Когда цветёт полынь

Нет конца,

Нет прощаний.

Исчезни,

Вместе с ночью.

Wait by M83

***

База жила своей собственной жизнью, и это было единственным, что не менялось. Даже когда основной отряд вылетел на задание, даже когда в небе повисла та странная тишина, наполняющая пространство между новостями и ожиданием.  Серый бетон карнизов, выстраивающих длинные коридоры, гудел от бесконечного эха шагов. Где-то в глубине доносился скрип деревянных дверей. Вдоль стен, местами облупившихся, шли ровными рядами огнетушители и аптечки. Из люков вентиляции клапанами сочился хриплый, чуть влажный воздух — смесь формалина, металла и пота.  Свет в административном корпусе не выключался никогда: в медпункте горела лампа, указывая, что там всегда кто-то на дежурстве. В стенах было что-то равнодушное, выжидающее. Время текло вязко, как сироп, и никто не знал, сколько его осталось до новостей — плохих или хороших. Эйприл двигалась по этим коридорам без остановки, словно автомат. Каждый раз, поднимаясь на второй этаж, она чуть задерживалась у кондиционера, чтобы поправить ворот халата и стряхнуть с плеч невесомую пыль — ритуал, который больше походил на жест возвращения контроля.  Внизу, в процедурной, стояла тележка с препаратом, каждое лекарство — в идеально промаркированном флаконе, в нужном ящичке, в нужном порядке. Она проверяла сроки, убирала просроченные и выносила их в отходы, вытирала полки спиртовым раствором, как будто стерильность могла защитить от неизвестности. Иногда, поставив ногу на порог, она прислонялась к стене и смотрела на кромешную темноту за окном: там, за кольцом фонарей и за колючей проволокой, начиналось что-то чужое — мир, где всё было иначе. Требовалась не столько тишина, сколько звук, не напоминающий о больницах и выживании. Тот, который бы не отзывался гулом в голове. Вместо того чтобы дать себе передышку, она собирала сумку с набором шприцов, дезинфекцией, стерильными перчатками и уходила в восточный сектор. Там разросшаяся группа новобранцев кашляла, мыла карантинные палатки тёплым раствором хлоргексидина и сбивалась в кучки, чтобы греться.  Там, между койками, она находила места с лишним шумом ударов по спине, резким свистом вдоха — респираторный вирус взял верх за три дня. Симптомы были банальны, но истощение и нервозность делали их опасными. Она выдавала жаропонижающее, давала рекомендации по обильному питью, ставила капельницы, если требовалось. Каждый день начинался с простого: измерить температуру, послушать лёгкие, дать в руки таблетку и записать данные — точка, запятая, подпись. Её подпись стала короче. Почерк — прямее. Сколько человек лежало на койках — уже не имело значения. Свободного места всё равно не было. Пациенты лежали в одежде, иногда даже в берцах, лишь снимая разгрузку. Эйприл замечала запахи: бензин, табак, сырой поролон под броней. Привыкла. Ее руки от постоянного контакта с антисептиком начали шелушиться. Пальцы казались сухими стеблями, по которым скользили крупинки перчаточного порошка. Иногда, по привычке, она терла ладонь о край халата — и замечала под ногтем кровяной налёт. Значит, что-то пропустила. Возможно, при смене капельницы, или на уколе, когда пациент дёрнулся от боли. Это был сигнал. Не тревожный — просто факт: тело устало. Однажды, возвращаясь из столовой с термосом кофе, она вдруг поняла, что не помнит вкус еды. Ни супа, ни хлеба, ни того, что в термосе. Механика. Всё превращалось в механику. Доставка медикаментов запаздывала. Погода: холод и туман. В один из вечеров, когда между корпусами гулял ветер, Эйприл вышла встречать машину. Напротив ангара, обмотанного кабелями, кипел дизельный двигатель, и она, не сдержавшись, прижалась ладонью к решётке, от которой шёл холод, как от льда. Волосы прилипли к щеке — это был почти физический шок: она вспомнила, что у неё есть кожа. Из рук водителя она взяла коробку с антибиотиком широкого спектра. Лёд на стекле ампул трещал, когда она проверяла целостность упаковки. Несколько раз — не доверяя памяти. Даже в те редкие вечера, когда в медпункте не появлялись новые пациенты, она продолжала ходить по кругу: проверять, убирать, маркировать. Иногда пересчитывала пустые бутылки из-под физраствора. Иногда стирала даты и переписывала заново. Не потому что требовалось, а потому что рукам нужно было движение. Сознанию — структура.

***

Лейла приходила каждый день. Не по графику, просто появлялась — с стаканчиками, с бумагами, иногда с бутербродами. Была молчалива, но внимательна. В первое время говорила: про отчёты, про ведомости, даже про сериал, который начала пересматривать. Потом — всё меньше.  На четвёртый день только молча села у окна. Её пальцы тёрли край стола, взгляд скользил по пустым койкам в лазарете. Они были здесь вдвоём. И молчание стало привычным. Однажды, дождавшись, когда Эйприл сядет на секунду, Лейла просто сказала:  — Всё идёт не так. И больше не повторила. Они не говорили о миссии. Не спрашивали. Это было как запрет: не озвучивать, чтобы не случилось. Лейла только прислушивалась к шагам в коридоре, замирала, когда дверь открывалась. Несколько раз брала телефон — и не набирала номер.

***

Потом — ночь. Медпункт опустел. Только лампа над столом, приглушённое гудение вентиляции, и тонкий гул в стенах.  Радиостанция подала короткий сигнал: «Вертолётная площадка. Возможное прибытие. Подготовить пункт». Эйприл не сразу осознала смысл сказанного — слова, казалось, прошли мимо, соскользнули, не зацепив ни мысли, ни слуха. Лишь спустя несколько секунд сознание сработало, и по телу словно хлестнула холодная молния. Лейла пошла за ней молча, без вопроса, с тем видом, когда объяснения уже не требуются. Коридор вытянулся перед ними — длинный, гулкий, обшарпанный. Шаги отдавались в бетонных стенах глухим эхом, воздух был неподвижен и густ. Когда они открыли дверь, навстречу хлынул плотный поток ветра, вперемешку со светом прожекторов — резкий, белый, слепящий. Пыль рванулась вверх и закружилась клубами, оседая на воротники и волосы. Во дворе стояли два вертолёта, их лопасти уже замерли, но тени, отбрасываемые на серый бетон, ещё подрагивали — будто остаточная вибрация не спешила стихать, удерживая в себе след недавнего шума. Первым вышел Прайс, широкоплечий и с твёрдым, размеренным шагом. Он двигался, будто всё ещё находился в чужом ритме, где каждое движение отточено до автоматизма.  За ним шли Газ и Алехандро. Они переглянулись и тихо что-то сказали друг другу. Почти не говорили. Возвращение казалось слишком лёгким, словно скинутым грузом, который не уместился в вещмешках. Они быстро разошлись по своим делам, словно стараясь не задерживаться в этом коротком промежутке между операцией и привычной базовой рутиной. Каждое движение было способом сбросить остатки напряжения. Соуп вышел сразу после них. Его шаги были широкими и резкими, с тяжестью человека, который ещё не вернулся в собственное тело. Он сразу направился к Лейле, быстро и молча, словно боясь задержаться. Положил ей руку на плечо. Не сказал ни слова. Этого и не требовалось. Жест был простым, но точным, как удар в грудь. Лейла на миг закрыла глаза, затаившись в этом прикосновении, будто там пряталась надежда, что всё обошлось. Эйприл отошла в сторону. Её задача — быть рядом с болью, а не с чувствами. В этот момент её взгляд заметил движение за спиной Соупа. Это был Гоуст. Он шёл медленно, словно преодолевая вязкость воздуха. Его шаги были ровными, вымеренными до абсурда, как будто он шёл по невидимой разметке. Он не смотрел ни на кого, ни на Прайса, ни на Эйприл, ни на Соупа. Его взгляд не искал ни цели, ни ответа, а был пустой точкой вперёд. Он подошёл к складу и коснулся металлической дверцы — легко, почти машинально. Но пальцы дрогнули. Слабое, едва заметное движение, которое Эйприл почувствовала, словно изменилось давление в воздухе. Остальные уже разошлись. Кто-то брал пустые носилки, кто-то переносил ящики, обсуждая что-то вполголоса. Возвращались в рутину — методично и почти старательно. Внутри этой слаженности чувствовалась усталость, сдержанная и плотная, как промокшая ткань.  Слишком много пришлось оставить за линией, и слишком мало можно было принести обратно. Один из солдат, чье имя она не знала,  подошёл с исцарапанным запястьем. Мелкая рана, больше царапина. Эйприл молча обработала её, наложила повязку. Он кивнул и ушёл, не встретившись с ней взглядом, будто стеснялся остаться целым. Позже, уже в тишине собственной комнаты, она долго сидела на краю кровати, глядя на ладони. Горячая вода в душе не смыла непонятную тревогу, и даже сменив полотенце на мягкую футболку и трикотажные штаны, она не почувствовала облегчения. Воздух в комнате был мёртвым и застойным. Эйприл села на стул, упершись лбом в колени. Когда через несколько минут ее так и не отпустило — встала, надела толстовку поверх одежды и вышла из комнаты в холодный коридор.

***

Столовая встретила её полумраком и запахом мелиссы, смешанным с едва уловимым ароматом подогретой еды. У окна, в тени, сидел Гоуст. Он будто вырос из темноты. Черная маска тускло поблёскивала в полумраке. Руки сцеплены, между пальцами — кружка. От неё поднимался лёгкий пар, как дым сигнальной ракеты. В его позе не было ни отдыха, ни усталости — он просто сидел, как будто ничего больше не оставалось делать. Почти неподвижный. Будто его оставили здесь, забыв забрать. Эйприл подошла не сразу. Она налила себе кофе — густой, жгучий — и только потом подошла к столу. Села напротив молча. Несколько секунд — только тишина. Он не посмотрел на неё, лишь слегка наклонил голову, как бы признавая её присутствие. — От тебя пахнет церковью, — вдруг сказал он.   Его голос был низким, чуть хрипловатым, как будто он давно не говорил.   — Это ладан. Он медленно поднял голову, его глаза за маской изучали её.   — Ты верующая? При твоей работе?   — Это просто гель для душа.   Он кивнул, как будто это объясняло всё.   Он снова опустил взгляд. Кружка в его руках казалась тяжёлой, хотя на самом деле была наполнена лишь наполовину. Пальцы сжаты плотно, почти до белых костяшек, как у человека, который держится за что-то привычное, лишь бы не отпустить ни на секунду. Чай больше не парил — только лёгкий аромат мелиссы в воздухе, чуть горький, как скошенные травы после дождя.  Столовая вокруг была пуста: редкие столы, блеклый свет от лампы под потолком, чуть подрагивающее пятно света на полу. Кофе в её стакане был обжигающим. Она сделала глоток, и горечь тут же ударила в нёбо, разбудив что-то внутри — не мысль, не ощущение, скорее остаточную способность замечать. Он не шевелился. Только глаза за прорезями маски медленно сместились в сторону, будто проверяя, осталась ли она на месте. Тишина вязкая. Отсутствие шума, отсутствие движений, слов, обязанностей, всего, что наполняло дни. Осталась только ночь и двое за столом. Он пил очень медленно. Одна рука слегка подрагивала. Едва заметно — если бы не её профессиональный взгляд, она бы даже не уловила. Но дрожь была: короткая, неустойчивая, как будто мышцы отказывались держать вес кружки. Пальцы сжимались, как в спазме. Она смотрела не прямо — краем взгляда, по отражению в тени его плеч, по нервному сокращению сухожилий. Это не была усталость. И не холод. Это было что-то другое, глубже, ближе к телу, к повреждённой плоти, которая не кричала, а замирала. — Тебя ранили? — тихо спросила она. Он чуть замер. Медленно поставил кружку на стол. Звук был глухим, обыденным, будто он ставил её туда не в ответ, а по привычке. — Ерунда, — сказал он наконец, не меняя интонации. Она наклонилась вперёд, положила локти на стол, не отрывая взгляда. Движение было очень спокойным. В нём не было ни сочувствия, ни интереса — только усталое, тихое упрямство. — Пошли в медпункт. Он не ответил сразу. Смотрел на стол, на собственные руки, будто решал, хватит ли сил. Или стоит ли того. Потом коротко выдохнул сквозь маску — не то чтобы сдался, скорее принял. Поднялся, движение было немного неуверенным, но без явной боли. Они шли молча. Воздух становился холоднее по мере приближения к медпункту, как будто сама боль отступала в эти стены. Он шагал медленно, чуть волоча ногу. В процедурной пахло спиртом. Он снял куртку, не торопясь, медленно отлепляя ткань с тела. Она пододвинула табурет, поставила на стерильный лоток инструменты. Его движения были точными, выверенными — как будто он знал, что будет дальше. Как будто не в первый раз. Когда он приподнял край футболки, кожа под ней оказалась туго натянутой. Рана начиналась чуть ниже рёбер и уходила в сторону живота — длинная, чуть изогнутая линия, прошитая толстыми, небрежными швами. Место вокруг было воспалено, покрасневшее, как будто тело отказывалось принимать чужую работу. — Кто это делал? — спросила она, уже зная ответ. — Полевой, — ответил он. — Слепил как мог. Не было времени. Она не ответила. Просто надела перчатки и взялась за инструменты.  Сначала антисептик — едкий запах резко ударил в нос. Затем пинцет. Она начала снимать швы медленно, по одному, чтобы не повредить ткани. Он не вздрагивал, лишь напрягал мышцы живота. Тишина была звенящей. Только звук металлических щипцов и её дыхание. Старые нитки отходили с трудом. Некоторые впились глубже, чем нужно. Она обрабатывала края, промывала перекисью, следила, чтобы не осталось воспалённого секрета. — Швы кривые, — сказала она негромко. — Если оставить, будет тянуть постоянно. А потом и болеть. Он не ответил. Только слегка сжал руку на своем колене. Она наложила новые стежки — ровные, плотные, аккуратные. Нить ложилась легко, податливо, как будто тело само принимало новую работу. Он не дернулся ни разу. Когда закончила, срезала остатки нитей, положила инструменты в контейнер для стерилизации и сняла перчатки. — Готово. Он поправил одежду молча. Движения были чуть осторожными, но уже не такими скованными. Она вытерла руки и открыла дверь. Они вышли вместе. Ночь была тёмной, безветренной. Где-то далеко скрипнула дверь, отозвавшись пустым эхом. Воздух казался плотным, как будто даже он знал, что всё сказано. Он стоял, не уходя сразу, как будто хотел что-то сказать, но передумал. Или не умел. — Спасибо, — тихо сказал он наконец. Она не ответила. Только кивнула. Он пошёл по коридору, не оборачиваясь. Его шаги становились всё тише, пока он не исчез. Она постояла ещё немного у двери, вглядываясь в пустоту. Только когда свет над головой дрогнул, мигнув торопливо и резко, будто подгонял, она наконец повернулась и пошла прочь.  В комнате было тихо, слишком тихо — и от этой тишины что-то внутри сжалось. Она стояла посреди пространства, которое казалось вдруг чужим, как будто за время её отсутствия стены успели забыть её шаги.  Сердце било глухо, будто в вате.  Никаких мыслей — только гул, напряжение под кожей, и странное чувство, что она забыла, как дышать.