without fixing me

9:32 утра. Свет — тусклый, разбитый через жалюзи. Воздух пахнет горячим хлебом, остывшим кофе и чуть горелыми тостами. Юнхо сидит за дальним столиком, у стены. Его пальцы скользят по холодному стакану. Кофе остыл. Вторая кружка напротив — пуста. И всё равно он её принес. На случай… если Минги всё же придёт. Гул холодильника тянется будто чужое дыхание. Часы на стене: тик… тик… — гвозди в голову. Юнхо молча смотрит в экран телефона.«Delivered». Чёрный экран отражает его тревогу, глаза, которые не спали всю ночь. Он проверяет сообщения снова. Как будто что-то могло измениться. yu.nou — 10:24pm — Минги, ты где? — Если ты ушёл куда-то — скажи, я волнуюсь. yu.nou — 00:12am — Ги… — Тебя нет в комнате, ты в порядке? yu.nou — 08:46am — Ответь, пожалуйста. — Я облажался. Прости. “Delivered.” Всё. Ни одного прочтения. Ни одной точки. Юнхо ненавидит себя за эту тишину. Он сидит, слегка сгорбившись, локоть на столе, подбородок в ладони. Волосы растрёпаны. Бледность на скулах. Лицо напряжённое, будто внутри он держит что-то, что рвётся наружу. Он хочет просто услышать: “я жив”. Или хотя бы: “оставь меня в покое”. Всё, что угодно, кроме этой тишины, которая хрустит в его груди, как стекло под ногами. Когда столовая начинает наполняться, Юнхо поднимается. Резко. Стул скрипит. Слишком громко. Как будто все взгляды — на него. Он хватает телефон, бросает пустую кружку в урну. Плечи приподняты, как будто пытается спрятаться в себе. Прохладный ветер играет с краем его пальто. Зелень ещё не ожила после ночной сырости. Люди идут мимо, кто-то здоровается, кто-то смеётся. Для Юнхо — всё глухо. Всё не то. Он идёт по дорожке, быстро, почти бегом. Он ищет. В библиотеке Тот же запах: бумага, старое дерево, тёплый свет ламп. Он медленно идёт мимо полок. Страницы шелестят, кто-то чихает. Юнхо проходит мимо ряда кресел. Пусто. Он не видит его. И что-то внутри него сжимается. Коридоры. Тишина гулкая. Каждый шаг отдаётся в голове. Он идёт вдоль стен, словно знает, что не найдёт, но не может не искать. Он выглядывает за угол. Пусто. Оборачивается. Надеется. Пусто. Спортзал. Пахнет потом, пылью и резиной. Звук мяча где-то в другом зале. В раздевалке никого. Только он. Только его дыхание — короткое, напряжённое. Тусклый свет в коридоре. В окнах отражаются уличные фонари, будто глаза ночи. Юнхо стоит перед дверью Минги. Его рука дрожит, когда поднимается. Он не стучит. Просто держит ладонь в нескольких сантиметрах от дерева. Прислушивается. Никакого движения. Он отступает на шаг назад. Потом ещё. Спиной к стене. Скользит вниз и садится на пол. Опускает голову. Сидит молча. В темноте. Среди звуков чужих шагов. И в этой полной чуждости — одна мысль: Я испортил это. Он мне доверял. А я… я хотел убедиться в его чувствах, вместо того чтобы беречь. И в голове всплывает сцена: Минги — глаза, наполненные упрёком, который он не высказал. Молчание, как укус. Он отступил. Не сцепился. Не спросил: “Что ты делаешь?” Он просто исчез. Юнхо вспоминает, как Минги отводил взгляд, как нервно потирал пальцы — его микродвижения всегда говорили больше, чем слова. Но тогда Юнхо не понял. Он думал, что ещё будет время. И вот он сидит, не зная — ушёл ли Минги от него, или просто ещё не вернулся. Сквозняк пробегает по полу, поднимает край куртки. Где-то в коридоре кто-то смеётся. Звук отскакивает от стен — чужой, как всё сегодня. Тусклый, пыльный свет просачивается сквозь щель между шторами. Он бьётся о стену, как будто пытается войти, но не смеет. Комната — в серой тени. Свет выключен. Окно закрыто. Воздух — тяжёлый, почти вязкий, с привкусом пластика, постельного белья и застоявшейся ночи. Минги лежит в кровати уже который час. Одеяло натянуто до подбородка, как броня. Только лицо — пол лица — видно в блеклом отражении на экране выключенного телефона. Он поставил его на полку, экран вниз. Как будто если не видеть — значит, не существует. Он не спал. Просто лежал. Слушал, как в коридоре кто-то смеётся. Как хлопают двери. Как капает кран в ванной. Всё — как будто чужое кино, где он — ни статист, ни зритель. Только… звук. На полу валяется пижама. Пустой стакан. Открытый блокнот, перевёрнутый, как будто сброшенный в раздражении. Чернила размазаны на странице. Его мысли — тоже. Ни одной законченной.  Только клоки. Завидую. Стыдно. Почему мне больно из-за этого? Он ревнует не к той девушке. Он не дурак. Он ревнует к возможности быть ближе. К вниманию, которое не досталось ему. И внутри всё гудит Я должен быть выше этого. А я злой. Я слабый. Жалкий. Но почему это так похоже на боль, как будто потеря? Почему он позволил мне почувствовать себя лишним? Минги зажмуривает глаза. Зажимает край одеяла в кулак. Он слышал, как Юнхо сегодня рано ушёл. Шаги в коридоре, тихие, торопливые. Он не вышел. Просто лежал. Телефон не вибрирует. Он его выключил. Сам. Не может. Не хочет видеть его имя на экране. Потому что тогда придётся отвечать. Придётся думать, а не просто прятаться под тканью, делая вид, что мир — это только матрас, тишина и пульс в висках. А что, если ему всё равно? А что, если он ищет, но не найдёт? А что, если… он устал? Он поворачивается на спину, смотрит в потолок. Пальцы дрожат. На языке — сухость. Но вставать, наливать воду, идти хоть куда-то — невыносимо. Он прилип к этой кровати, как к собственной злости. Сначала доверяешь. Потом — надеешься. Потом — падаешь. Юнхо должен был понять. Он же психолог, чёрт возьми. Он криво усмехается. Глухо. В темноте никто не услышит. А я? Я веду себя как ребёнок. Просто… хотел, чтобы он выбрал меня. Без проверок. Без игр. Тишина. Не гаснет. Не уходит. Даже музыка не помогает. Он пытался. Открыл плеер. Нажал «play». Но даже любимые треки звучали… чужими. Как будто голос не доходил до сердца. Он не на занятиях. Он не завтракал. Он даже не мылся. Он просто лежит. И держит всё в себе. Потому что если сказать вслух — значит признать, что ранен. А он устал быть раненым. И всё, чего он хочет — это чтобы кто-то сказал Я выбрал бы тебя. Даже если бы пришлось выбирать снова. Но никто не говорит. И в этой комнате — тишина. Живая. Навязчивая. И одна мысль, которая не отпускает Если я исчезну, он всё ещё будет искать? Свеча дрожит на подоконнике, будто боится собственного пламени. Свет колеблется, рисуя на стенах тени — длинные, зыбкие, как мысли, от которых не уйти. Воздух тяжёл, неподвижен, пропитан запахом воска, старой бумаги и чего-то едва уловимого — боли, которая не кричит, но цепко держит за горло. Минги сидит на полу, прислонившись к кровати. Колени прижаты к груди. На коленях — блокнот. Кожа на пальцах побелела от напряжения — он вжимает ручку так, будто она способна удержать его на поверхности. Он пишет. Не думая — дыша. Чернила ложатся неровно, строчки сжаты, буквы вдавлены в бумагу так глубоко, что лист прогибается под ними. Перо скребёт, как будто точит кость. Слова идут метафорами — иначе нельзя. Иначе будет слишком голо, слишком прямо. А он не умеет голо. Он умеет красиво. Разрушительно красиво. На пол падает исписанный лист. Он даже не замечает. Только качает головой — будто отгоняет мысли, которые сами приползли. Ревность — это когда внутри тебя горит дом, а ты сидишь в нём и надеешься, что никто не заметит дыма. Новый лист. Новая строчка. Она сидит во мне, как рыба в аквариуме: не дышит воздухом, но заполняет всё пространство. Минги зажмуривает глаза. Глубоко. Вдох. Ручка замирает. Потом снова движется. Я знаю, это мелочно. Я знаю, что не имею права. Но когда ты смотришь не на меня — мир перестаёт держаться на месте. Плечи вздрагивают. Не от плача. От слишком долгого молчания. Он весь — натянутый нерв. Он не хочет быть таким. Не хочет быть тем, кто завидует даже чужим взглядам. Кто хочет, чтобы его выбирали без доказательств. Без сравнений. Ты не сказал ничего. Но и я молчал. Теперь это тишина говорит за нас. Очередной лист падает. Медленно. Как пепел. Он не смотрит. Только сжимает ручку сильнее. На губах — соль. От укушенной кожи. На языке — тысячи слов, которые не сказал. В голове — только один голос: Если бы я был другим, он бы выбрал меня первым. Без условий. Без фона. Свеча трепещет, как будто слышит. На подоконнике — капли воска замерли в движении. Блокнот заполняется. Он пишет, чтобы не кричать. Пишет, чтобы не исчезнуть. Он не просто ревнует. Он разрушается. Свет свечи давно догорел. Остался только слабый запах воска и клубы воспоминаний, впитавшиеся в стены. Бумаги разбросаны по полу — тёплые, словно сердце, которое больше не могло молчать. Минги сидит, облокотившись на кровать, взглядом уставившись в пол, но глаза — уже не пустые. Красные, уставшие, но решительные. Он не заметил, как прошло несколько часов. Но не хочется спать. Не хочется больше прятаться. Он сказал всё на бумаге — теперь должен сказать это тому, кому предназначалось. Он встает. Медленно. Плечи ломит от неподвижности, шея затекла. Он тянется за худи — старое, выцветшее, с растянутыми рукавами. Натягивает капюшон. Пальцы дрожат — от холода ли, от страха — непонятно. Он бросает взгляд на телефон. Не включает. Если он мне не нужен — пусть скажет. Но только… только не молчи. Минги спускается. Каждый шаг отдаётся в стенах, как гул в груди. Обувь скрипит по плитке, будто мешает быть незаметным. Свет тусклый, жёлтый, будто в фильме, снятом на старую плёнку. Стены серые, как небо перед дождём.  Он идёт медленно. Не потому что тянет — наоборот. Потому что знает: за дверью начинается что-то другое. Там — он сам, в своей уязвимости. Он идёт не драться, не отстраняться, не отыгрываться — а сказать. Ручка холодная. Он замирает. Смотрит в стекло. Тёмное. Он не видит улицу — только своё отражение. Глаза блестят. Щека чуть опухшая — он кусал её от нервов. Он делает вдох. Глубокий, дрожащий. Юнхо, я скажу тебе всё. Мне не важно, как ты отреагируешь. Мне важно, что я наконец перестану прятать себя. Он почти простил себе ревность. Почти перестал себя ненавидеть за то, что хочет быть выбранным. Он не хочет быть тенью. Не хочет исчезать, пока другой получает всё, о чём он молчит. Он больше не боится быть уязвимым. Боится — только молчания. Рука ложится на ручку. Секунда. Другая. Он открывает дверь. Холодный воздух врывается внутрь. Он выходит. Порыв ветра поднимает край худи. В лицо бьёт сырой запах улицы. Ночь — густая, как несказанное. И где-то в ней — Юнхо. И возможно, ответ. Асфальт влажный. От недавнего дождя или просто от сырости. Лужи отражают фонари — жёлтые, потускневшие, как воспоминания, в которых уже не хочется быть. Минги идёт медленно. Его руки в карманах, худи накинуто с головой, плечи приподняты — не от холода, от чего-то под кожей. Он не ищет Юнхо взглядом, но вся походка выдает, что всё его тело на это настроено. Только бы увидеть. Только бы объясниться. Ветер дёргает края худи, треплет прядь, выбившуюся из капюшона. Он прикусывает губу. Мысленно прогоняет страх. Я скажу. Что бы ни было — я скажу. Но через несколько шагов всё — замирает. Жёлтый свет фонаря падает на две фигуры. Одна — высокая, тёплая, знакомая до боли. Юнхо. Другая — чуть ниже, в светлой куртке, со светлыми волосами. Девушка. Они смеются. Юнхо чуть склоняет голову. Смеётся в ответ. Его глаза — мягкие. Его плечи — расслабленные. Он наклоняется, чтобы что-то сказать. И она целует его в уголок губ. Мир глохнет. Шум фонарей уходит. Лёгкий ветер больше не ощущается. Все движения вокруг — будто сквозь воду. Звук исчезает. Остаётся только взгляд. И гул в голове. Минги замирает. Он не дышит. Он не мигает. Он даже не живёт — в этот момент он просто существует. Он позволил. Он ничего не сказал. Он улыбался. Пальцы сжимаются. Колени подгибаются. Грудь — будто провалилась внутрь. Он делает шаг назад. Потом ещё. Глаза блестят, дыхание сбито. Губы дрожат. Юнхо замечает его. Медленно оборачивается. На лице — непонимание. Затем… осознание. Поздно. Минги уже разворачивается. Он не бежит сразу. Сначала идёт — быстро, как будто всё ещё может сдержать бурю. Но шаги становятся резче. Он срывается. Бежит. Ночь не держит. Асфальт под ногами уходит, как будто земля не хочет быть под ним. Капюшон слетает, волосы бьются в лицо, в глазах — крик. Он прижимает руку ко рту. Чтобы не заорать. Чтобы не захлебнуться. Он не просто поцеловался. Он позволил. Он был моим, даже если ещё не знал. А теперь — больше не будет. Почему я пошёл? Почему я хотел сказать? Он не знает, куда бежит. В сторону общежития? В парк? В темноту? Он бежит — не от них. Он бежит от себя. От своей надежды. От своей любви, которая слишком долго молчала. От правды, которая пришла слишком поздно. — Чёрт, — шипит Юнхо, слова вырываются сквозь зубы, как ожог. Он чувствует, как что-то ускользает, вытекает сквозь пальцы — необратимо. Секунда — и он уже не в этом разговоре. Не рядом с девушкой. Не в этой реальности, где он делал вид, что может быть где угодно, кроме как рядом с ним. Я просто хотел… отдохнуть. Хоть раз — не думать, где он. Что он чувствует. Что я чувствую.” Но он был там. Он видел. Он… Он поворачивается. Минги. Стоит в свете фонаря, как из другого мира. Его лицо — размыто, как в отражении. Глаза — блестят. Взгляд — не обвиняющий, нет… сломанный. Он пятится. И Юнхо — не думает. Он просто врывается в движение. Резко отстраняется от девушки. Голос напряжённый, неестественно высокий: — Минги! Его плечи натянуты, как струны. Он кричит: — Минги, подожди! Он рвётся вперёд. Бежит. Слышит, как девушка что-то говорит позади — приглушённо, непонимающе. Но он уже далеко. Уже — не с ней. Пальцы сжаты в кулаки. Он спотыкается, задевает кромку бордюра, падает на колено, срывает кожу. Не важно. Он вскакивает. — Минги! — снова. Громче. Надрывнее. Только не сейчас. Не уходи. Не после всего. Я не знал, что ты увидишь. Я не знал, что это ранит… Хотя, чёрт возьми, конечно, знал. Он бежит, как будто вся его жизнь теперь — в этой тени, ускользающей во тьму. И сердце — гремит в груди, как молот. Он не помнит, когда в последний раз кричал чьё-то имя вот так — с отчаянием, с виной, с любовью, которая стала слишком явной, слишком живой. Если он уйдёт — это конец. Настоящий. Не тот, который можно пережить, а тот, после которого не пишешь больше ни одной страницы. — Минги! — последний раз. Голос срывается. Дыхание рваное. В груди жжёт, как будто внутри разлом. Он останавливается. Смотрит вперёд. Тень исчезла. Он не знает — в парк? в кампус? в ночь? Но он ушёл. И это страшнее любого «нет». Потому что в этом нет — даже попытки. Только боль. Только разрыв. Юнхо опускается на бордюр, ладонь сжимает колено. Кровь выступает — тёплая, липкая. Он даже не чувствует. Только глядит в пустоту. В то место, где Минги стоял. Он ушёл. И я позволил. Во второй раз. И всё, что остаётся в его голове — “Только не уходи. Только не снова.”