Пылай. Полыхай. Греши.

Он не знает должно, зачем ему это. Люди, музыка, бессмысленные огни стробоскопов. Просто ему остоебало гнить, и ныть, и разрушаться где-то там, на виду у никого, в затхлой темноте комнаты. Том просто сказал себе как-то: «Сходи, что-ли, потанцуй.» И пошёл. И всё ещё гниёт и саморазрушается, но уже ярко, пока сотни взглядов липнут к лицу и затылку. Ему так не лучше, но легче. Не зря же, всё-таки, Бродский писал: пылай, полыхай, греши. Куда интереснее в ритмичной толпе, в пьяном угаре сгорать до основания, чем, размазавшись по издевательски чистому полу отельного номера, захлёбываться слезами, соплями и водкой. Та точка, в которую он пришёл – не конечная, а кульминационная – это не результат чего-то одного, а многолетняя совокупность событий и факторов. А хотя, какая вообще разница, что именно к этому привело? Ведь он уже горит, здесь и сейчас. Уже мёртв, в какой-то степени. Не достиг дна – для этого ведь тоже нужны определённые усилия. Скорее безразлично осел на дно, радиоактивным пеплом или крошкой каменного угля. Он бы, наверное даже не выбрался из отеля сегодня, если бы не его сводящая с ума нарочитая правильность – отеля, не Кэша. Последний ведь в этой стране находится из-за Евровидения, и пропадает только на сцене, иначе ему некуда выходить. А когда возвращается обратно в номер, то видит блистательную чистоту. Такую, что хочется заблевать тут всё или запачкать фонтанирующей из шеи яркой артериальной кровью. Размазать её и по белоснежному ковру, и по стенам, и по всем этим зеркальным от чистоты поверхностям, в которых приходится видеть своё дико безобразное и безобразно одичавшее отражение. А выглядел он иногда действительно дико, особенно когда пил безвылазно сутками, стараясь найти спокойствие на дне банки. Банок. Бутылок, ящиков. Получалось, конечно, плохо, но он всё равно прибегал к этому снова и снова. В том числе и после выступлений, что выглядело особенно мерзко. Лежал, прямо в своём сценическом костюме, пьяный в ванне и с романтическим, почти подростковым гротеском воображал о суициде. Выбирал позу, в которой его найдут репортёры, и место, куда бы себя так хуйнуть бритвенным станком, чтобы кровь как можно красивее залила рубашку. Из-за чего именно Том ударился в откровенное животное пьянство? Как уже было сказано ранее, совокупность мелких ударов и толчков, крохотных мыслей и не оформившихся загонов, которые в какой-то момент обрели какую-то смертельную степень тяжести и болезненности. Всё по классике, на самом деле. Он до того сам себя грыз и изнурял тревогой на протяжении долгих месяцев, что, в конце концов, и враги никакие не были нужны. И вытащить он себя собирался тоже – сам. А зачем кого-то другого внедрять в его собственное, сугубо личное говно? Никакие психологи ему не нужны, нет, и никаким людям он тоже ничего не скажет. Хотя, к этому времени людей вокруг него и не осталось, в целом. Позицией «я сам» и агрессией, вытекающей из неё, Том успешно загубил много дружеских и двое романтических отношений. Потому что, как бы ты ни любил человека, но вечные недоговорки, недосказанности, неозвученные конфликты, которые он раздул в своей собственной голове и взъелся на тебя, не сказав тебе об этом и слова, и постепенное отстранение, сопровождённое агрессией и холодом – это достаточно неприятные вещи для того, чтобы прекратить какое-либо общение спустя многочисленные безуспешные попытки сначала смириться с этим всем, а потом и решить путём конструктивного диалога. Потому что Томас, сука, не шёл ни на какой диалог. Сам замучивал себя ревностью и тревогой, сам что-то там для себя понимал, не желая ничего обсуждать. Вот такой самостоятельный, что ёбнешься с ним быстрее, чем выяснишь хоть что-то. А Йост бы и рад ёбнуться, но его Том тоже отогнал от себя постепенно, и уже неделю он ничего не писал, не звонил, только смешные тиктоки продолжал кидать исправно. Потому что знал: проспится, протрезвеет и обязательно посмотрит. Ничего не ответит, но улыбнётся. Тот факт, что Кэш в своей непростой ситуации найдёт время для улыбки, уже не сильно, но обнадёживал. А теперь он горит в разбесившейся толпе. В уши долбёжка, перед глазами круги, в башке ни единой сучьей мысли, а кожа раскаляется под тысячу градусов Цельсия с каждым неосторожным экспрессивным движением. Сквозь давку он вдруг чувствует на себе взгляд, отличный от остальных, и борет желание повернуться в его сторону, чтобы проверить. Знает ведь, что не стоит. Что не сможет тут дальше находиться, если увидит того, кто смотрит. Знает, но при этом так хочет ещё раз увидеть эти глаза – ледяные, глубокие и жутко голубые, – даже если это будет значить, что Том больше не сможет заставить себя вернуться в этот клуб, опасаясь снова столкнуться с обладателем этих глаз. Том движется к бару, сохраняя ритм, и вливает в себя новый шот, который мгновенно отдаёт в грудь жаром. Оставаться на плаву стало невыносимо. Кости истоньшились до состояния ювелирного хрусталя и ломались от каждого падения. Даже от настолько плёвого, что пару лет назад оно бы не оставило ему и намёка на царапину. Такое нормально, наверное, когда тебе хуёво. Но он никак не мог признаться себе в том, что ему хуёво, а потому и никак не мог выйти из этого состояния. Приходилось от него бежать. Виски, разогнанный колой, перестал работать в качестве естественной глушилки для мыслей, и Том, распластавшись по барной стойке, пытался что-то донести бармену языком, завязавшимся в узел. Хотелось чего-нибудь немного крепче, чем медицинский спирт, чего-то горючего. Водки или керосина. Ведь оба варианта его убьют, вопрос только в том, сколько времени для этого понадобится. – Не наливайте ему больше, пожалуйста. – Звучит спокойный голос где-то над ухом. Твою мать. Это заставляет выпрямиться, немного прийти в сознание, перестать слышать оглушительную музыку. Но не повернуть головы. Он не мог ясно сказать, почему именно боялся это сделать – и далеко не потому, что в целом тогда не мог членораздельно разговаривать, не прибегая к неандертальским звукам в качестве способа коммуникации. Просто боялся, просто не смотрел, потому что хорошо помнил глупость, которую обронил, уходя в тот раз из квартиры Йоста. Это было, кажется, две недели назад. А может и больше, а может вообще – вчера. Том не знает, он давно потерял счёт времени. Он помнит, помимо собственных слов, только то, что был тогда проездом в Нидерландах, и что споткнулся о порог, прощаясь. А потом развернулся с свойственной ему кривозубой улыбкой, которая меркла под тяжестью слов, рвавшихся одновременно, одним цельным невнятным пластом, и сказал, запинаясь: – Задуши меня, если мы встретимся. – Прости, что? – Озадаченно хлопал глазами Йост. А Том, игнорируя его яркое замешательство, продолжал говорить с таким видом, будто просто невзначай распространяется о своих планах на ближайшую неделю. – Я просто никак повеситься не решаюсь. И не знаю, решусь ли. Но мне кажется, что было бы весело умереть от твоей руки. Я бы и, знаешь, совсем не против того, чтобы ты был последним.. – Пошёл вон. Кэш не может найти объяснения этому идиотизму, потому что не ищет. Тогда-то правда была навязчивая мысль повесится, как только завершится полуфинал Евровидения. Но вот, полуфинал в самом разгаре, и он снова встречает Йоста. И не может даже посмотреть на него. Потому что зверская вина раздирает горло изнутри, оно стыдливо кровоточит и не даёт сказать и слова в собственное оправдание. Даёт только полыхать – молча, с позором, глядя понуро и беспомощно вперёд себя, сквозь бармена. Прямо стоять он не может дольше полуминуты в силу своего овощеобразного состояния, обмякает на месте, погружаясь в дебри сознания. А потом срывается, и быстро шагает прочь отсюда, на выходе сталкиваясь грудью с парнем быдловатого вида, немного крупнее него. – Съеби с дороги, утырок, – автоматически гаркает Томас и, неуклюже петляя, намеревается выйти. Но у оскорблённого, и, как оказалось, тоже солидно пьяного парня, были другие планы. Он тоже вышел за ним, перегородил дорогу и стал выяснять отношения прямо на крыльце. Сука, вот только этого ещё не хватало. Слово за слово, оскорбление за оскорблением, шутка про астрономический размер его мамки за шуткой про обратно пропорциональный размер его хера, и они уже дерутся. Хотя, трудно дракой назвать событие, когда Том бьёт в морду, а потом его спускают с ступенек за шиворот и начинают мутузить. Пропускает один, два удара, и вот, уже как-то незаметно для себя самого лежит на асфальте, чувствуя пинки по рёбрам между шатким попытками встать или хотя бы схватить за ногу. Ну вот, сука, как обычно. Он же просто хотел угаситься Польской херовухой, чтобы на утро блевать всеми цветами радуги, что началось-то. Град ударов стих как-то внезапно, и Кэш приподнялся, ожидая завершительный осаживающий в лицо, но его не последовало. Приглушённо, как сквозь толщу воды, он слышит голоса. Чёрт, похоже, уши заложило, когда он хорошо так стукнулся лопатками о землю. Скрюченно сел, пытаясь выбить из кружащейся головы чистый звук, а потом его снова схватили за шкирку – на этот раз уже для того, чтобы поставить на ноги. Картинка перед глазами смазывается приглушёнными пятнами, а как только она проясняется, то Том уже опять ничего не видит, потому что его обнимают, тыча лицом в грудь. Он чувствует запах, чувствует волосы, касающиеся щеки, и понимает, что это уже определённо не тот парень, с которым он пиздился секунду назад (надо же). Но ему хотелось бы, чтобы это был он. Хотелось бы, чтобы это был, блин, кто угодно. Потому что обнимает его, едва не ломая позвоночник крепкими руками, Йост и, по всей видимости, он же и прекратил эту нелепую одностороннюю драку только что. Грёбаный Йост, просто отогнал от Томаса бухущего в усмерть мужика, которого тот облил матом, просто сейчас лезет его обнимать, стискивая руками так, что дыхание перехватывает. После всей оскорбительной херни, которую Кэш выкидывал в последние месяцы, за которую даже ни разу не удосужился извиниться. После игнора днями, неделями. После закидонов, мол, «задуши меня при встрече», при том, что он знает, как эмпатичному Йосту тяжело дается слышать и переваривать такие приколы. После всего этого, тупо берёт, спасает и обнимает так крепко, будто обнимает самое дорогое, что у него только есть. – Больно, вообще-то, – Шипит Кэш, дёргаясь в стальных объятиях. Это не оправдание, просто действительно, когда тебя вот только что отымели во все части тела кулаками и обувью, немного больновато прижиматься к кому-либо, да ещё и так сильно. Кляйн молниеносно отстраняет Тома от себя, тем же не менее, всё ещё держа руки на его подрагивающих от ночного холода плечах. Ладони его такие же холодные, как и Том, но от них по телу как будто расходятся приятные волны тепла. Наверное, это уже психоз. Вот теперь-то Кэш, безо всякой возможности поступить иначе, смотрит на него. Взгляд грустный и безобразно пьяный, такой, что вынуждает пожалеть, загладить и зацеловать до смерти. Йост делает огромное усилие, чтобы не сделать этого. Впервые, наверное, за всю свою жизнь, он делает выбор в угоду своей гордости, а не желаниям. Потому что он, по хорошему, должен быть по большей мере зол, а по меньшей – хотя бы расстроен. Должен. Но волнение за Тома перевешивает, даже не смотря на все его выходки. – Прости, прости. Ты как? Нет, это ты меня прости. Я так виноват. Я не знаю, что со мной, мне так страшно. Том не говорит этого. Уже даже открывает рот, делает глоток ледяного ночного воздуха, но не произносит нужных слов. Потому что это, безусловно, неугодная и грустная правда, но особенно правдиво последнее, умоляющее «мне так страшно». Ему страшно из-за того, что с ним происходит, и страшно даже подумать о том, как на это могут отреагировать окружающие его люди. Наверное, они решат, что он слабый или, того хуже, больной. А он не больной.. так ведь? Вопрос о собственной слабости он уже давно не поднимает, потому что боится осознать, насколько может быть беспомощным на самом деле. – В порядке. Пауза, намекающая на честный ответ, всё ещё длится. – В полном. К ней добавляются ожидающе приподнятые светлые брови. – Немного голова болит, но всё ок, не парься. Мне норм. Они вздыхают почти синхронно. Оба вздоха в духе «как же ты меня уже заебал», но с разными интонациями. – Тебя колошматит как лихорадочного. Пожалуйста, давай вернёмся внутрь, или хотя бы на веранду. Нам с тобой нужно поговорить. – Не нужно. Снова пауза. Томас с трудом выдерживает под гнётом угрожающей заботы секунды, а потом сыпется. Как ни отрицай, Йост властен над ним, и намного сильнее, чем это можно представить. А в особенности, когда это не переписка, где легко можно игнорировать или заблокировать, если будет уже прямо совсем невмоготу. Когда это живой и дышащий Йост, который своей очаровательной пёсьей мордой говорит «пошли», и не остаётся ничего, кроме как идти за ним. Тут, чего таить, псиной становится уже Том. Добровольно. – Ладно, давай на веранду. Не хочу больше пить сегодня. Кляйн удивился не меньше вашего, услышав это. Но рядом с ним правда перехотелось пить. Хотелось только нырнуть ему в большие руки, быть спрятанным от всего, от всех, от самого себя. Йост был ему единственным, приятным тупиком психологической разгрузки, и от этого никуда не деться, как бы сильно ни хотелось. Но мысли эти как-то неумело отгонялись сами собой, по привычке – Том уже мог не делать для этого ничего, его организм просто уже на автомате загонял его самые подлинные и большие слабости внутрь, выпячивая наружу мнимую саркастичность, язвительность и грубый, пошлый юмор. Клоунская маска намертво впечаталась ему в лицо, и её если и можно отодрать, то с огромным дискомфортом и кровью.. о да, крови будет достаточно. На пустой деревянной пристройке-веранде, явно не пользовавшейся популярностью у среднестатистического посетителя клуба, Кэш совсем не знал, куда себя деть. Он находился в несколько смешанных чувствах, но успел сделать первые шаги к принятию ситуации. Ну посидят они, попытаются поговорить, он как обычно не скажет ничего внятного, отвертится и будет таков. Несмотря на полное отсутствие людей в непосредственной близости от них и на общую пустынность улицы, Томас расположился в самом дальнем от входа углу. Это была небольшая секция из двух диванов, расположенных напротив друг друга и стола между ними, скрытая с двух сторон низкими стеллажами выраженно декоративного характера. Йост не стал ничего спрашивать, просто сел напротив него. – Мне не нравится, что ты запиваешь свои проблемы и не даёшь мне хотя бы даже попытаться тебе помочь. От его прямолинейности он моментально трезвеет и отворачивается, будто эти слова дали ему в морду. Тут же он и ощущает, как от недавних множественных ударов головой и в голову перед глазами идут красно-зелёные волны, как помехи на старом телевизоре, а под черепом глубоко и тяжко шевелится кровь. – С козырей зашёл, значит. Мило. Йост слегка горбится, скрепив руки в напряжённый замок. Со стороны могло показаться, что его происходящее убийственно парит, пока Том находится в умеренной степени неприятного волнения. Хотя на самом же деле всё было в точности, да наоборот. – А как мне ещё с тобой разговаривать? Я не знаю, что с тобой происходит, и вполне обосновано беспокоюсь за твоё благополучие. А ты не идёшь на контакт. И что я, по-твоему, должен делать? Молчанием можно резать вены. – На меня смотри. Я не отстану от тебя, если ты будешь меня динамить, как это было в те разы. – Он и так говорил спокойно, но тут его тон сменился на какой-то ненормально, почти мертвенно ровный. Как будто он боялся сорваться на какую-то неожиданную, но точно стихийную эмоцию. – Я знаю, что ты хотел убить себя в ту пятницу. Томас повернулся к нему с быстротой перепуганной до гроба, вздыбевшейся дворняги, и с таким же выражением раскосых, иссиня серых глаз. Однако же, остальное лицо не выдавало каких-либо эмоций. – Кто? – Прусикин. – Блядь. Плечи дрожали, уже явно не от холода, а от разъедающей грудь досады. Стало плохо от осознания, что всё выяснилось, и ещё хуже, когда в башке мелькнули картинки событий того блядского вечера. Конечно, это было не на самую трезвую голову, не всерьёз, и вообще он никогда бы так не стал делать на полном серьёзе. Не стал бы. Но всё же с дуру наглотался таблеток, не зная, что невозможно отравиться бромгексином. А потом мельком упомянул об этом Илье в шутливо-высмеивающей самого себя манере, и теперь очень об этом жалеет. Еблан, еблан.. долбаёб! Из глаз так неожиданно захлестало, что он даже не сразу понял, что произошло. Такая стыдная херня, что ужас. Том стремительно обмяк и опал на стол перед собой, спрятав голову в лежащие на нём напряжённые руки. Длинные волосы, съехавшие вперёд, помогли скрыть позор. – Блять. – Послышалось с другого конца стола. Неторопливые крадущиеся шаги по дощатому полу, а потом неожиданное мягкое тепло, прижимающееся справа, а потом и обволакивающее со всех сторон. Его, кажется, снова обнимают, стараясь не задевать саднящие лопатки. – Отъебись. – Буркнул он в сгиб локтя. – Ладно. Накинул свой бомбер на несопротивляющуюся худую спину Тома и отодвинулся, продолжая молча присутствовать. Бомбер пах слишком знакомо, слишком привлекательно. Слишком пах Йостом. А против такого Том, как оказалось, уже был бессилен. – Приебись обратно. Кэш поднял мокрое лицо, быстро вытер щёки. Он не умел красиво плакать, может быть потому, что почти этого не делал. Он откровенно ревел, скуля и неприятно гримасничая. Но, благо, всегда недолго, даже когда был наедине с самим собой. Было неприятно, и стыдно, и вообще он сам себя научил, что не должен этого делать, чтобы не быть слабаком. –Сукаа, Кляйн, ты… ты меня скоро доведёшь так, своим этим... – Этим? – Ну этим самым. Ой, всё короче… Ждёт, пока Йост осторожно пододвигается обратно и тяжело тычется лбом ему в плечо. Снова накатывает, он пытается надышаться, не спеша скинуть руку, ненавязчиво треплющую его волосы не первой свежести.. проблемы с гигиеной это один из ключевых знаков, говорящих о том, что с Томом что-то не то. Хотя, помимо этого, разумеется, уже было достаточно сигналов. – А вообще, скажи своему Прусикину, чтобы вешался. Или я сам его повешу. – Это ещё почему? – Слишком безразлично. – Потому что треплется о том, о чём не стоит. Я рад, что он сказал мне о твоём состоянии, но если это дошло ещё до кого-то без твоего ведома благодаря Илье, то ситуация парашная. – Замялся на секунду, – Конечно, я могу предположить, с чего он вдруг написал мне, что ты хотел выпилиться. Томас глянул на него непонятливо, а тот не спешил с ответом. – Я, видимо, так заебал его с расспросами о том, где ты и почему не выходишь на связь.. так заебал, что он решил первым мне сообщить обо всём. Но это всё равно так себе. Даже сейчас, имея опору в виде Йоста, в будущем в стельку мозге Кэша сработал старый защитный механизм решения всех бед. Речь не про алкоголь, а про шалав. Если он не может запить горе, то выбирает затрахать, и поэтому рука уже автоматически тянулась или к бутылке, или в направлении чьей-то ширинки. Так и сейчас, на него хлынуло желание непосильной тяжести, а с ним – из-за него – чувство собственного мудачества. Чувство вины перед Кляйном. Он то, в отличие от него, нормальный, ходит к психологу, не заливается, по койкам не прыгает от отчаяния. И, наверное, такой нормальный не захочет это тощее, усатое несуразное существо. Сука. Но ничего тут не поделаешь. Ему правда хуёво, и хочется затрахать горе. К тому же он, придерживаясь Бродского, уже и пылал, и полыхал. Самое время грешить. – Бро, ты всё равно не вспомнишь это завтра, так ведь? – Чего? Я.. Его затыкает несдержанный поцелуй. Как это всё тупо и неправильно сейчас. Мозг Йоста как бы перезагружается, он бешено моргает. Том травит его теплом жадных губ, царапает ими, сухими и искусанными в фарш, делая непонятные кусающие движения. Йост мягко отпихивает его от себя, боясь отреагировать на провокации невменяемого человека. Он никогда не считал себя хорошим человеком, но и тварью точно не был, чтобы сделать это. Пускай и хочется. – Идиот блять, это ты пил, а не я. Я всё прекрасно соображаю. Остановись, пожалуйста. И правда, он ясный, как 12 часов дня. Но это не спешит останавливать Тома и его развязанные руки, которые уже лезут лапать Кляйна за бёдра и его прекрасные бока. Это правда смерть как искушает. Но Йост всё ещё не ведётся. Хватает его запястья, которые уже ещё немного и будет больно держать. – Как же ты похудел, твою то мать. Нет, он всё-таки не может. Это был бы ужасный секс. К тому же, на избитое тело и разбитую душу у него не встанет. – Да ну что не так то? Тебе что, не хочется? Или я тебя не привлекаю? – Привлекаешь. Но я не буду этого делать. – Нас никто не увидит, можешь расслабиться, и.. – Томас. Липкие мурашки бегут по спине. Попутчики по однодневной лавстори обычно не называют его по имени, и редко когда даже удосуживаются спросить его фамилию. Псевдоним и тело – всё, что их интересует. А тут. Блядь. – Ты пьян и я не хочу этого делать. Точнее хочу.. очень хочу, ты не представляешь, насколько. – Ну.. и? – Но я не буду этого делать. – Да почему? Йост, уже не скрывая раздражения, слегка повышает голос. – Потому что я тебя люблю и уважаю, говна ты паршивого кусок! Сердце знакомо заворочалось спустя столько лет, после этого «люблю». Заиграло что-то детское, доверчивое. Честно любит? Честно-честно? Глупая вспышка влюблённости озарила его голову и пнула потдых, наглухо выбивая весь воздух из лёгких. Как это? Сказать трудно, а описать ещё сложнее. Началось всё с тела, но теперь он явственно чувствует острую потребность в чьей-нибудь душе. Нет, не в чьей-нибудь, а именно Йоста. Захотелось вдруг залезть ему под кожу, говорить с ним о погоде, о нём, о том, что не даёт сомкнуть глаз в мягкой сонливой тишине тёмной квартиры. Хотелось держаться за руки, целоваться по-детски, чмокаясь, лежать у него на коленях, пока он заправляет волосы за ухо, как в аниме. Пить пиво в переполненном шумном баре, чувствовать его объятия спиной, спать в обнимку, сидеть в обнимку, ходить в продуктовый в обнимку. Спать у него на плече, вытирать слёзы, плакать в его ладони, целовать, целовать, целовать. И всё это – все эти разномастные яркие сцены пронеслись мысленно за секунду, заставив отшатнуться, как от несильного толчка в грудь. – С тобой всё хорошо? Йост не был похож на идеал, но был намного лучше. Настолько, что он в какой-то момент оказался единственным, кому Томас хотел показать не средний палец, а свою неподдельную растерзанную любовь. Но сделать он этого не мог. Потому что не умел. – Нет. Впервые честно, пускай и коротко, отрывисто. Но так блядски честно, что Кляйн ничего не говорит, опасаясь сбить его с этой открытой, искренней волны. Он не знает, что Томаса уже хер собьёшь. Он уже начал, и покатился, как с обрыва, подскакивая и наращивая этот безумный темп, с которым он открывал своему единственному свету на этой тёмной веранде, всё, что до этого момента боялся сказать. Говно ведь всегда всплывает. – Я так устал, сука. Я не могу даже спуститься вниз на завтрак, или заставить себя пойти и помыться, я похож на ссаное животное. Но бля понимаешь.. понимаешь.. да нихуя ты не понимаешь! Даже я ничего не понимаю. Меня ебёт одиночество, которое я сам себе и организовал, блядь. Я сам себе сделал это ссаное персональное Шоу Трумана, и сам от этого же страдаю. Со мной уже никто не общается кроме тебя, Прусикина и Смелой. И то, мне стыдно вам писать первым, и отвечать, когда вы мне пишете. Я такой мудак блядь.. сука, подонок, лжец, фрик, законченный блядь алкаш, вот, кто я. Он всем своим видом, помятым и пустым, кричал: «Вот он я. Лучше не будет. Бери или уходи.» А Йост был бы готов его забрать, даже если бы точно знал, что дальше будет только хуже. – Хватит. Я не могу слышать, как ты себя хуесосишь. – Боишься поверить в это? Пауза. – Возможно. Я не хочу тебя обманывать. Но пока этого не произошло. – Этим ты лучше меня, ха.. – Да ну просил же! – Он мигом проглатывает короткую вспышку агрессии. Последнее, что ему хочется делать, это усугублять положение. – Я имею ввиду.. серьёзно, не надо, пожалуйста. Том, я знаю, как ты к этому относишься, но тебе надо к пси- – Нет! Почти вскакивает, но Йост его осаживает за колено, и оставляет руку на нём. Не гладит, не делает с ним ничего отвлекающего. Держит, чтобы показать своё участие и физически тоже. – Нет. Я тебя прошу, не надо. Я боюсь. – Тебе. Нужно. К психологу. – Мне страшно, Кляйн. Не заставляй меня это повторять. Я чувствую себя ещё более дерьмово. Губы подрагивают. Голос не отстаёт, тоже даёт джазу: звучит так, будто мурашки бегают по связкам. – Это подтверждает то, что тебе необходимо к психологу. Томас уже открывает рот, но Йост позволяет себе перебить его. – Необходимо. Слышишь меня? Я не оставлю тебя одного с этим. Если я буду нужен тебе, ты только позвони, или напиши, я.. только дай знать, я приеду, я помогу. Только скажи. Я заебался от того, что ты молчишь. Он мягок, он добр, он тихо целует туда, где болит. Том кидается к нему, без вопросов и предрассудков. Руки бесятся, отчаянно комкая плотную ткань кроп топа. Кэш взял за привычку бросаться на каждого встречного и с порога кричать, мол: «Не подходите, кусаюсь.» В действительности это значило что-то вроде: «Прошу, не гладьте меня, я слишком быстро привязываюсь.» Он стыдливым побитым щенком теснится к Кляйну. Страшно привязаться, но остаться одному – ещё страшнее. – Это был последний раз. – Последний-последний, или как в три прошлых «последних раза»? – Последний-последний.. ой, молчи нахуй.