последний прихожанин

незабудки, которые Чонвон сорвал в чужом дворе на прошлой неделе, увяли. он ничего не сделал для того, чтобы их спасти: не менял воду и не позволял им пустить корни, чтобы они разрослись. а лишь, всякий раз выходя на балкон, смотрел, как медленно они умирали, осыпаясь на гладкую поверхность стола, и засыхали под редким солнцем. и теперь он не сможет их засушить, оставив на память в любимых книгах. да и было бы о чём вспоминать, на самом деле: как он, потерянный шатался вдоль зданий, пытаясь найти покой? голубой, выцветая, напоминает пастель, а прикоснись Чонвон к лепесткам, они бы не начали кровить — там слишком сухо и слишком пусто, они давно уже неживые. а в его доме много воды, но он не находит в себе сил на попытку спасти соцветия. энергия не исходит от стен, как раньше, она не клубится в смятых простынях. если он ляжет в них, то утонет, оплетется влажным маревом из-под одеяла и навсегда исчезнет. где-то в пять утра он решает, что ему не нужен сон. застревая среди комнаты, Чонвон не может рассмотреть очертания стен, которые буравлит взглядом, и лишь отрывает заусеницу на мизинце, рассматривая собственные мысли. кровоточащие, жалкие, они без разбора ударяются о череп, пытаясь уйти от пожара. но так и сгорают там, пеплом оседая на плечи. желая стряхнуть его, Чонвон почему-то смахивает слёзы со своих щёк — наверное их хватит, чтобы наполнить кружку, в которой стоят незабудки. но он вытираю руки о свою спальную рубашку, испачканную в соке вишни, и думает: «Боже, как меня всё ещё носит эта земля». он плохое удобрение и, разложившись на чернозёме, обречет его на участь пустыни, слишком неплодородной даже для кактусов. мир не хочет удобрять им свою же землю и, может, солнце сожжёт его, как и уныло покосившиеся цветы на балконе. а пока он обопрется руками о молчание и отзеркалит на себя всю его суть, чтобы оно побежало по венам и едва прощупывалось тонким пунктиром пульса. на утро станет легче. обращаться к Богу никогда не было приятным. но с недавних пор Чонвон представляет на месте Господа беспорочные смоленые глаза на фоне сверкающих икон.

***

Римский рынок кипел жизнью даже ранним утром. воздух был густым от запахов спелых фруктов, жареного мяса и свежего хлеба. торговцы выкрикивали цены, ослики фыркали, таща телеги с товаром, а по углам кучковались уличные мальчишки, готовые за мелкую монету поднести покупки или указать дорогу. Чонвон шел не спеша, засунув руки в карманы вытертого камзола. он не был здесь покупателем – скорее наблюдателем, тенью, скользящей между прилавков. его взгляд скользнул по грушам, выставленным на продажу, но пальцы даже не потянулись к кошельку. деньги были на вино, а не на фрукты. — Чонвон! эй, Чонвон! голос звонкий, настойчивый. он обернулся и увидел рыжеволосого мальчишку лет двенадцати, который пробирался к нему сквозь толпу, размахивая рукой. — Франческо, — Чонвон хмыкнул. — опять без дела шляешься? мальчик подбежал, запыхавшийся, с лицом, испачканным в чем-то сладком. — я работаю! — обиженно заявил он, вытирая рот рукавом. — помогаю Дону Альберто разгружать бочки. — ага, и половину вина в рот тянете, пока хозяин не видит, — усмехнулся Чонвон. Франческо засмеялся, не отрицая. — ну и что? зато веселее. а ты чего такой мрачный? опять с матушкой поссорился? Чонвон нахмурился. — тебе какое дело? — да никакое, — мальчик пожал плечами. — просто вчера она опять спрашивала, где ты. говорила, что уже три дня не ночевал. Чонвон почувствовал, как в груди защемило. — и что ты сказал? — что ты, наверное, у друзей. или в таверне. — ага, друзей, — Чонвон фыркнул. — каких еще друзей? Франческо притих, потом неловко ковырнул ботинком камень. — ну… может, у тебя и правда есть кто-то? — нет. — ответ прозвучал резче, чем он хотел. тишина. где-то рядом торговец орал, что его персики — самые сочные в Риме. — ладно, — Франческо вдруг оживился. — тогда пойдем со мной! Дон Альберто даст нам по кружке, если поможем с бочками. Чонвон взглянул на него, потом на рынок, на людей, на солнце, которое уже начинало припекать. — не сегодня. он повернулся, чтобы уйти, но мальчик догнал его, схватив за рукав. — Чонвон, а правда, что ты ходишь в ту церковь у фонтана на площади? Чонвон замер. — кто тебе сказал? — да все говорят. говорят, ты там исповедуешься. — Франческо захихикал. — ты? исповедуешься? Чонвон резко дернул руку. — заткнись. — ой, да ладно! — мальчик не сдавался. — может, тебе там нравится кто? может, эта монашка с рыжими… — я сказал, заткнись! голос Чонвона прозвучал так резко, что Франческо отпрянул. на секунду стало тихо. потом мальчик надул губы. — ладно, ладно. не кипятись. Чонвон уже хотел уйти, но вдруг Франческо крикнул ему вслед: — только смотри, не влюбись в попа! а то матушка тебя точно прибьет! Чонвон не обернулся. но щеки его горели. а в голове — проклятый образ. черной сутаны. темных глаз. и пальцев, сжимающих крест так крепко, будто он пытается его сломать.

***

за поволокой не видно звёзд. может, они для Чонвона навсегда угасли? чувство отчуждённости ползёт по костяным плечам, вдоль рук и туловища, прячась под коленными чашечками. кости окутывает стекловолокном — и теперь ему известно, каково это: чувствовать себя чужим в своём теле. и холод не страшен так, как капля дождя, упавшая в горький кофе. он на вкус — земля, по онемевшему языку — кислотой, она заполняет рот, вынуждая поперхнуться. в разошедшейся ряби он пытается разглядеть луну, и всплывает, по колено стоя в мелководье. руки давно окоченели, но одеревенелыми пальцами он всё равно чувствует, как дно размякло, а значит — много времени прошло. много, но недостаточно, чтобы разучиться говорить. только кажется, что он и этого теперь не умеет. ночью тишина лопает барабанные перепонки, только ветер шевелил листья плюща, обвивавшего святые стены. зачем он здесь находится? ведь уставшие глаза не встретят рассвета — небо заволокло грузной и серой смолью. и когда ты не спишь третьи сутки, завтра никогда не наступает. и отдых. и забвение тоже. но мысли становятся медленнее, тягуче капая из ушей. мозг плавится: ему бы спрятаться в мешках под глазами, а не стекать по онемевшим рукам, падая на кусок мертвой почвы у ног. на улице не пахнет дождём и сиренью, Чонвон вдыхает через рот — такова ли на вкус пустота? если он её проглотит, то сможет ли разогнать сквозняк в подреберьях? там что-то скрипит, и натужно ворочаются шестерёнки, но с губ спадает лишь обречённый вздох. слова так и не рождаются и вены больше не греют. по ним не бегут хрусталики сахара, а только мелкое крошево стекла. он всё ждет, когда оно остановит его сердце, колотящее из последних сил. и скула эта так не вовремя начинает ныть, но прикосновение к ней не спасает. оно, стало быть, для кого-то другого. Чонвон опускает взгляд с позолоченных купалов на свое отражение в воде фонтана—искаженное и дрожащее. луна висела низко, зацепившись за шпиль колокольни, и серебристый свет лился на каменные плиты, превращая тени в изломанные силуэты. он не знал, зачем пришел сюда. просто ноги сами принесли его к этим стенам, как будто в них была какая-то проклятая сила. — эй, красотка… голос прозвучал неожиданно — хриплый, пропитанный перегаром. Чонвон обернулся и увидел коренастого мужчину, шатающегося в двух шагах от него. тот прищурился, разглядывая его в лунном свете. — чего одна бродишь, а? Чонвон нахмурился. — отвали. но пьяница уже подходил ближе, ухмыляясь. — ого, какая строптивая… — он протянул руку, пытаясь схватить Чонвона за подбородок. — давай-ка посмотрим, что у нас тут… Чонвон резко отпрянул, но спина уперлась в стену. — я не девка, идиот! пьяница захохотал. — да ладно, в темноте-то не разберешь… — его пальцы вцепились в рукав Чонвона. — все равно красивая… тошнота подкатила к горлу. Чонвон рванулся, но пьяница был сильнее. — отпусти, ублюдок! — а ну не дергайся! грязные пальцы впились в его плечо, дыхание, пропитанное вином, обожгло лицо. — помогите! к черту, кто-нибудь! крик сорвался сам собой — резкий, почти детский. шум, крики, пьяный хрип — все смешалось в кровавом тумане. в горло будто насыпали стекла. если сглотнуть его, по щекам польются жгучие слезы. только не они. — отойди от него. голос. твердый. громовой. пьяница обернулся и замер. Джей стоял в проеме боковой двери, освещенный лунным светом: без сутаны. только просторная рубаха, запахнутая наспех, открывающая ключицы. без четок. пустые руки, сжатые в кулаки. без маски святоши. только глаза — темные, как грех, и горящие, как гнев. но со сверкающим крестом на груди. пьяница фыркнул. — о, монах вышел поиграть в героя? Джей не ответил. он просто шагнул вперед — быстро, без лишних слов. одним движением он отшвырнул пьяницу, встав между ним и Чонвоном. — уходи. сейчас же. тот забормотал что-то невнятное, но, встретив взгляд Джея, поспешно отполз и, спотыкаясь, исчез в темноте. тишина. только тяжелое дыхание Чонвона. и… сердце. бьющееся так громко, что казалось — его слышно даже в этой тишине. мужчина медленно повернулся. — ты… голос его дрогнул. — ты в порядке? и прежде чем осознать, что делает, он протянул руку, почти касаясь плеча Чонвона. — Господи, ты дрожишь… Чонвон вздрогнул, будто от ожога. — не тронь меня! — вырвалось резко, почти злобно. — и хватит уже с этим «Господи»! Джей отпрянул, словно его ударили. рука повисла в воздухе, потом медленно опустилась. молчание. Чонвон вдруг почувствовал стыд. он не хотел кричать. но эти слова… это проклятье. он ненавидел их. ненавидел, как ненавидел церковь, молитвы, этот взгляд — будто он какой-то несчастный, будто его нужно спасать. но когда он поднял глаза и увидел лицо Джея — растерянное, почти потерянное — что-то внутри сжалось. — …прости. слово вырвалось само. тихо. искренне. Джей замер. он впервые видел Чонвона таким: без насмешки. без язвительной ухмылки. без маски. просто мальчишка. потерянный. сломленный. настоящий. луна освещала его лицо — ссадину на щеке, тень ресниц, дрожь в уголках губ. Джей не смог отвести взгляд. тишина повисла между ними, тяжелая и звенящая, будто само небо затаило дыхание. мужчина стоял, не смея пошевелиться, его пальцы все еще дрожали от прикосновения к Чонвону, а в груди что-то сжималось так больно, что дыхание перехватывало. — я... не мил тебе? — его голос прозвучал тише шепота, сдавленный, будто эти слова рвали ему горло изнутри. — прости. Чонвон не ответил сразу. он смотрел на Джея — долго, пристально, словно пытаясь запомнить каждую черточку его лица, каждый лучик света, дрожащий в его темных глазах, в которых, казалось, отражались все звезды этой ночи. в его глазах он видел звезды, которых не мог разглядеть на небе. в этом взгляде было что-то окончательное, словно он уже знал, что больше не увидит его никогда. и тогда, внезапно, резко, словно сорвавшись с цепи, Чонвон шагнул вперед, схватил Джея за воротник спальной рубахи и притянул к себе. их губы столкнулись грубо, почти болезненно — это был не поцелуй, а что-то другое: отчаянное, беспорядочное, полное ярости и боли. горячее дыхание, дрожь рук, вкус соли — то ли слез, то ли пота. Джей не успел даже опомниться, как Чонвон уже отстранился, его глаза блестели в темноте, губы слегка приоткрыты, будто он хотел что-то сказать, но передумал. он развернулся и ушел. быстро. без оглядки. не оставив ни слова, ни объяснений, ни шанса догнать. а Джей остался стоять у церковной стены, касаясь пальцами своих губ, на которых еще горел след того поцелуя — мимолетного, как падающая звезда, и такого же невозвратного. где-то вдали завыл ветер, и колокол пробил полночь. но Джей уже не слышал ни звука. утром сестры обнаружат у фонтана капли крови и пару стеклянных бутылок, плавающих в фонтане. Джей не скажет ни слова, наблюдая за встревоженными сестрами, за спиной сжимая пальцы до белых отметин полумесяцев на внутренней стороне ладони. стекло.

***

Джей проснулся с сухим ртом и тяжестью в груди, будто всю ночь на нем лежал камень. сквозь узкое окно кельи пробивался серый свет — дождь собирался, но еще не начался. он сел на кровати, провел ладонью по лицу, и тут же перед глазами встало то лицо — бледное, с перекошенной усмешкой, с глазами, в которых читался не страх, а что-то худшее. стыд. «Господи, прости меня...» но молитва застряла в горле. он одевался наспех, путая шнурки на ботинках, и все время прислушивался — вдруг за дверью послышатся шаги, вдруг тот голос, насмешливый и резкий, спросит: «что, святой отец, опять не спится?» но за дверью была только тишина. совсем скоро церковь наполнилась прихожанами, но Джей видел только пустоту. его взгляд скользил по рядам, выискивая его — темные волосы, небрежно откинутые со лба, привычную позу с разваленной посадкой, будто он сидел не в храме, а в таверне. но Чонвона не было. «может, он болен? может, тот пьяница все-таки...» мысль ударила, как нож под ребро. он резко отвернулся, сжав молитвенник так, что корешок затрещал. «не думай о нем. не смей думать.» но чем сильнее он запрещал себе, тем ярче всплывали воспоминания: как Чонвон дрожал, когда священник дотронулся до его плеча. как его голос сорвался на крик. как он потом стоял, опустив глаза, вдруг ставший маленьким, почти беззащитным. его губы. Джей почувствовал, как по спине пробежали мурашки. он попытался сосредоточиться на службе, но слова молитвы путались, а ладони стали влажными. когда он поднял чашу для причастия, металл вдруг показался ему слишком горячим, будто он держал в руках не серебро, а раскаленный уголь. он метался по церкви, как затравленный зверь: перемыл уже чистые подсвечники, пока пальцы не покраснели от горячей воды. переписал список треб три раза, потому что в первый раз дрожащая рука вывела не «Анна Михайловна», а «Анна Чон», и он в ужасе разорвал лист. заперся в исповедальне, но вместо слов отпущения грехов в голове звучал только тот проклятый голос: «а если я откушу тебя вместо него?» когда сестра застала его в библиотеке за бессмысленным перекладыванием книг, она только покачала головой: — вы сегодня странный, отец. — просто... много работы, — Джей потупился, чувствуя, как горят уши. она посмотрела на него слишком долго, потом положила руку ему на плечо. — если вам нужна помощь... пальцы сжались чуть сильнее, чем нужно. мужчина резко дернулся, будто его обожгли. — нет! то есть... я справлюсь. он вырвался и почти побежал к выходу, чувствуя, как бьется сердце — часто, громко, как будто хочет вырваться из груди. ночью в келье было душно. Джей ворочался на жесткой кровати, кусал губы до крови, вцеплялся в простыню, будто она могла удержать его от безумия. а за стеной... тишина. такая громкая, что от нее звенело в ушах. он зажмурился, но перед глазами снова встало то лицо — без ухмылки, без маски, просто... Чонвон. и тогда Джей понял — он проиграл. завтра он снова будет искать его в толпе. снова будет ждать. снова будет ненавидеть себя за это. но остановиться уже не сможет.

***

человеческий порок отождествляет его чувства. что для тебя есть грех? опустошить бутылку вина или содрогаться от тонких пальцев в его зеве? бессознательное — как нечто иное, о чем никогда не принято замолвить слово. ты грешен, грязен, убог — а свободен ли? и пусть тебя околдовывают чьи-то ноги, что водят щекотно по ланитам, нежели ты будешь олицетворением строки греха. выходи из комнаты и совершай ошибку. не запирайся в своем футляре. но измазоленные руки снова дрожат, губы шепчут бессвязные слова, вспоминая молитвы на всех языках. судорожно вцепившись в край алтаря, только бы не рухнуть. почувствовать жар его пальцев, некогда касавшихся этой поверхности. а если уж провалиться, то под землю, где мрак поглотит отчаянные трепыхания, а молчаливая пустота станет единственным утешением.

***

светлое воскресенье в Риме — не редкость. святой день, как говорит его матушка. и пустая церковь. тишина. солнечные лучи, просачивающиеся сквозь витражи, рисовали на каменном полу разноцветные блики. Чонвон стоял в дверях, задерживая дыхание, будто боялся, что даже звук его шагов нарушит эту непривычную святость. он не молился. не перекрестился. просто вошел, как входил всегда — с вызовом, с усмешкой, с притворной небрежностью. церковь была пуста. утреннее солнце, пробиваясь сквозь витражи, раскладывало по полу разноцветные блики, но он не обратил на это внимания. его пальцы привычно скользнули по полированной поверхности иконы, но сегодня прикосновение к холодному дереву почему-то обожгло кожу. он замер, вдруг осознав, что ищет глазами в полумраке только одного человека. за эти две недели отсутствия Чонвон представлял их встречу сотни раз. думал, что войдет с привычной насмешкой, что скажет что-то колкое, что заставит Джея снова сжать кулаки и отвернуться. но сейчас, стоя в пустом зале, он чувствовал только странную тяжесть в груди — будто нес сюда что-то хрупкое и опасное, что могло разбиться от одного неверного слова. шаги раздались за его спиной — ровные, размеренные, слишком знакомые. Чонвон не обернулся сразу, давая себе секунду, чтобы стереть с лица все лишнее. — ты вернулся, — голос Джея звучал тихо, но в нем не было ни осуждения, ни гнева. только усталость. и что-то еще — что-то, от чего у Чонвона перехватило дыхание. когда он наконец повернулся, то увидел, что Джей изменился за эти недели. он был бледнее обычного, с темными кругами под глазами, будто не спал ночами. его обычно аккуратно подстриженные волосы слегка растрепались, а губы были сжаты в тонкую линию. но больше всего Чонвона поразили его глаза — в них не было привычной строгости, только какая-то глубокая, невысказанная мука. — ну, святой отец, — Чонвон заставил себя ухмыльнуться, но улыбка получилась кривой, — скучал? Джей не ответил на колкость. он просто смотрел — так пристально, так внимательно, будто пытался запомнить каждую черточку его лица. в этом взгляде было что-то такое, от чего у Чонвона похолодели пальцы. — ты... — Джей сделал шаг вперед, потом резко остановился, будто вспомнив, кто они и где находятся. — ты в порядке? глупый вопрос. они оба знали, что нет. ни он, ни Джей не были «в порядке» уже давно. но Чонвон все равно пожал плечами, изображая привычную небрежность: — жив-здоров. не переживай за такого грешника, святой отец. тишина между ними стала густой, как церковный ладан. Джей стоял, сжимая и разжимая кулаки, будто боролся с самим собой. капли дождя застучали по витражам, наполняя пространство между ними странной музыкой. — я... — голос Джея сорвался, — я думал, ты больше не придешь. в этих словах было столько незамаскированной боли, что Чонвон не выдержал и отвернулся. ему вдруг стало страшно — страшно, что Джей увидит, как дрожат его руки, как губы сами собой складываются в совсем не насмешливую гримасу. — ну вот, — он с трудом выдавил из себя, — ошибались, святой отец. даже такие, как вы, иногда ошибаются. но шутка не удалась. голос предательски дрогнул на последнем слове. Джей вдруг резко шагнул вперед, сократив расстояние между ними до минимума. его рука непроизвольно потянулась к Чонвону, но замерла в воздухе, так и не коснувшись. — прости, — прошептал он, и в этом слове было столько смыслов, что Чонвону стало физически больно. за что? за то, что не спас его тогда ночью? за то, что ждал все эти дни? за то, что сейчас стоит здесь, с глазами, полными чего-то такого, о чем нельзя говорить вслух? Чонвон засмеялся, но смех звучал фальшиво даже в его собственных ушах. — да брось ты, — он махнул рукой, — что ты извиняешься, будто... голос снова предал его. они стояли так близко, что Чонвон чувствовал тепло, исходящее от Джея, слышал его неровное дыхание. колокол внезапно возвестил начало службы, заставив обоих вздрогнуть. Джей отпрянул, будто ошпаренный, его лицо снова стало строгим и отстраненным. — мне... надо идти, — пробормотал он, уже отворачиваясь. Чонвон кивнул, сжимая зубы так сильно, что аж заболела челюсть. — конечно. служба ждет. но когда Джей уже сделал несколько шагов, Чонвон не выдержал. — Джей! тот обернулся, отпуская измученные края одежд. и в его глазах вспыхнула какая-то безумная надежда, детская, сверкающая. — да? Чонвон сглотнул ком в горле. — ничего. забыл. ложь. грубая и очевидная. но правду он не мог сказать — не здесь, не сейчас, не в этом месте, где каждый камень освящен, а стены видели столько покаяний. Джей смотрел на него еще мгновение, и Чонвону показалось, что тот все понял. понял без слов. потом он медленно кивнул и ушел, оставив Чонвона одного под взглядами каменных святых. дождь за окном усиливался. Чонвон стоял, глядя на то место, где только что был Джей, и чувствовал, как что-то горячее и невыносимое подкатывает к горлу. впервые за долгое время он не чувствовал себя одиноким. и это было страшнее всего. он впервые назвал святого отца по имени. они никогда не говорили друг другу своих имен.

***

вся его боль заточена в шрамах. уродливая белоснежность на животе, раскаты грома на коленях, странная отметина про его греховность на среднем пальце — напоминание о жизни под коленом. Чонвон всегда без прекрытого интереса рассматривает шрамы под бровью, белесные полосы на конечностях, с восхищением раздумывает над появлением новых. с упоением разгадывает их природу. с раздражением замечая косые взгляды и стыдливые глаза матери, опущенные в пол. его полотно жизни исписано, оно неидеально. в его неидеальности кроется очаровательность. шрамы — безжизненное напоминание о жизни. без шрамов неинтересно, без шрамов бессмысленно, без шрамов безжизненно. он ринулся ко входу, спотыкаясь о порог. плевать на дождь, что точно булыжниками падает ему на плечи. так же и плевать на мелкое крошево стекла под ногами. и на кровавые следы, которые он оставляет за собой, тоже плевать. не вернется. он больше не вернется.

***

к вечеру дождь усилился, напоминая град. ни одного луча не видать сквозь пелену густых туч.

последний прихожанин ушел, бормоча благодарности, и Джей закрыл за ним тяжелые дубовые двери, на мгновение прислонившись лбом к прохладному дереву. весь день он чувствовал себя как натянутая струна — каждое движение, каждое слово давалось с усилием, будто под кожей что-то жгло изнутри. он вздохнул, потушил свечи и уже собирался уходить, когда через витраж мелькнул знакомый силуэт. Чонвон стоял посреди площади, один, под проливным дождем, даже не пытаясь укрыться. вода стекала с его темных волос, с подбородка, с кончиков пальцев, и он не шевелился, будто окаменел. Джей замер, сердце вдруг забилось так сильно, что в висках застучало. без раздумий он распахнул дверь и выбежал наружу, не обращая внимания на то, что сам промокает насквозь. — Чонвон! — его голос прозвучал резко, почти испуганно. — ты с ума сошел? что ты здесь делаешь? тот медленно повернулся. лицо его было бледным, губы посинели от холода, но в глазах — все та же насмешливая искорка, которая сводила Джея с ума. — а, святой отец, — Чонвон ухмыльнулся, но улыбка получилась кривой. — решил спасать меня опять? Джей стиснул зубы, но не поддался на провокацию. — зайди внутрь. ты промок до нитки. — ой, а разве мне можно? — Чонвон сделал шаг вперед, и вода хлюпнула в его сапогах. — вдруг я оскверню святое место? — хватит, — Джей резко схватил его за руку, почувствовав, как та дрожит под пальцами. — идем. он потянул его за собой, но Чонвон неожиданно вырвался. — подожди. — голос его звучал странно — не насмешливо, не зло, а... будто он сам не знал, что хочет сказать. — я хочу спросить тебя кое-что. дождь лил сильнее, превращая его слова в нечто хрупкое, едва слышное. — спрашивай потом, внутри, — Джей попытался снова ухватить его за рукав, но Чонвон отстранился. — нет. сейчас. он посмотрел прямо на Джея, и в его взгляде было что-то такое, от чего у того перехватило дыхание. — ты... — Чонвон сделал паузу, будто собираясь с мыслями. — ты когда-нибудь чувствовал вожделение к мужчине? мир вокруг будто остановился. дождь, время, даже собственное сердце — все замерло. Джей стоял, не в силах пошевелиться, не в силах ответить. — ну? — Чонвон наклонил голову набок, и капли дождя скатились по его щеке, будто слезы. — хоть раз? Джей открыл рот, но слова застряли в горле. он хотел сказать «нет». должен был. но... — я... — голос его сорвался. Чонвон наблюдал за ним, и вдруг его насмешливое выражение сменилось чем-то другим — пониманием? жалостью? — ладно, — он махнул рукой и повернулся, будто собираясь уйти. — неважно. но Джей вдруг схватил его за запястье. — да. тишина. даже дождь будто притих. Чонвон медленно обернулся, глаза расширились. — что? — да, — Джей выдохнул, и это слово, наконец сорвавшееся, будто обожгло ему губы. — чувствовал. они стояли так, промокшие до нитки, дрожащие, и в воздухе между ними висело что-то невысказанное, но теперь уже — неизбежное. Чонвон первым нарушил молчание. — и что ты с этим делаешь, святой отец? Джей не ответил. он просто сжал его запястье чуть сильнее, и в этом прикосновении было столько отчаяния, столько запретной правды, что Чонвон вдруг перестал улыбаться. — идем, — прошептал Джей. — пока нас не увидели. и на этот раз Чонвон позволил себя увести. они прошли вглубь церкви, стараясь ступать как можно тише. было поздно, и пастор, скорее всего, уже находился в своей келье, но сестры могли в любой момент выйти проверить, все ли в порядке. Джей шел впереди, сердце его бешено колотилось, а в ушах стоял навязчивый звон — будто он совершал что-то непоправимое. Чонвон следовал за ним, его шаги были легкими, почти беззвучными, но Джей чувствовал его присутствие за спиной так остро, будто тот касался его пальцами. подсобка была маленькой и тесной, заставленной полками с церковной утварью и священными книгами. в углу стояла узкая кровать Джея, аккуратно застеленная, а на стене висел простой деревянный крест. воздух здесь пах воском, ладаном и чем-то еще — чем-то сугубо личным, что принадлежало только Джейу. — садись, — прошептал Джей, указывая на кровать, и тут же пожалел о своих словах. мысль о том, что Чонвон будет сидеть на его постели, заставила кровь прилить к лицу. Чонвон, казалось, заметил его замешательство, потому что уголки его губ дрогнули в едва уловимой усмешке. — какой гостеприимный хозяин, — пробормотал он, но сел, развалившись с преувеличенной небрежностью, будто демонстративно нарушая все возможные правила приличия. Джей отвернулся, чтобы скрыть охватившее его смущение, и начал рыться в небольшом сундуке у стены. — вот, — он протянул Чонвону сложенную спальную рубаху из простого льна. — переоденься, пока не простудился. Чонвон взял одежду, но не спешил двигаться. вместо этого он поднял глаза на Джея, и в его взгляде вспыхнул знакомый огонек насмешки. — хочешь увидеть меня обнаженным, святой отец? — спросил он, нарочито медленно проводя пальцами по краю рубахи. Джей чуть не поперхнулся собственным дыханием. — не говори глупостей! — его голос прозвучал резче, чем он планировал. — я просто... не хочу, чтобы ты заболел. — о, как трогательно, — Чонвон закатил глаза, но все же встал и начал расстегивать свой мокрый пиджак. Джей резко отвернулся, уставившись в стену так состредоточенно, будто пытался прожечь в ней взглядом дыру. он слышал, как ткань шуршит, как капли воды падают на деревянный пол, как Чонвон негромко вздыхает. каждый звук обжигал его кожу, заставляя сердце биться все быстрее. — ну что, можно обернуться? — раздался голос Чонвона, уже гораздо ближе, чем Джей ожидал. он медленно повернулся и замер. рубаха сидела на Чонвоне мешковато, обнажая ключицы и часть груди. мокрые волосы были растрепаны, а на щеках играл легкий румянец — то ли от холода, то ли от чего-то еще. он выглядел... Джей резко оборвал эту мысль. — теперь я больше похож на праведника? — спросил Чонвон, разводя руками. — да, — Джей сглотнул. — теперь ты хотя бы не дрожишь. — о, а ты заметил, что я дрожал? — Чонвон поднял бровь. — как внимательно ты за мной наблюдаешь, святой отец. Джей чувствовал, как жар разливается по его лицу. он должен был что-то сказать, как-то защититься от этих колкостей, но слова застревали в горле. вместо этого он невольно задержал взгляд на капле воды, скатившейся по шее Чонвона и исчезнувшей под воротником рубахи. тишина в комнате стала густой, напряженной. Чонвон первым нарушил ее. — ну и что теперь? — спросил он тихо, и в его голосе внезапно не осталось ни следа насмешки. Джей не знал ответа. он не знал, что будет дальше. но в этот момент он понимал одно — что уже не сможет убежать. тишина в подсобке была густой, почти осязаемой, пропитанной запахом старого дерева, воска и чего-то еще — чего-то личного, интимного, что принадлежало только этому месту, только этому моменту. воздух между ними казался наэлектризованным, будто перед грозой, и каждый вдох обжигал легкие. Джей стоял, не в силах пошевелиться, чувствуя, как его собственное тело предательски реагирует на близость Чонвона, на его полураскрытую рубаху, на мокрые волосы, прилипшие ко лбу, на этот взгляд — насмешливый, но в то же время невероятно серьезный. Чонвон не отводил глаз. его пальцы медленно скользнули по краю рубахи, будто неосознанно играя с тканью, и в этом движении было что-то настолько откровенное, что у Джея перехватило дыхание. — разве не каждый мужчина в наше время, когда чувствует больше дозволенного к другому, обращается к Богу? — Чонвон произнес это тихо, почти шепотом, но каждое слово прозвучало так четко, будто было выгравировано в сознании Джея. Джей не ответил. он не мог. его губы вдруг стали сухими, язык будто прилип к нёбу. он видел, как глаза Чонвона сверкнули в полумраке — не насмешливо, не зло, а с чем-то другим, с чем-то таким, что заставило кровь быстрее бежать по венам. он должен был остановить это. сейчас. пока не стало слишком поздно. но вместо этого он сделал шаг вперед. Чонвон не отпрянул. наоборот — его губы слегка приоткрылись, а взгляд стал еще темнее, еще глубже. — Джей... — он произнес его имя впервые без насмешки, без издевки, просто — тихо, почти с мольбой. и этого было достаточно. Джей не помнил, кто из них двинулся первым. возможно, они сошлись одновременно, как две волны, наконец разбивающиеся друг о друга. его руки сами нашли Чонвона, впились в его плечи, притянули ближе, и вдруг между ними не осталось ни расстояния, ни запретов, ни разума — только жар, только губы, только это невероятное, невыносимое чувство, от которого мир вокруг перестал существовать. Чонвон ответил на поцелуй с той же яростью, с той же жаждой, его пальцы впились в волосы Джея, притягивая его еще ближе, будто боясь, что тот исчезнет. их дыхание смешалось, тела прижались друг к другу, и в этот момент Джей понял — он уже не может остановиться. не хочет. это было грехом. это было запрещено. но в ту секунду это было единственно возможной правдой. когда они наконец разъединились, оба дрожали. Чонвон смотрел на лицо напротив широко раскрытыми глазами, его губы были слегка припухшими, а на щеках горел румянец. — вот черт... — прошептал он, и в его голосе звучало что-то между ужасом и восторгом. Джей не знал, что сказать. он должен был раскаяться. должен был оттолкнуть Чонвона, упасть на колени и молиться о прощении. но вместо этого он снова потянулся к нему. потому что впервые за долгие годы он чувствовал себя живым. и это было страшнее любого наказания. Джей едва успел осознать, что происходит, когда Чонвон внезапно навалился на него всей тяжестью своего тела, отбросив в сторону последние остатки притворной небрежности. его руки, еще недавно дрожащие от холода, теперь горели, как раскаленное железо, впиваясь в чужие плечи с такой силой, что тот на мгновение потерял равновесие. спина ударилась о жесткую кровать, и в следующий миг Чонвон уже был над ним — его дыхание горячее и прерывистое, глаза темные, почти черные от расширившихся зрачков, а губы, только что целовавшие его с такой яростью, теперь были слегка приоткрыты, словно он хотел что-то сказать, но слова застревали где-то глубоко внутри. Джей попытался оттолкнуть его, но его сопротивление было слабым, почти формальным — пальцы сжались на мокрой ткани рубахи Чонвона, но не отталкивали, а скорее притягивали его ближе, будто тело отказывалось слушаться разума. — стой… — его голос звучал хрипло, почти чужим. — мы не должны… — должны, не должны… — Чонвон прошептал прямо в его губы, и в его голосе не осталось ни капли насмешки, только чистая, неразбавленная жажда. — ты же сам этого хочешь. и Джей не мог отрицать. он хотел. Боже, как он хотел. Чонвон снова наклонился, и на этот раз его поцелуй был еще более требовательным, еще более властным. его язык скользнул по губам Джея, заставляя того содрогнуться всем телом, а пальцы запутались в его волосах, держа так крепко, что боль смешалась с удовольствием, создавая странную, опьяняющую смесь. святой отец больше не сопротивлялся. он обхватил Чонвона за талию, перевернул их так, чтобы оказаться сверху, и теперь уже его губы искали кожу на шее Чонвона, его зубы слегка сжимали нежную кожу под ухом, заставляя того застонать. — да… — Чонвон выгнулся под ним, его руки скользнули под рубаху Джея, исследуя каждый мускул, каждый шрам, каждую дрожь, которую он вызывал своими прикосновениями. они больше не думали о грехе. они больше не думали о последствиях. был только этот момент — жаркий, запретный, невероятно правдивый. и когда Чонвон наконец сбросил с себя рубаху, обнажив бледную кожу, покрытую каплями пота, Джей понял, что уже не может остановиться. его губы опустились на его ключицу, затем ниже, оставляя влажные следы по горячей коже, а пальцы дрожали, расстегивая пояс на его брюках. — Джей… — Чонвон прошептал его имя, и в этом слове было столько откровенного желания, что у того потемнело в глазах. они больше не говорили. они больше не могли. были только прикосновения, только стоны, только жар, который разливался по телу, сжигая все запреты, все страхи, все сомнения. и когда наконец их тела слились в одном движении, Джей почувствовал, как что-то внутри него разрывается и собирается заново — уже навсегда измененное, уже никогда не прежнее. а Чонвон притянул его ближе, обхватив ногами за талию, и прошептал прямо в губы: — теперь ты мой, святой отец. и Джей не стал спорить. потому что это была правда. Чонвон выгнулся под ним, его смех прозвучал хрипло и вызывающе, когда пальцы Джея впились в его бедра, оставляя красные отметины на бледной коже. — какой же ты ненасытный, святоша, — прошептал он, запрокидывая голову, когда губы мужчины скользнули по его шее, оставляя влажные следы, которые тут же охлаждались на вечернем воздухе. Джей не ответил — он уже не мог говорить, не мог думать, его разум был заполнен только этим: запахом кожи Чонвона, смешанным с дождем и потом, звуком его прерывистого дыхания, тем, как его тело изгибалось под его прикосновениями, будто моля либо остановиться, либо продолжить. — ты же должен был сопротивляться, — Чонвон приподнялся на локтях, его губы искривились в привычной насмешке, но глаза горели чем-то диким, неконтролируемым. — где же твои молитвы? где твои угрызения совести? Джей прикусил его плечо, заставив того резко вдохнуть, и почувствовал, как под его губами дрожит тело. — заткнись, — прошептал он, и его голос звучал хрипло, почти зверино. Чонвон рассмеялся, но смех тут же превратился в стон, когда Джей провел языком по его ореолу, заставляя того выгнуться еще сильнее. — о, так вот какой ты на самом деле, — он запустил пальцы в волосы Джея, сжимая их в кулак и притягивая его лицо ближе. — а я-то думал, святые не умеют так... грешить. Джей больше не хотел быть святым. он хотел только этого — этого жара, этой боли, этого неконтролируемого желания, которое разрывало его изнутри. его рука скользнула между их тел, обхватывая Чонвона, заставляя того застонать, а губы прижались к его уху. — ты сам этого хотел, — прошептал он, чувствуя, как под его пальцами пульсирует живое, горячее доказательство того, насколько Чонвон его желает. — да, — Чонвон выдохнул, его ноги обвились вокруг бедер Джея, притягивая его ближе. — и я до сих пор хочу. больше слов не было. были только движения — резкие, неистовые, будто они пытались слиться в одно, забыть, кто они, где они, что это значит. Чонвон кусал губы, стараясь заглушить стоны, но Джей не давал ему молчать — его пальцы впивались в кожу, его губы ловили каждый звук, каждый вздох, превращая их в топливо для своей собственной жажды. когда волна наконец накрыла их, Чонвон впился пальцами в спину Джея, оставляя на ней царапины, а его имя сорвалось с губ, громкое, неконтролируемое, как молитва, обращенная не к Богу, а к чему-то гораздо более древнему, гораздо более запретному. Джей прижал лоб к его плечу, чувствуя, как его тело дрожит в последних судорогах удовольствия, и в этот момент он понял одну простую истину: он потерян. навсегда. и даже мысли о раскаянии не приходило. только когда их дыхание немного успокоилось, Чонвон повернул голову, его губы снова искривились в усмешке, но в глазах читалось что-то странное — что-то почти нежное. — ну что, святой отец, — прошептал он, проводя пальцем по груди Джея. — теперь ты точно попадешь в ад.

***

      

«мы занимаемся любовью в луже крови до тех пор, пока моё тело не остывает.»

тишина. она повисла в келье густым, почти осязаемым покрывалом, сквозь которое пробивалось лишь прерывистое дыхание двух людей, лежащих рядом на узкой кровати. тела их, еще не остывшие от страсти, соприкасались в темноте, но мысли уже разбегались в разные стороны, как испуганные звери. Джей лежал на спине, уставившись в потолок, где колеблющийся свет свечи рисовал причудливые тени. его пальцы медленно сжимали простыню, словно он пытался ухватиться за что-то реальное, за что-то, что могло бы вернуть его в мир, где он все еще был священником, где грех не пах так сладко. Чонвон лежал на боку, спиной к нему, его плечи были напряжены, а взгляд, если бы Джей мог его видеть, уставился бы в стену с таким же недоумением, с каким человек смотрит на руины после бури. он чувствовал, как капли пота медленно скатываются по его спине, как сердце все еще бешено колотится, но это уже не было приятным. это было... пугающим. — ты... — начал Джей, но голос его сорвался, став чужим даже для его собственных ушей. — не говори, — Чонвон перебил его резко, словно боялся, что любое слово сейчас разрушит хрупкое равновесие между ними. они лежали так, каждый в своих мыслях, каждый в своем аду. Джей думал о том, как легко он предал все, во что верил. Чонвон — о том, как сильно он ненавидел себя за то, что втянул его в это. за окном завыл ветер, и пламя свечи дрогнуло, отбрасывая на стены их силуэты — сплетенные, но уже такие далекие. Чонвон первым нарушил молчание. он сел на край кровати, его спина, покрытая царапинами от ногтей Джея, казалась особенно уязвимой в этом свете. — это была ошибка, — сказал он, но в его голосе не было ни злости, ни насмешки. только усталость. Джей не ответил. он знал, что Чонвон прав. но знал и то, что если бы время повернулось вспять, он бы снова сделал тот же выбор. парень встал, его силуэт скользнул по комнате, подбирая разбросанную одежду. он одевался молча, не глядя на Джея, будто боялся, что один взгляд разрушит его решимость. — я ухожу, — сказал он, уже стоя в дверях. Джей хотел остановить его. хотел сказать что-то — что угодно. встать на колени. но слова застряли в горле. дверь закрылась с тихим щелчком. а Джей остался лежать в темноте, слушая, как его собственное сердце медленно разбивается на осколки. где-то вдали пробил колокол. начался новый день. но для него все только что закончилось.

«моё опороченное имя из уст твоих звучит непорочно.

теперь мы несем грехи, неприемлемые. исповедуешься хоть за один, или тебе станет стыдно, святой отец?»

***

утро пришло слишком быстро. Джей проснулся один — простыня рядом была холодной, будто Чонвона и не было вовсе. только смятая подушка да след зубов на плече напоминали о том, что это не сон. он встал, оделся, попытался молиться. но слова молитв казались пустыми. он искал спасение в религии, в тихих молитвах, что срывались с его искусанных губ между всхлипами отчаяния. пытался. Бог давно не слышит его молитв — это осознание было удручающим, а святые, что смотрели на него с чистых икон пустыми глазами, казалось, начали отводить от него взгляд.

***

я напишу кровью, чтобы ты увидел точно. чтобы услышал. мою скорбь, отчаяние и любовь. мое чересчур громкое молчание, выгравированное в сердце моим же проклятьем.

и мир был тяжелым, но еще тяжелее — твои губы на моих.

дни тянулись медленно, как густая смола, каждое воскресенье превращаясь для Джея в мучительное испытание. он стоял у алтаря, произносил слова молитвы, поднимал чашу для причастия, но его взгляд неизменно скользил к дверям, к последней скамье, к тому месту, где обычно сидел Чонвон. пустота там была настолько явной, что казалось, ее можно потрогать — острую, колючую, как шипы. он ждал. сначала с надеждой, потом с тревогой, затем с отчаянием, которое медленно переходило в тупое, ноющее принятие. он молился за него. не как священник за заблудшую душу, а как человек за того, кто стал для него важнее всех догм и запретов. по ночам, когда церковь пустела, он садился на ту самую скамью, где сидел Чонвон, и закрывал глаза, представляя, что вот-вот услышит за спиной знакомый насмешливый голос: «что, святой отец, скучаешь?» но в ответ была лишь тишина. проходили недели. месяц. два. и вот однажды, когда осенний дождь стучал по витражам, а в церкви было пусто и холодно, дверь скрипнула. Джей поднял глаза — и сердце его екнуло. женщина. знакомая, но изменившаяся до неузнаваемости — исхудавшая, с впалыми щеками, с глазами, в которых читалась такая усталость, будто она прошла через все круги ада. но в этих глазах, в очертаниях скул, в манере держать голову было что-то, что заставило Джея броситься вперед, забыв о своем сане, о приличиях, обо всем. — вам плохо? — он подхватил ее под локоть, почувствовав, как она дрожит. женщина подняла на него взгляд — и узнала. — святой отец... — ее голос был хриплым, словно она давно не говорила вслух. он помог ей сесть, принес воды, но пальцы его сами дрожали. он знал, кто она. и знал, что сейчас должен спросить. — где... — он сглотнул, пытаясь придать голосу твердости. — где Чонвон? тишина. женщина сжала руки так, что костяшки побелели. слезы — медленные, тяжелые — покатились по ее щекам, оставляя блестящие дорожки на исхудалой коже. — уехал, — прошептала она. — оставил записку. всего два слова: «не жди». он замер. эти два слова ударили его сильнее, чем если бы он узнал о смерти. «не жди» — значит, Чонвон знал, что его ждут. значит, он специально... — он... жив? — голос Джея был чужим, сдавленным. женщина кивнула. — уехал на север. сказал, что не вернется. Джей закрыл глаза. где-то за стенами церкви дождь усилился, превратившись в сплошной шум, будто сама природа оплакивала то, что они потеряли. — спасибо, что сказали мне, — он открыл глаза и увидел, как мать Чонвона смотрит на него с странным пониманием. она знала. конечно, знала. — он... — она замялась, потом добавила тихо: — он взял с собой книгу. ту, что вы ему оставили. Джей кивнул. это было все, что у него осталось. надежда. что где-то там, далеко, Чонвон читает ее. и, может быть, иногда вспоминает его. так же, как он вспоминает Чонвона — каждый день, каждую молитву, каждую тихую ночь у церковных стен.

***

«я нуждаюсь в тебе. я вспоминаю наш последний поцелуй, когда ты откачал воду с моих легких, и я вновь смог дышать полной грудью. я помню твои руки в гранатовом соке после того, как ты вырвал мое сердце. я помню твою родинку под глазом, которую всегда скрывали твои очаровательные синяки. я помню, как твои отпечатки оставляли след кружева на моей коже. я нуждаюсь в тебе, сложно грешник в покаянии, но я священник в рукоположении. ты — Бог, без поклонения. ты оставил след своих ступней на моем полу. ты забрал мое ребро себе в коллекцию. ты — мое кривое все. «мое» нуждается в тебе. я оплакиваю каждый момент, когда не осмелился с трепетом коснуться тебя. поцеловать в уголок губ, или взять за руку, когда была возможность. каждую секунду своего существования корю себя за страх наткнуться на отвращение в твоих глазах. я раскаиваюсь, стоя на коленях, не перед Богом, а перед тобой. моя молитва — это каждое дрожащее касание, каждый хриплый стон, что рвётся из груди. и я готов покорно ползать в твоих ногах, лишь бы получить прощение. ты вор, а я нищий. ты забрал у меня все: воздух из лёгких, сердце из груди и все мысли из головы. все, что ты украл, теперь твое. и я молю тебя, возьми еще.»

***

годы пронеслись, как осенние листья под порывами ветра. На дворе стоял тысяча девятьсот двенадцатый, и церковь Сан-Лоренцо-ин-Лучина, пережившая смену эпох, оставалась все такой же — массивные каменные стены, высокие своды, расписанные фресками, и тот же самый скрип дверей, который Джей узнавал даже во сне. пастор давно упокоился в земле, и теперь он сам стоял у алтаря, облаченный в рясу, которая когда-то казалась ему чужой, а теперь стала второй кожей. он мог бы уйти. должен был, наверное. не потому что разуверился — нет, Бог оставался с ним, даже когда все остальное рушилось. но потому что эти стены хранили слишком много воспоминаний, слишком много теней, которые шептались в полумраке, напоминая о том, что он когда-то был не только священником, но и человеком. но что-то удерживало его здесь. может, надежда. может, привычка. а может, просто страх, что если он уйдет, последняя нить, связывающая его с тем летом, оборвется навсегда. прижимаясь спиной к холодной стене крипты, где эхом разносятся молитвы прошлый веков, он всегда ощущал его доверчивый взгляд, вспарывающий душу по-живому. греховный шепот прошлого оседает на кромке сознания, травит и без того истлевшую душу. еще немного, и свечи догорят, погружая помещение во мрак, что обнажит самое уродливое, сидящее внутри. церковь никогда не пустовала. люди приходили — каялись, молились, просили благословения. но один человек так и не переступил порога. июльское солнце лилось через витражи, окрашивая каменный пол в золотые и алые пятна. служба закончилась, прихожане разошлись, и Джей, как часто делал в последние годы, остался один — стоял на коленях у алтаря, шепча молитвы, которые давно потеряли смысл, но стали частью его самого. и тогда дверь скрипнула. тихо. знакомо. так, как скрипела только тогда, когда ее открывал он. Джей замер. сердце, привыкшее за эти годы биться ровно, вдруг рванулось в бешеный галоп. он не сразу осмелился обернуться. но когда все же повернулся — все еще стоя на коленях, все еще с молитвой на губах — то увидел его. мужчину в дверном проеме. высокого, крепкого, но с той же самой легкостью в движениях, что и раньше. волосы, теперь длиннее, спадали на плечи, а руки, сжатые в кулаки, слегка дрожали. и лицо... лицо. Джей узнал бы его из тысячи. в толпе. во тьме. на краю света. они не сказали ни слова. тишина между ними была громче любых слов. по щеке Джея скатилась слеза. но на его лице не было ни скорби, ни печали — только тихое, почти невозможное облегчение. а Чонвон... Чонвон слабо улыбнулся. как тогда. как в последний раз. и этого было достаточно.

***

любишь меня?

а волос мой в кулоне будешь носить?

а готов дышать греческим табаком, в котором я танцую вальс с твоей тенью?

ты ведь не коснешься даже моей.

молиться будешь мне?

стучать по моим хрупким ключицам и целовать туда же после красный отметин?

а жизнь свою отдашь?

ты навсегда останешься в моих воспоминаниях. тебе я оставил твой уголок в моем энцефалоне. в этом укромном местечке ты — Бог. ты —вечно живущий Монако со своими законами.

я помню, ты хотел жить в Монако, хоть и пахло от тебя стоками Венеции, хоть и имел непоколебимость Санкт-Морица.

я помню, как ты величал меня. неужто ты видел меня настолько нечестивым, что опускался до ласк такими словами?

я помню, поэтому и выделил тебе место, святой отец.