивного полуразрушенного здания — бывшего административного центра или школы, трудно было понять, — воздух вибрировал от близких разрывов. Стены строения были пробиты снарядами, окна выбиты, один угол осел, оставив трещину от крыши до земли. Рядом клубился дым, слышались крики, стоны и рев моторов. На бетонной площадке их встретила женщина с короткими, будто подпаленными волосами, в заляпанной форме без знаков различия. Фара — имя, которое Эйприл едва уловила в суматохе. Женщина переговаривалась с командой, но слова тонули в общем гуле. Эйприл осталась стоять, чувствуя, как кровь стынет в жилах. Перед глазами — сцена ада: десятки людей, кто на носилках, кто прямо на земле. Лица перепачканы кровью и пеплом. Двое медиков в изодранных халатах пытались остановить кровь у парня с перебитой ногой. Чуть поодаль женщина беззвучно кричала над телом ребёнка. Ранее Эйприл представляла себе войну лишь как отстранённый хаос: шум боёв на экране, сухие цифры раненых и погибших. Всё это казалось чем-то далёким, словно учебным материалом, не касающимся лично её. Но теперь, стоя среди стона и крика, среди крови и разорванных тел, это знание превратилось в нечто живое и страшное. — Вы врач? — Кто-то тронул её за локоть. Она вздрогнула и кивнула. Перед ней стоял мужчина лет сорока пяти, с жёсткими чертами, смуглый, с отчаянной усталостью в глазах. — Я Шариф. Пойдёмте. Нам нужна помощь. Он повёл её к раненым. Эйприл на миг обернулась. Гоуст стоял у вертолёта, не спуская с неё глаз. Его взгляд был спокоен и твёрд. Он едва заметно кивнул, словно говоря: ты справишься. И она пошла. Работа началась сразу — без слов, без пауз. Эйприл с головой окунулась в этот ужас — жгуты, стерильные салфетки, иглы, шприцы, антисептики. Каждый её жест был отточен до автоматизма, но в душе что-то рушилось. В учебниках не было этих воплей, не было запаха горелого мяса, не было детских лиц, которые молят о помощи, не понимая, почему всё вокруг так страшно и больно. Она вытаскивала осколки из мяса, ощущая, как мышцы вокруг сжимаются и трещат от боли человека, как кровь смешивается с потом и грязью, заполняя её ладони. Один из раненых был молодым солдатом, почти мальчиком, с раздробленной ногой. Эйприл видела, как глаза его расширились в страхе и отчаянии, когда она пыталась перевязать рану, а она сама впервые ощутила дрожь, которая пробегала по телу от бессилия и страха. В голове мелькали кадры из прошлого: детские игры, смех, лекции в университете, он — и вдруг это всё смазалось пятнами крови и криками боли. Это — реальность, в которой она оказалась, и от которой невозможно снова отстраниться и сбежать. Рядом с ней стояла медсестра, которая не смогла сдержать слёзы. Эйприл поймала её взгляд и вдруг поняла, что даже самые сильные люди здесь на грани. Война не щадит никого — ни тела, ни души. Работая с очередным раненым — женщиной с глубокими ожогами, Эйприл почувствовала, как у неё перехватило дыхание. Запах горелой плоти, жар и мокрая от пота одежда — всё это, казалось, обволакивало её, не давая дышать. Она смотрела, как кожа на руках женщины пузырится и лопается, не в силах остановить процесс. С каждым новым раненым её руки дрожали всё сильнее, а сердце будто разбивалось на тысячи осколков. Но отступать было нельзя — смерть ходила рядом, и она должна была бороться за каждую жизнь, пусть даже за одну. Когда день сменился ночью, а Эйприл, уставшая и израненная, наконец села отдохнуть, она впервые осознала всю глубину ужаса. Война — это не только пули и взрывы. Это запах крови, грязи, страха. Это лица, которые остаются навсегда в памяти, с глазами, полными боли и надежды. Это невозможность спасти всех. Лишь когда закат сменился сизой мглой, она позволила себе сесть на обломок плиты и сделать глоток воды из фляги. Губы растрескались, пальцы дрожали.  Она осмотрелась и только тогда поняла: команды нет. Никого из них не было видно. — Доктор, вам нужно отдохнуть, — Шариф снова стоял рядом. Голос его звучал мягче. — Нет. Я... — Пожалуйста. На час. Иначе вы упадёте, — перебил он ее. Он не дожидался согласия, помог подняться и отвёл в полуразрушенное здание. На первом этаже, где когда-то был кабинет или класс, от стен остались голые бетонные плиты. Из одной торчал старый ржавый кран. Включив его — закапала мутная, холодная, но всё же вода. Эйприл мыла руки, лицо, смывая грязь и кровь, ощущая, как ледяные капли стекали за воротник. Она стянула окровавленную одежду, вытерлась как смогла и надела единственную запасную форму. Старую одежду она швырнула в угол, в кучу таких же тряпок, чьи хозяева уже вряд ли были живы. Она устроилась на матрасе. Он был мокрым, в пятнах чего-то тёмного, но ей было всё равно.  Она закрыла глаза и провалилась в чёрный, без снов, сон.

***

Взрыв вернул её в реальность. Здание дрогнуло, посыпалась пыль. Эйприл вскочила и выбежала наружу, споткнувшись о какой-то баллон. Колени пронзила боль. Вдали пылал новый пожар, небо резал столб пламени. Над головой пронеслись вертолёты, а крики снова заполнили это место. После взрыва воздух наполнился горьким запахом горящих материалов и свежей крови. Эйприл почувствовала, как сердце бешено колотится, адреналин взлетел до предела. Она бросилась обратно в здание — полуразрушенный каркас с треснутыми стенами, в котором всё ещё оставались раненые. Крики, стук и треск — всё сливалось в хаотичный хор войны и боли. Медики суетились вокруг, выхватывая из рук смерти тех, кто мог ещё держаться. Эйприл мгновенно окунулась в работу. Она уже забыла, что устала, забыла даже о боли в коленях от падения, руки — всё, что было нужно. К ней подошел мужчина, лицо заляпано грязью и кровью. У него была раздроблена кисть, пальцы висели на нитках кожи. Эйприл смотрела на него, оценивая повреждения. Нет времени на страх — надо было спасать то, что осталось. Она быстро и чётко начала обработку раны, обезболивание, швы, бинт. Кожа под пальцами опять стала липкой от пота и грязи, руки соскальзывали по крови. Каждый вдох давался с трудом — всё вокруг казалось адом. Потом она заметила мальчика лет десяти — весь в пыли и ссадинах, но живой. Он сидел, прижавшись к стене, и смотрел на неё широко раскрытыми глазами, в которых читалась одновременно надежда и ужас. Эйприл присела рядом, пытаясь улыбнуться, чтобы поддержать.  — Я помогу тебе, — шептала она, понимая, что не все её слова найдут отклик, но другого выхода не было. Рядом лежала женщина с глубоким резаным ранением на плече — кровь сочилась ручьём. Эйприл аккуратно прижала салфетку, накладывая давящую повязку, чтобы минимизировать кровопотерю. Каждый её шаг был продуман — давление должно быть ровным, но не чрезмерным, чтобы не нарушить циркуляцию. Раны сменяли друг друга. Она вытаскивала осколки из мышц, иногда слыша хрипы и стоны от боли. Бинты и пластыри, жгуты и уколы — всё сливалось в один бесконечный ритм. Пальцы судорожно работали, сердце рвалось из груди. Взрослые, дети, старики — все здесь были равны в боли и уязвимости. — Дыши глубже, — говорила она, поддерживая женщину, у которой было ранение головы. Она всхлипывала и пыталась скрыть слёзы. Эйприл понимала, что ее голос дрожал, но она старалась звучать уверенно. В перерывах между ранеными она быстро осматривала себя — кровь растекалась по ладоням, забивалась под ногтями, одежда прилипала к телу, напоминая о том, что она находится в гуще событий. Постепенно усталость давила на мышцы, пальцы начинали дрожать, но остановиться было нельзя — смерть висела над каждым. Её тело начало предавать. Мышцы горели, сердце колотилось так громко, что казалось, его слышит каждый раненый вокруг. Эйприл сжимала зубы, пытаясь держать дыхание ровным, но внутри всё рвалось на куски. Голова пульсировала от напряжения и жажды. Её сознание металось между чувствами, словно в вихре: жгучий страх, глубокая тревога, бесконечная жалость к тем, кто лежал перед ней, и странное, болезненное чувство ответственности. Она слышала хрипы и стоны, видела искажённые лица, смотрела в глаза, полные боли и надежды, но каждый миг чувствовала, как эта надежда тает под тяжестью ранений и безысходности. Внутренний голос взывал:  Перестань. Ты не сможешь спасти всех.  Но руки не слушались — продолжали работать, вытягивать осколки, накладывать повязки, давить на раны. Ночь над ними была горькой и бескомпромиссной. Каждая минута могла стать последней. И только внутреннее горение, воля к жизни и спасению удерживали Эйприл в этом аду.

***

Прошло уже около трёх дней с тех пор, как Эйприл окунулась в этот безжалостный круговорот. Она почти не покидала импровизированный медицинский пост, где вела приём тех, чьё состояние внезапно ухудшалось. Время текло в жесткой рутине: боли, стоны, рвота, смерть. Её команда появлялась редко, мельком и недолго, словно призраки — и каждый раз, когда взгляд её встречался с Гоустом, он немым кивком будто напоминал, что они рядом. Вся её деятельность в этих мёртвых землях свелась к бесконечному лечению последствий насилия. К попыткам удержать на грани жизни тех, кого почти уже похоронила война. Каждый вдох напоминал о хрупкости мира, который все они пытались сохранить. К полудню, когда солнце билось в ржавые окна полуразрушенного барака, рисовало на пыли золотые узоры, Эйприл заметила, как на территорию медпоста вернулись Гоуст и Газ. Они тащили мужчину — связанного, истощённого, едва живого. Он был в грязи и крови, израненный и почти без сознания.  Время растекалось медленно, удушающе, пока из барака не раздался душераздирающий крик — горький, полный боли и отчаяния. Эйприл резко обернулась, сердце застучало быстрее. Её взгляд встретился с Шарифом, стоявшему неподалёку. — Это допрашивают, — тихо сказал он, не отрывая глаз от Эйприл. Слова прозвучали как приговор.  Для Эйприл каждый крик был невыносимым ударом, словно иглой вонзался в сознание, заставляя судорожно вздрагивать и внутренне сжиматься. Этот звук, вопль сломленной души, разрывал её изнутри сильнее, чем физическая усталость или грязь, пропитавшая её тело. Спустя примерно час — Газ подошёл к ней и тихо попросил пройти с ним. Его лицо было напряжено, под глазами залегли тени усталости, но взгляд оставался цепким и жёстким. Не задавая вопросов, она двинулась следом. Они шли по разбитой площадке, среди обломков стен и искорёженных конструкций. Под ногами хрустело стекло, в воздухе висел запах гари и крови. Ветер шевелил обрывки ткани на изувеченных военных джипах, унесённых взрывами линии разрушенного забора. Их путь лежал к тому самому бараку. Дверь, с трудом держащаяся на одной петле, скрипнула, когда Газ распахнул её, приглашая Эйприл войти. Внутри пахло сыростью, металлом и кровью. Пол был заляпан пятнами, которые еще не успели высохнуть.  В углу, в тусклом свете, Эйприл увидела мужчину, привязанного к металлическому стулу. Его тело было изуродовано — порезы и ссадины покрывали кожу, губы пересохли и потрескались. Пальцы рук были изувечены, ногтевых пластин не осталось — лишь окровавленные культяпки. На бедре зияла рана, из которой медленно сочилась кровь, пропитывая остатки одежды. От этого зрелища стало тошно — неприятный ком в горле сдавливал, и пришлось сдерживать позыв на рвоту. Её пульс замедлился, дыхание стало поверхностным, но она не могла отвести взгляд. В противоположном конце барака стоял Гоуст. В его руке блестел большой военный нож. Его глаза были холодно спокойными, без эмоций. Эйприл поняла, что именно он и был тем, кто довёл этого человека до такого состояния. Она сжала зубы, пытаясь не показать ужаса, который сковал её разум. Внутренне крича, она осталась молчать, хотя весь её организм требовал бежать, отказаться, спрятаться. — Нужно продлить ему жизнь. Нам это нужно, — Гоуст обратился к ней, голосом, в котором не было места сомнениям. Эйприл встретила его взгляд — в её собственных глазах был страх. Теперь она точно знала, на что он способен, и это ощущение неотвратимости угнетало сильнее любых слов. Но, несмотря на это, она кивнула. Её руки дрожали, когда она подошла к пленнику. — Идёт тяжёлая кровопотеря, — тихо произнесла она, глядя на рану на бедре. — Если не остановить сейчас, он умрёт в течение часа. Максимум, что я могу — наложить жгут и продлить жизнь ещё на пару часов. Насчёт остальных ран я не уверена. Гоуст лишь молча кивнул. Эйприл аккуратно очистила грязь и кровь вокруг раны, стараясь не причинить мужчине дополнительной боли. Жгут наложила максимально туго, ощущая, как пульс в ноге ослабевает, а кровь замедляется. Её пальцы были холодными, но руки — решительными. Каждый её жест был балансом между спасением и неизбежной жестокостью происходящего. Когда работа была закончена, она отступила к двери. Глаза её не поднимались от пола, она не обернулась. Слишком много ужаса таилось в этом месте, слишком много боли и тьмы — и сейчас было время идти прочь, хотя бы на время.

***

Шестой день принес с собой пугающую тишину. Крики, стоны, лихорадочные команды давно слились для Эйприл в сплошной гул, но теперь этот гул стих, оставив после себя гнетущее безмолвие.  Только ветер шевелил закопчённые тряпки, прикрывавшие выбитые окна, да где-то далеко лязгнула железка — как напоминание, что мир всё ещё жив. Эйприл стояла у обугленного проёма стены и смотрела на площадку перед полуразрушенным зданием. Земля там была чёрной от крови и копоти. Она провела пальцами по щеке, оставив на коже след от грязных рук, но не обратила на это внимания.  В груди у неё пусто. Слишком много лиц. Слишком много рук, которые она держала в последние минуты. Слишком много глаз, в которых затухала жизнь. Если бы была операционная. Если бы было хоть что-то, кроме бинтов и ржавого крана в стене. Она, наверное, могла бы спасти больше.  — Пора, — негромко сказал Соуп.  Его голос звучал непривычно мягко, почти ласково. Эйприл обернулась. Лицо Соупа было усталым, его глаза — серьёзными. Он не торопил ее, а просто ждал. Она кивнула. Ноги казались ватными, мир вокруг расплывался, как в тумане. Каждый шаг от этого проклятого места давался тяжело — будто она оставляла здесь часть себя. Шаги отдавались в пустоте разрушенной улицы, хрустя по битому стеклу и осколкам кирпича. Ветер гнал по площадке пепел и клочья сажи, затягивая небо плотным серым покровом. Эйприл шла позади, выжатая до предела, в крови и пыли, с дрожащими руками, которые так и не удалось полностью отмыть. Перед глазами всё ещё стояли лица — живые, мёртвые, те, что она пыталась спасти, и те, кому уже не смогла помочь. Гоуст шагал чуть впереди, не оглядываясь. Его фигура казалась нереальной в дрожащем мареве жара и дыма. Она чувствовала на себе его взгляд даже тогда, когда он был обращён к горизонту. И от этого взгляда становилось дурно. Когда они пошли к вертолёту, Эйприл не обернулась. Она знала — что, если посмотрит назад, то уже не сможет уйти. Они поднялись на борт и вертолёт застонал под весом людей и снаряжения, рванулся в небо, отрываясь от земли, пропитанной кровью и гарью. Сквозь мутное стекло Эйприл смотрела вниз — на руины, пепелище, чёрные пятна пожаров, что медленно угасали под утренним дождём. Тишина в салоне была гулкой. Никто не произнёс ни слова. Каждому было, что хоронить внутри себя в этот час. Эйприл откинулась на жёсткое сиденье, закрыла глаза и позволила звуку двигателя заглушить отголоски криков, стоны раненых и глухого удара своего сердца. Ей казалось, что она оставляет там часть себя — среди руин, крови и вечного пепла. Их путь лежал обратно — в тишину базы, равнодушной к их возвращению.