то лето

всю последнюю неделю ветрено. ветер поднялся дней десять назад и с тех пор не стихал. примета такая — ветер к переменам. донхёк в неё верил. море идёт крупной рябью, пенится у берега, накатывает почти на самые носки кроссовок. донхёк бросает в него камешки. они отскакивают от воды, оставляя за собой круги. один, два, три, четыре, пять. маяк вращает прожектором, выхватывает из густых августовских сумерек золотистые дорожки на воде. джено гуляет рядом — у основания холма. то поднимается на камни у подножия, то опускается назад. они ушли из дома сразу после обеда, прихватили с собой термос с какао и сендвичи на ужин, да так и остались бродить вдоль берега до темноты. луна над горизонтом висит почти полная, жёлтая; как луч маяка. она освещает тускло прибрежные камни, когда прожектор отвернётся; заглядывает, смотрит, что переменилось в её отсутствие. с моря ветер дует особенно холодный. хоть погода для конца августа стояла прекрасная, на берегу — промозгло. донхёк подбирает новый плоский, отшлифованный водой камешек, разгибается, чтобы бросить его в море. ещё прежде, чем он полностью выпрямляется, на его плечи ложится мягкая, тёплая ветровка джено. он оборачивается и видит в проблеске не то луны, не то маяка его профиль и слышит ёмкое, нежное: — ты замёрз. донхёк к собственному удивлению даже не задаётся вопросом 'и когда это джено успел заметить? '. джено всегда о нём всё понимал ещё раньше него самого. и правда, думает донхёк, ему холодно. он всё ещё смотрит на профиль джено, глядящего вдаль. суёт так и оставшийся лежать в ладони камень в карман и тихонько, медленно подбирается к нему, обнимает за пояс и носом в шею утыкается. кожа джено всё ещё горячая. донхёк трётся о неё щекой. руки джено опускаются ему на спину. джено не прижимает его к себе ближе, просто держит там, где он есть, ненавязчиво оберегает от налетевшего ветра. донхёк закрывает глаза, вдыхает глубже. и молчит. джено говорит за него: — я приеду в первые же выходные, — обещает он и целует донхёка в макушку. он знает, что сдержит слово. донхёк крепче сжимает пальцы на его одежде, а в голове всё-таки: и как он узнал? но донхёк сам себя одёргивает. ему и думать, не то что говорить, не нужно, чтобы джено понял, что он чувствует. он копошится с минуту, а потом запрокидывает голову, упирается джено в грудь подбородком и говорит громким шёпотом: — у нас ещё целая неделя. я не буду кукситься и всё портить: обещаю. джено улыбается, отнимает руку от донхёкова плеча, чтобы погладить его по щеке. — ты никогда не можешь ничего испортить, — произносит он вместо ответа. глаза донхёка искорками горят среди темноты, нежные и наивные. он смотрит на джено так, будто он — самое драгоценное сокровище во всём мире; будто он — ответ на все вопросы. с моря накатывает новый порыв ветра, и на этот раз джено обнимает донхёка крепче, удерживает так, словно бы он мог исчезнуть в следующую же секунду. ветер унимается. донхёк по-прежнему глядит джено в глаза, дышит его дыханием. они почти целуются. почти. донхёк вздыхает неровно, когда джено зовёт: — идём домой? — можно, я сегодня у тебя останусь? — спрашивает он, кивнув согласно. — конечно. можешь ночевать у нас хоть всю неделю. они поднимаются по склону, держась за руки. джено идёт чуть впереди — ведёт донхёка за собой. его ладонь большая и горячая. донхёк крепко сжимает её своей рукой. он думает: вот если бы джено всё время мог так держать его за руку, ему было бы ничего не страшно. холм шумит несжатыми колосьями. в далёком свете маяка они переливаются тем же золотом, что и море. и волнами перекатываются под касаниями ветра. на секунду кажется — они вдвоём и правда оказались среди бушующего моря. и если бы не узкая тропинка, так и затерялись бы в его просторах. джено вдруг разжимает пальцы, выпускает руку донхёка из своей и, крепко обняв за талию, поднимает его над землёй, прижимает к себе. донхёк обхватывает его плечи руками так же крепко. он понимает: джено тоже страшно. страшно, что всё не будет как раньше. снова. и ему так хочется его поддержать, приободрить. сказать, что всё будет в порядке. не исчезнут же они в самом деле. и электрички ходить не перестанут. и земля не разверзнется оттого, что лето кончится. но он ничего из этого не говорит — прижимается щекой к щеке джено; джено поймёт его без слов. а он тем временем сминает собственную куртку в руках и дышит донхёку под ухо. когда он всё-таки опускает его назад на землю, улыбается одними глазами-месяцами, донхёк не удерживается: касается кончиками пальцев его лица, поднимается на носочки и целует. сначала медленно в губы, потом прихватывает ртом острую линию челюсти, и в конце коротко — в шею. джено подхватывает его под талию и прижимает к себе ближе, ближе, ближе. а потом и вовсе — утыкается лицом ему в плечо и замирает, почти не дыша. луна прячется за облаками. незапертая калитка петлями скрипит на ветру. дом встречает их приветливым теплом и жёлто-оранжевым светом в не до конца зашторенных окнах. куртка джено перекачёвывает на вешалку, стоящую у двери, кроссовки отправляются на деревянную полку, и потом джено долго трёт руками замёрзшие руки донхёка, а донхёк и вздохнуть боится — смотрит на свои пальцы в руках джено и думать только о том может, чтобы джено его не отпускал. никогда не отпускал. а он отпускает. только затем, чтобы в следующую секунду снова взять за руку, сжать её легонько и бросить короткое, такое обыденное: — поищу, во что тебе переодеться. а у донхёка от этих простых слов в груди тепло разливается. греет, нежное, сердце, течёт вверх и вниз, бабочками в животе оседает и колет кончики пальцев. пальцев, которым больше совсем не холодно. джено приносит пижамные штаны, которые будут волочиться за ногами донхёка по полу, и футболку; мягкую, плотную, как донхёк любит. а потом уходит, ждёт учтиво в комнате, пока донхёк принимает ванну. а донхёк наоборот — сидит на стуле почти у самой двери и слушает, как в ванной бежит вода, когда перестаёт шуметь феном. зубы они чистят вместе. донхёк как пришитый от джено не отходит. а джено после теснит его в угол между тумбами. и целует. его поцелуй на вкус как зубная паста: мятный и пряный. они устраиваются сидеть в кровати в комнате джено, держа в руках большие чашки травяного чая, и таскают печенья из вазочки, стоящей прямо на простыне. старенький торшер в тканевом абажуре приглушённо светит тёплым мягким светом. джено раскладывает на коленях конспекты. донхёк, угревшись, сидит рядом, опирается плечом о плечо джено и молча рассматривает начерченные на клетчатых листах схемы. винт, строение крыла в разрезе, фюзеляж. каждая линия выведена аккуратно, с поразительной точностью, отточенной многими месяцами практики. донхёк отрывает взгляд от чертежей, переводит его на лицо джено. он сосредоточенно хмурится, внимательно переворачивает страницы; донхёк улыбается. минут через сорок его начинает клонить в сон. и когда он в третий раз клюёт носом, едва не опрокидывая чашку с остатками чая на колени, джено, невзирая на его слабый протест и обещания не засыпать, бросает кипу тетрадей на пол возле кровати, отставляет чашки на подоконник и выключает свет. он поправляет сбившиеся подушки, и когда донхёк всё-таки ложится, устраивается удобно, обнимает его со спины. он запускает руки донхёку под футболку почти сразу и складывает ладони на животе. гладит пальцами тёплую кожу. а у донхёка — сна ни в одном глазу. он смотрит в темноту спальни джено перед собой, прислушивается к его дыханию, касаниям, просто к ощущению того, что он — рядом. донхёк никогда не воспринимал этого как данности; дорожил каждым моментом, проведённым вместе, бережно хранил все из них под сердцем. но в последнюю неделю августа это всегда ощущалось особенно остро. совсем скоро его обыденность, всё, к чему он так привык за три месяца, станет редкостью; почти роскошью. джено будет приезжать на выходные. но они больше не будут видеться каждый день. говорить, молчать, держаться за руки. заниматься пусть каждый своим делом, но вместе. он вздыхает протяжно и долго. от джено и это не укрывается. он прижимается к донхёковой спине крепче, шепчет ему в шею: — хочешь, расскажу секрет? — от его шёпота донхёк вздрагивает как от внезапного озноба. — хочу, — отвечает он, улыбается. потому что заранее знает, что джено ему скажет. — я люблю тебя, — снова шепчет джено. носом в волосы на затылке зарывается и дышит в них щекотно. донхёк ёжится снова, возится под одеялом — переворачивается на другой бок, и смотрит теперь сквозь темноту джено в глаза. его руки так и остались у донхёка под одеждой. он медленно тянет его к себе за талию. кожа под его касаниями идёт мурашками. они больше не говорят. просто смотрят друг на друга, пусть и не видят. а потом джено целует донхёка в приоткрытые губы. уверенно, донхёку думается: совсем по-взрослому. он готов разреветься всякий раз, когда джено целует его так. джено целует его только так. иначе — никогда. он как прилив на море — медленный, но неотвратимый. неизбежный. его любовь такая же. донхёк слаб перед ней. он знает. он так же знает, что в этой слабости вся его сила. он пальцами мнёт под одеялом край футболки джено и изо всех сил старается запомнить — сохранить — каждую секунду, каждый вздох джено в собственные губы. а потом, после нескольких коротких, неторопливых поцелуев, упирается лбом ему в ключицы и дышит, дышит, дышит. от джено больше не пахнет городом. от него пахнет яблоками, свежескошенной травой, морем и зубной пастой. августом. от джено пахнет домом.

май 2025 — февраль 2026