последний прихожанин

давай, когда мы будем говорить, ты будешь снисходительно улыбаться, тихонько вздыхать на мою детскую глупость в лице взрослого мужчины перед тобой.

а я буду сидеть на коленях и плакать из-за того, что ты строил глазки пастору и слишком соблазнительно облизал ложку на причащении.

давай, Чонвон?

***

Рим просыпался медленно, будто нехотя. узкие улочки, вымощенные брусчаткой, еще хранили ночную прохладу, но первые лучи солнца уже золотили черепичные крыши и выцветшие ставни. в воздухе стоял густой запах свежего хлеба, жареных каштанов и конского навоза — обычное утро вечного города. Чонвон шел рядом с матушкой, скрипя зубами. его темный пиджак, нарочито небрежно застегнутый, резко контрастировал с ее строгим черным платьем и кружевной накидкой. она шла быстро, четко, словно отмеряя шаги молитвой, а он — волочился следом, будто приговоренный. — не кисни, — шипнула она, не глядя на него. — весь квартал увидит, как ты несешь свою душу дьяволу. — а может, он уже давно ее забрал? — буркнул Чонвон, но тут же получил острый локоть в бок. — я же говорил, что не хочу идти. они свернули на небольшую площадь, где уже толпились прихожане. церковь Сан-Лоренцо-ин-Лучина возвышалась перед ними — старая, величественная, с потемневшими от времени стенами. Чонвон почувствовал, как его тошнит от одного только вида этих дверей. прохлада. тень. давящий запах ладана. Чонвон машинально перекрестился — привычка, въевшаяся в подкорку, — но тут же сжал губы, будто поймав себя на предательстве. он ненавидел это место. ненавидел тишину, ненавидел взгляды святых, словно осуждающие его с высоты. ненавидел… и тут он увидел Его. Джей стоял у алтаря, облаченный в черную ризу, с кадилом в руках. дымок ладана вился вокруг него, окутывая тонкие пальцы, скользя по острым скулам. Он выглядел почти неземным — и от этого Чонвону захотелось бросить в него камень. или поцеловать. он даже сам не понял, откуда взялась вторая мысль. матушка толкнула его в спину. — иди, причащайся. Чонвон фыркнул, но шагнул вперед. он заметил его сразу. он всегда замечал. их глаза встретились — и в воздухе будто что-то треснуло. — вы вернулись. я ждал. — тихо сказал Джей, поднимая кадило. голос его звучал ровно, но в глубине — что-то дрожало. — не по своей воле, — Чонвон оскалился. — ты разочарован? мужчина задержал взгляд на его губах. всего на секунду. — я рад, что вы пришли. — врешь. — совсем нет. их шепот тонул в пении хора. никто не слышал. никто не видел, как пальцы святого слегка дрогнули, когда Чонвон наклонился к чаше. — тело Христово, — прошептал Джей. Чонвон усмехнулся. — а если я откушу тебя вместо него? Джей замер. — ты с ума сошел. — да. их лица были так близко, что Чонвон чувствовал дыхание напротив — горячее, прерывистое. — прекрати, — прошептал мужчина, но в его глазах читалось что-то другое. — заставь. на мгновение им показалось, что земля уходит из-под ног. потом матушка кашлянула где-то сзади, и заклинание рухнуло. святой резко отстранился, бледный, как полотно. — исповедальня. после службы. Чонвон рассмеялся — тихо, так, чтобы слышал только он. — жду с нетерпением, святой отец. и, развернувшись, он исчез в толпе, оставив за собой шлейф искушения и запах греха. Джей остался стоять с чашей в руках. его сердце билось так сильно, что, казалось, его слышат все святые на фресках. и, возможно, сам дьявол.

***

церковь опустела после службы. последние прихожане разошлись, и только пылинки медленно кружили в косых лучах солнца, пробивающихся через витражные окна. Чонвон сидел в исповедальне, развалившись на деревянной скамье с вызывающей непристойностью. его нога нервно подрагивала, а пальцы барабанили по резному подлокотнику. дверь скрипнула. Джей вошел, закрывая за собой дверь с тихим, но отчетливым щелчком замка. его движения были точными, почти механическими — будто он заранее продумал каждый жест. но когда он поднял глаза, в них читалась буря. — ты не исповедуешься, — сказал он тихо. это был не вопрос. Чонвон усмехнулся, откинув голову назад. — а ты не священник. не настоящий. Джей сжал кулаки. его сутана вдруг казалась ему невыносимо тесной. — почему ты пришел? — ты ведь сам меня позвал. даже ходил к моей матушке. тишина. где-то за стенами прозвучал смех — может быть, дети играли на площади. но здесь, в этой душной каморке, время словно остановилось. Чонвон медленно поднялся. шагнул вперед. — ты думал обо мне, — прошептал он. Джей не ответил. — ты представлял, как я прикасаюсь к тебе. как целую. — замолчи. — ты молился, чтобы эти мысли ушли. но они не ушли. еще шаг. теперь между ними оставалось меньше фута. Джей чувствовал его дыхание на своих губах. — я ненавижу тебя, — выдохнул Чонвон. — знаю. — прошептал святой, низко, по-волчьи. где-то вдалеке упала книга, гулко ударившись о каменный пол. но они уже не слышали ничего. только темнота. тесное пространство, пропитанное запахом старого дерева, ладана и чего-то запретно-человеческого. Джей стоял, вцепившись в край исповедальной решетки, как в последний якорь спасения. его пальцы побелели от напряжения. Чонвон приблизился беззвучно, как тень. — ты дрожишь, — прошептал он. голос низкий, горячий, будто обжигающий даже в прохладе исповедальни. Джей не ответил. не мог. в горле стоял ком — то ли молитва, то ли проклятие. пальцы Чонвона скользнули по его скуле, едва касаясь, но оставляя за собой огненный след. — скажи «нет» — и я уйду. ложь. они оба это знали. Джей закрыл глаза. последняя попытка сопротивления. и тогда Чонвон прикоснулся. губы. сначала просто соприкосновение — сухое, почти невинное. пробуждение. потом — натиск. Чонвон впился в него, как голодный, одной рукой вцепившись в волосы у затылка, другой прижимая к стене. поцелуй был яростным, безжалостным, полным той самой ненависти, что так легко превращается в нечто иное. Джей вцепился в него, как тонущий в солому. он кусал, грыз, словно пытаясь вырвать из Чонвона ту самую часть, что мучила его все эти дни. руки сами нашли путь под одежду, к горячей коже, к сердцу, бешено колотившемуся в такт его собственному. где-то за стеной раздались шаги. они замерли, губы все еще соприкасаясь, дыхание смешалось в одно — учащенное, прерывистое. — мы... не должны... — прошептал Джей, но его тело говорило обратное, прижимаясь к Чонвону всем весом. тот усмехнулся прямо в его губы: — тогда оттолкни. но Джей только глубже впился пальцами в его плечи, словно боясь, что если отпустит — рухнет сам. их второй поцелуй был медленнее, но не менее губительным. словно падение в пропасть, когда уже не важно, что ждет внизу — лишь бы прекратилось это мучительное падение. когда они наконец разъединились, на губах у обоих остался вкус крови — кто кого укусил, они уже не помнили. Чонвон провел большим пальцем по нижней губе Джея, собирая капельку: — вот ты какой на вкус, святой отец. Джей вздрогнул. в его глазах читался ужас. не от поцелуя. от того, что он хотел повторить. а за дверью все ближе звучали шаги.

я вкушаю тебя, не плоть Христа, а плоть греха, запивая кровью. каждый тягучий момент этого запретного притяжения — проклятие, которое я в забвении принимаю, лишь бы быть ближе, невзирая на страх и привкус металла во рту.

это причастие — наше личное таинство, наше падение, что слаще любого вознесения.

***

я люблю нашу тайну, ты прав. наша тайна пахнет простынями на твоей кровати, инжиром, промокшими кружевами и одиночеством. наша тайна — произведение искусства для бедных, моветон для интеллигентов, религия для смертельно больных. наша тайна — переплетение атомов, которое в априори невозможно. наша тайна — мой шрам на груди, который я скрываю под мятой рубахой. мы — тайна для самих себя. непонятые, непрощенные, живые, грешные, абсурдно пьяные и навечно запоминающиеся. мы — навечно закрытый рот. навечно живая тайна.