Твой голос-мой свет

POV: Феликс

Тишина. Не романтичная, не умиротворяющая. Та, от которой хочется орать. Словно весь мир вырубился, как телефон с севшей батарейкой, и я остался один в комнате, где даже эхо стесняется издавать звуки. Дышу. Слышу это дыхание, будто кто-то положил микрофон мне в глотку и выкрутил громкость на максимум. Пульс долбит в висках — не ритмично, не красиво, а раздражающе. Как капля из сломанного крана, от которой у тебя едет крыша. Пробую пошевелиться. Пальцы двигаются так, будто я мешаю ими бетон. Тело? Не моё. Скорее всего, мне его ночью подменили. Вместо мышц — какая-то проклятая вата. Вместо кожи — наждак. Вместо лёгких — дырявый пакет, через который воздух с боем пробивается внутрь. Липкий. Мокрый. Омерзительно. Пахну, как комбинация аптеки, склада с химией и гаража, где двадцать лет не открывали окна. Запах — ага, что-то знакомое… Кровь? Нет, не так. Гниль? Ближе. Бензин после дождя — вот, попал. Этот запах прилип ко мне с той самой ночи. Открываю глаза. Ноль. Вообще ничего. Не «темно», а как будто я смотрю внутрь холодильника, где никто никогда не жил. Моргнул. Ещё раз. Ноль. Потёр глаза — результат тот же: чёрный экран, как в старом телевизоре, у которого сдохла кинескопная душа. — …Феликс? Женщина. Голос чужой. Не мама — у той было что-то истеричное в интонации. Не медсестра — те слишком старательно добренькие, как будто им за «мимими» доплачивают. Просто человек. Открываю рот, чтобы сказать что-то по теме. Выходит только: — Г-глаза… Пауза. О, да, классика. Пауза, от которой можно вырастить седину. Появляется новый голос — мужик, звучит, как инструкция из микроволновки. — Месье Фатом. Вы в клинике Сен-Мартен. Очнулись утром. Сейчас девять. Спасибо, Капитан Очевидность. Мне бы ещё подсказку, как выйти отсюда, где всё чёрное, как душа налоговой. Двигаю руками. Всё через одно место. Пальцы дрожат, как будто у меня вены напичканы кофейным редбулом. Щупаю лицо. Лоб — как будто на него кто-то положил утюг. Глаза — открываю, закрываю, плевать. Ничего. — Сотрясение мозга, ушиб затылка, гематома, временная посттравматическая амаврозия. Вот тут я завис. Амавро-что? А, да. Слепота. Слепота, Карл. — Это может пройти, — добавляет он, с тем же энтузиазмом, с каким автомойка сообщает: «Извините, воды нет». — Но гарантий нет. Гарантий нет. Конечно. И билета обратно в нормальную жизнь тоже. Закрываю глаза. Хотя какой смысл. Темно тут или темно внутри — разницы уже нет.

***

Ночь. Не просто ночь — а чернильная каша. Ливень хлещет, как будто небо решил кто-то пробить арматурой. Телефон — горячий, как сковородка. На линии — Адриан. — Феликс, не надо, поговорим утром. Не сейчас. Ты психуешь, это не поможет… Да поздно. Уже вжимаю педаль в пол, как будто от этого можно ускориться до другого измерения. Перед глазами — мой дорогой дядя. Улыбочка на миллион пощёчин. И его фирменная фраза: — Ты не его брат. Ты его бремя. Вот тогда всё и поехало. В смысле буквально. В смысле я ехал и влетел. Фары. Грузовик. Вжжжух — и я лечу куда-то в сторону, как в плохом боевике. Стекло в лицо. Боль. И тишина. Вот та самая. Та, что потом будет преследовать.

***

Очнулся. Тело болит, как будто меня раскатывали паровым катком. Дышу. Паника лезет изнутри, как таракан из розетки. Шаги. Не врач. Не медсестра. Кто-то другой. Аккуратные. Значит — не мразь. Уже плюс. — Адриан… — пытаюсь спросить. Слышу: — Он был. Всю ночь. Ушёл на немного. Вернётся. А пока, говорит, будет волонтёр. Девушка. Будет читать книги, помогать. Стоп. Вот тут стоп. Волонтёр. Типа, «давайте посадим возле него кого-нибудь доброго, вдруг он перестанет быть унылым как жаба». Я скриплю голосом: — Пусть не говорит, кто она. Пауза. Кажется, она немного офигела. Ну и ладно. — Без имени, — повторяю. — Просто пусть читает. Не хочу знать, кто. Щелчок двери. И снова я. Один. С темнотой. С отголосками аварии. С собой.

***

Шаги. Тихие. Медленные. Спокойные. Как будто человек зашёл в комнату, где кто-то спит, и не хочет будить. Я замираю. Потому что знаю: это она. Без имени. Без лица. Моя временная тень. Мои глаза. Моё «добро пожаловать в ад». Она рядом. Просто стоит. И не говорит ничего. А я… Я дышу. Я жду. Я понимаю: всё только начинается.

***

Я узнаю её ещё до первого слова. Воздух в палате меняется. Не как при заходе очередного санитара с подносом из ада, не как визит врача, от которого пахнет кофе, совестью и «мне плевать». Нет, иначе. Словно кто-то осторожно отодвинул занавес между смертью и жизнью. Или, по крайней мере, между полусмертью и полузадницей. Шаги. Тихие. Но не эти фальшивые больничные шорканья, которыми медсёстры заявляют «я тут, но вам не повезло». Эти — будто она заранее извиняется за своё существование. Идёт, как тень от воспоминания. Как будто боится разбудить моё отчаяние. Я притворяюсь спящим. Потому что так проще. Потому что если сейчас кто-то скажет «ну как вы сегодня?» — я укушу. Или блевану. Или и то, и другое одновременно. Дышу ровно, лицом к потолку, пальцы — вцепились в простыню, как будто в ней ответы на все вопросы. Спойлер: там ничего нет. Только хлопок, пот и унижение. И вот — запах. Не хлорка. Не йод. Не смертельная скука, пропитавшая стены. Что-то другое. Живое. Листья? Солнце? Библиотека на чердаке, где никто не был сто лет? Что за чёрт, она пахнет, как свобода. Невыносимо. Хочется рявкнуть: «Вы вообще в больнице находитесь, мадам, здесь не положено приносить надежду!» Стул скрипит. Не как: «щас я тут развалюсь», а как: «простите, что вообще существую». Такое вежливое скрипение, что аж тошнит. Листает книгу. Медленно. Как будто собирается провести тут с трупом всё утро. Ну, привет. Это я. Почти труп. Глубокий вдох. Она не нервничает. Она… настраивается. Ну-ну. Интересно, сколько ты продержишься, пока я не начну язвить тебе в душу? И тогда — — «В начале лета мисс Беннет обнаружила…» …стоп. Голос. Не мерзкий, писклявый, волонтёрский. Не этот тон, которым обычно со мной говорят — «бедненький наш» вперемешку с «как бы побыстрее свалить». А… Как глоток воды после того, как тебя три дня поили уксусом. Он тёплый. Не слащавый — тёплый, как камень, нагретый солнцем. С лёгкой хрипотцой снизу. Как будто она недавно смеялась — или плакала. А может, просто жила настоящей жизнью. Не той, что здесь, среди лежачих кусков боли. Я ждал, что она будет читать, как обычно читают в этих стенах: по слогам, с фальшивыми эмоциями, с жалостью, как будто я кусок мяса, которому читают про счастье. Но нет. Она рассказывает. Как будто вспоминает. Как будто видит. Как будто видит — а я, сука, нет. — «…человека, с которым не следовало бы даже здороваться». Я чуть не ржу. Ну конечно. Отлично. Скоро начнёт читать между строк: «Вот он — мужчина, полный сожалений и без глаз». И всё равно… Я слушаю. Потому что голос — как единственная лампа в подвале. Моргает, но светит. Я не выдерживаю: — Как тебя зовут? Тишина. Такая тишина, в которой можно услышать, как умирает гордость. — Вы же сказали… не говорить. Голос с улыбкой. Я её не вижу, но слышу. Она улыбается. Ей весело. Отлично, она из тех, кто уважает правила идиота. Даже если этот идиот — я. Я почти смеюсь. Почти — потому что мышцы лица ещё не простили мне прошлую жизнь. Но внутри — шевелится. Как будто кто-то под кожу подложил пульс. Она продолжает читать. Я снова слушаю. И, как ни странно, не хочу умереть прямо сейчас. Ну, по крайней мере, не в эту секунду. Голос — течёт, как вода. Но не холодная. Та, что поливает тебя, когда ты весь в пыли. И ты ненавидишь, что тебя отмывают. Но потом… Становится легче. Она ставит паузы в неожиданных местах. Как будто даёт мне время дорисовать в голове сцену. Хотя сцены у меня теперь в темноте. Но, чёрт возьми, они живые. Иногда голос дрожит. Иногда — срывается в шёпот. И это не техника. Не «актёрское мастерство». Это… она. И я понимаю. Она не читает, чтобы отсидеть смену. Она читает мне. Мне, жалкому обломку, который даже не знает, стоит ли просыпаться завтра. И я позволяю себе — впервые с момента, как всё накрылось медным тазом — просто… слушать. Не спорить. Не огрызаться. Не притворяться мёртвым. Просто быть. Пока её голос держит меня за руку. Хотя, чёрт, физически — нет. Но он держит. И это страшно. Потому что я снова что-то чувствую. А чувствовать — больнее, чем быть просто… слепым.

***

POV: Маринетт

Я стою перед дверью уже минуту. Может, две. Не захожу. Внутри — он. Феликс Фатом. Племянник Габриэля Агреста. Близнец Адриана… Нет. Не близнец. Он просто похож. Похож — и при этом совсем другой. Тот же овал лица, та же структура скул, почти те же губы. Но… У Адриана — свет. У Феликса — стена. Теперь — тень. Я слышала, что он попал в аварию. Адриан позвонил ночью, голос дрожал, как в те времена, когда мы были подростками и он боялся отца.

«Пожалуйста, пригляди за ним. Он не пустит никого. Только тебя, если ты не скажешь, кто ты».

«Феликс — не из тех, кто благодарит. Он не из тех, кто прощает. Но он слушает. Иногда. Когда не знает, кто перед ним».

«Я боюсь, что он… не справится».

Он сказал это. Адриан. Человек, который носит чужую боль, как костюм. Я кивнула. Не потому что хотела — потому что не могла не кивнуть. И вот я здесь. С книгой. И с комом в горле. Я толкаю дверь. Вхожу. В палате тихо. Запах стерильности и медикаментов — липкий, давящий. Он лежит у окна. Феликс. Впервые я вижу его таким. На нём тёмно-синий халат. Рука в бинтах. Вокруг головы — повязка. Лицо бледное, словно сделанное из бумаги. Под глазами — синеватые круги, как у человека, не спящего уже много ночей. Глаза… Они открыты. Но смотрят в никуда. Он слеп. Пока. Или… Я сглатываю. Шрам на лбу. Неглубокий, но свежий. На губах — тонкая трещинка. Словно время прошло по нему лезвием. Он похож на Адриана. Но только внешне. Сейчас — особенно — нет. Ни один мускул на лице не дрожит. Он будто застыл. Как архитектура. Совершенная и бесчувственная. Я сажусь в кресло. Он не двигается. Даже не поворачивает головы. Только тень напряжения в плечах — он слушает. Ждёт. Я открываю книгу. Пальцы чуть дрожат. Рот пересох. И всё же: — «В начале лета мисс Беннет обнаружила…» Мой голос звучит ровнее, чем я чувствую. Я читаю. Не слишком быстро. Не слишком медленно. Он не перебивает. Не морщится. Но я знаю — он слышит. И когда он внезапно спрашивает: — Как тебя зовут? Мой пульс подпрыгивает. Я делаю паузу. Дышу. И — — Вы же сказали… не говорить. Я не могу позволить ему знать. Потому что он бы сразу закрылся. Потому что в его мире знать — значит подозревать. И я не хочу быть подозреваемой. Я хочу… помочь. Хотя бы немного. Я читаю дальше. И только спустя пару абзацев замечаю: его пальцы чуть сжались на простыне. Словно он держится. Словно я… уже что-то значу.