10 причин любить демона

      С самого юношества Куромаку с Пиком смотрели на охотников как на героев — на тех, кто не страшится бросаться и в огонь, и в воду за простыми людьми. Полны самоотверженности и силы воли.       Как же было велико разочарование Куромаку, когда он узнал жестокую натуру демонов. Когда понял, что охотники ещё как боятся. Как порой яростно они цепляются за жизнь, что готовы пойти по головам товарищей. Куромаку ощутил эту неправильность на собственном примере. Он со счёта сбился, сколько же напарников лишилось жизни у него на глазах. Однако погибли они не героически, как представлял себе маленький Куромаку. Они умерли в страхе, желании пожертвовать Куромаку ради шанса на собственное выживание. Осуждал ли их Куромаку? Конечно, нет. Он давно перестал кого-либо осуждать из охотников. Зачастую в эту контору приходили либо такие же глупцы, как маленький Куромаку, которые сильно преуменьшали зверство демонов, восхищались прославившимися охотниками, думая, что смогут обрести похожую узнаваемость. Либо люди, имеющие три пути: проституция, тюремный срок, смерть от чужих рук. Если первых почти не осталось, то вторых — лопатами греби, и то останется.       И почти всегда они выбирали четвёртую дорогу, которая заманивала своим заявлением: «Если умрёшь, то сделаешь это как герой! Ведь ты старался защищать родную землю!». Но и это вскоре сокрушалось о реальность. На деле же о их жертве забывали через час. Редкостью было что о них говорили больше одного дня, что тут скажешь о благодарности и героизме.       Но бывали как среди людей, так и среди демонов те, кто оставил в душе Куромаку свой отпечаток. Из сотен демонов, помогающих АОД — агентству охотников на демонов — не по своей воле, он утонул с головой лишь в одном. Каса. Демон Крови. Тот, кого Куромаку всегда жаждет увидеть после очередного разгрома и борьбы с демонами. Который сам выбрал помогать людям. Кто выбрал Куромаку по собственному желанию. Но сомневался ли в этом сам Куромаку? Сомневался. Очень и очень часто, стоило только этим странным, раннее необузданным чувствам к Демону Крови вспыхнуть в его сердце. Настолько была болезненна эта навязчивая, даже в чём-то правдивая, как ему казалось, мысль, что Каса остаётся с ним из-за нежелания лишиться крова, еды и питья, комфортной жизни, что он готовился сам уйти от Касы, передав его такому же человеку, как и он. К тому, кто тоже будет давать Касе столько еды, сколько тому потребуется (а кушает Каса очень много), постельное место и одежду. И что самое главное — человек тот не способен был любить демона. А значит и не почувствовал бы те душевные терзания совести, которые скребли у Куромаку на сердце как кошки.       А если б не было чувств, то и Каса остался бы в порядке. А Куромаку как-нибудь свыкнулся с неутомимой тоской по Касе.       Вот только как звали того человека Куромаку уже и не помнит. Ведь Каса каждый день доказывал, что он с ним вовсе не потому, что боится лишиться жизни. А потому, что хочет этого сам. Потому что хочет быть с Куромаку по своему желанию, хочет утешать его, когда тому больно, обнимать, ласкать и подарить всю Вселенную. Только бы Куромаку улыбался той улыбкой, которая так редко появлялась на его лице. Но так его украшала. Делала Куромаку живым. Касе не раз говорили другие одержимые, что из-за человека он потерял свою демоническую хищность. Но было ли ему дело до этого хоть какое-то дело, когда его человек снова и снова невольно заставлял Касу улыбаться, смотря на жизнь немного иначе? Конечно, ему было до лампочки.       Когда говорят о первой любви, обычно всегда в рассказе участвуют «бабочки в животе», «хихиканье» и «мысли об отношениях, браке, детях». Вот только когда речь заходит о том, что же чувствовал Куромаку в двадцать три года, как только осознал любовь к демону, ему в голову сразу, без каких-либо замедлений, приходит страх. Такой обуревающий, доселе невиданный. Ведь боялся он демона не из-за его силы. А из-за того, каким порой уязвимым он позволял быть Куромаку рядом с собой. И это в самом деле пугало до слёз. До очень горьких, льющихся нескончаемым потоком слёз. Мысли о неправильности их любви заполняли всю голову от корки до корки, вытесняли все другие размышления. А попытки отвлечься снова в дребезги сокрушались о такие любящие голубые глаза. И в один такой день, не выдержав распирающих изнутри чувств, Куромаку наконец разрыдался. Он захлёбывался в такой сильной истерике, какой не знал никогда. И ему даже в один момент показалось — он умрёт. Но как он мог умереть, если рядом с ним в такой ужасный, по-настоящему кошмарный момент находился Каса. Подставил всего себя для слёз Куромаку и не отошёл от него ни на метр, ни на секунду. Ласковые, такие тёплые и родные ладони любяще гладили, успокаивая, дрожащую спину. Мягкие губы без тени пошлости целовали щёки и лоб Куромаку. Нежные пальцы смахивали слёзы, мешающие дышать. Каса тогда молчал, но своим молчанием говорил больше и красочнее любых речей мира.       В тот момент Каса точно знал, что его человеку следует как можно сильнее проплакаться: он перенёс в себе так много боли и печали, которой пока что не был готов рассказать Касе, но тот всё равно чувствовал. И тогда, наверное, он впервые заплакал перед кем-то — сам решил пропустить через себя боль другого человека, заливаясь слезами вместе с ним. Он даже думать не хотел о том, что Куромаку придётся в одиночку справляться с той болью, одной из причин которой является сам Каса. Он сидел на полу, оберегая его в своих объятиях. Будто старался сохранить хрупкий бриллиант от жестокого мира, способного в два счёта его сломать. Но Каса не выбрал запереть драгоценность. Он выбрал оберегать её всеми силами. И тогда бриллиант засияет ярче любого изумруда.       Когда истерика Куромаку прошла ближе к двум часам ночи, и сам Куромаку остался, тихо всхлипывая и вздрагивая, в сильных и таких нужных в тот момент руках Касы, демон сумел принести своему человеку стакан воды. Но всё же не отступил от него. Он лишь снова заключил в объятия Куромаку. И в голове его пронеслась одна единственная мысль: «Ох, Куромаку... Именно поэтому я так не желаю, чтоб ты был охотником. Для охотника ты слишком... нормальный. Слишком добрый, как бы не старался это скрыть. Но сейчас я вижу это в тебе лучше, чем когда-либо».       — То, что я чувствую к тебе... — вдруг произнёс в ночной, гробовой тишине тогда Куромаку. — Кас, это неправильно...       У Касы не было точного понимания о «правильном» и «неправильном» в представлении людей. Но то, что он чувствует, появилось впервые в его жизни и навсегда — желание быть рядом. Плакать вместе с тем, кого хочешь уберечь, радовать, проводить с ним время. Иногда ссориться, а потом мириться. Разве было ли это неправильно? Или это неправильно только из-за того, что Каса — демон? Тогда вообще есть ли для него эти «правильно» и «неправильно»? Каса точно вряд ли скажет. Но он наверняка знал, знает и будет знать, что никогда в жизни больше не хочет дать его Куромаку усомниться и в его чувствах, и в собственных.       — Куромаку, — мягко, но с нажимом позвал его Каса. — Ответишь мне на пару вопросов? Как бы они не были не в тему или глупы, обещай, что ответишь на них все и признаешься чистосердечно.       — Что? — Куромаку сверкнул хрустальным от слёз глазом. — Ну... да? Да, Кас, я отвечу честно на каждый твой вопрос.       — Хорошо, — Каса поднял указательный палец. — Вопрос номер один: ты чувствуешь влечение к детской невинности, неопытности маленьких ребят?       Каса хотел нащупать, точно ли любовь Куромаку рождена не бредом, травмой или иллюзией. Он не мог позволить себе радоваться тому, что было бы болью для Куромаку. И поэтому начал с самого странного.       А Куромаку словно холодной водой окатили. Он раскинул руки и громко, ошарашенно возмутился:       — Что?! Каса, что за бред!       — Ты обещал отвечать честно и серьёзно, каким бы дурацким вопрос не показался!       — Хорошо-хорошо, — Куромаку притих и старался ровно отвечать. — Нет, Кас-с... Я не чувствую подобного.       — Вопрос номер два, — Каса поднял второй палец. — Ты видишь того, чего нет? — после этого Куромаку окончательно усомнился в здравости смысла и всего происходящего. — Или слышишь какие-то голоса?       — Это третий вопр... так, ладно. Ну, помимо того, который сейчас задаёт мне непонятные вопросы после истерики, то нет, не слышу, — Куромаку нахмурился и почесал затылок. — Ну если ещё внутренний голос и совесть... Ну и не вижу, конечно.       — Хорошо. И вопрос номер три, — Каса поднял третий палец, и осторожно, будто не хотел вспугнуть доверевшегося ему котёнка, подполз чуть ближе. — Ты любишь меня?       Куромаку с дрожью вобрал в себя прохладный воздух и ответил чётко:       — Кажется, больше, чем имею на то право...       Каса нежно, совсем легко, коснулся тёплыми губами лба Куромаку. Ему даже на секунду показалось, что это его тронули крылья бабочки — настолько невесомым был поцелуй. Но почему-то от него сразу бросило в смущающий жар.       Голубые глаза со зрачками-плюсиками смотрели прямо в Куромаку, будто два алмаза блестели в ночи на свете фонарей. Впрочем, так, наверное, и было.       — А вот и нет, — Каса улыбнулся вовсе не злобной, язвительной или насмешливой улыбкой. А любящей. — На это ты право имеешь. И я сделаю всё возможное, чтобы мы получили это право не только от себя, — он мягко ткнул пальцем в грудь Куромаку, туда, где сердце. — Но и от других. Ты будешь счастлив, Куромаку. Будешь счастлив со мной вместе.       Серые ресницы вспорхнули, словно в комнате предстал ангел. Яркий, сверкающий. А самое главное — понимающий и принимающий. Он шмыгнул носом и улыбнулся демону.       — Не ты один, Каса, будешь бороться за это право. Я и ты. Вдвоём.       Каса кивнул.       — Вместе.       И они будто попали в замкнутый круг — снова упали в объятия. Но они не были утешающими. Им нужно было быть рядом.       Конечно, на признание ушло колоссальное количество сил. Кажется, уже и не счесть, скольким же людям Каса помог, не дал умереть. И, что самое важное, делал он это по свой воле. Не потому, что ему приказывали. А потому, что сам хотел.       Пусть его и бесят люди. Да, они доводят до дёргающегося глаза и вызывают такие приступы ярости, что Каса сомневался — а точно ли не стоит прикончить сейчас всех, кто позволяет вести себя с ним нагло. С пренебрежением. Но, конечно, Каса подавлял в себе это. Потому что обещал. Потому что защищал.       И самым лучшим лекарством для него самого был Куромаку, приходивший домой еле живым, с убитыми демонами за спиной.       И, наверное, если бы не десятки — почти сотни — погибших демонов от их рук, вряд ли получил бы Куромаку право на эту любовь, а Каса — то, чего он, может, не показывал, но очень хотел. Он был признан обществом. Стал независим от Куромаку, как собаке сняли ошейник. В отличие от одержимых, доверенных другим людям, Каса теперь мог свободно передвигаться, разгуливать без Куромаку.       Почти имел права наравне с обычным человеком.       Конечно, к нему относились с настороженностью и опаской, но Касе это даже в какой-то степени нравилось: ему никто не навязывался, не приставал, не нарывался. Сыграли роль в признании ещё и отличные отношения Куромаку с главой Агенства охотников на демонов, Данте. Каса не раз замечал, что они были дружескими, почти наставническими. И это как нельзя лучше сыграло на руку. Данте не гнушался помогать защищать их союз.       Каса боялся, что, как только ему развяжут руки, в голову Куромаку снова закрадётся мысль: а точно ли демон с ним не из-за бывшего поводка, натирающего шею? Засомневается в себе. В нём. Но его человек верил ему, хотя и пускался в размышления. Но тем не менее Каса всегда показывал, что он рядом с ним потому, что хочет быть рядом с ним.       В конце концов все эти старания стоили того, чтобы сейчас, спустя восемь лет, Куромаку или Каса могли просыпаться в одной кровати, обниматься и целоваться — без зазрения совести. Куромаку мог в любой момент подойти к своему демону и устало вздыхать на его плече. Каса в свою очередь не скуп на всевозможные ругательства на людей. И это она — их отдушина от работы. Дом. Близость. Любовь. Всё — по выбору.       

***

      Куромаку проснулся первым. В осенней прохладе, пробирающейся под одеяло маленькими иголочками, в роли дополнительного подогрева для него служил Каса. Он так уютно устраивался под боком Куромаку, что порой не понять — это его демон или один из котов?       Однако каким бы тёплым ни был Каса, внутри Куромаку веяло пургой. Сегодня у них обоих был выходной, и обычно раньше десяти никто не вставал. Но на часах — шесть утра, а Куромаку в сумме поспал — считай, вообще не выспался.       Он осторожно выскользнул из-под одеяла, словно боялся не только разбудить Касу, но и задеть что-то раненое внутри. Половицы под ногами жалобно скрипнули, и Каса, нахмурившись, воротился с сонным и тихим ворчанием. А потом — Куромаку уверен — свернулся под одеялом в какую-то вычурную позу, в которой, конечно же, спалось лучше всего. Куромаку посмотрел на своего демона — такого уютного и домашнего, совсем не хищного, каким он бывает на охоте на других демонов. Ему очень хотелось залезть обратно под одеяло к самому прелестному созданию, но ноги волочили его на кухню.       Кипящий чайник, из которого пар шёл водопадом к потолку, совсем не привлекал его внимания. Ни просящая еды Митсу, стоявшая у ног хозяина, ни собравшийся лить, видимо, весь день дождь за окном, ни стучащая в стекло птица снаружи. Ничего не могло вывести Куромаку из тумана, в котором он находился бессознательно со вчерашнего вечера.              Накануне Каса вернулся домой поздно — после смены в больнице, где работает, когда не охотится на демонов. Куромаку тогда спал. Ничего не почувствовав, он спокойно устроился под боком своего человека.       И дело в его гнетущем состоянии вовсе не было в Касе. Всё было в ней.       Куромаку за одиннадцать лет работы охотником не раз встречал самых разных людей, и слышал от них множество правдивых версий, как же они здесь оказались. Почему пошли путём самоубийц. Почему стоят тут, перед самыми лучшими охотниками, на счету которых тысячи убитых демонов, а в безразличных, суровых взглядах застыли предсмертные гримасы и проклятия тварей, дают клятву, приложив руку к сердцу: «Готовы отдать свою жизнь ради спасения мирных жителей от демонических сил!» Куромаку часто смешила эта фраза. Ведь кто, как ни он знал, какие люди приходят в АОД.       Люди, чьи жизни разбиты. Поломаны. Те, кто искал хоть какой-то шанс на выживание: платили в АОД прилично. Но и расплачиваться в ответ надо было не меньшей суммой.       И тогда, в его двадцать семь, когда Куромаку принимал новобранку, он ожидал услышать сотую слёзовыжимательную историю, какая часто была у будущих охотниц: «Родители сказали, либо проституция, либо охотники. А я так хотела учиться!»       «Хуже, наверное, будет история про поиски мужчины, — подумал на удивление самому себе Куромаку тогда. — Который будет содержать уставшую от жизни женщину. Этих историй тоже как полевых цветов — и каждый похож на себя. Может, что-то новое на этот раз услышу»       Куромаку никогда не выстраивал мнение о ком-либо, основываясь на поле этого человека. Однако слушая из раза в раз три года подряд похожие друг на друга истории от женщин, стоящих на краю обрыва, Куромаку не заметил, как перестал чувствовать к ним жалость. Впрочем, к мужчинам это тоже относилось, как бы ни была жалостлива повесть об их жизни.       Однако то, что услышал Куромаку тогда, в ярко освещенной комнате для приёма, заставило его вскинуть брови, а маленькому блеску в его глазу — заискриться.       «Я хочу убить демонов, чтоб ни один человек больше не боялся их. Я жажду свободы от демонического гнёта.»       Её голос был твёрдым и стойким, точно несдвигаемый камень. Её острое лицо выражало серьёзность. И пусть она выглядела как одна из немногих глупышек, Куромаку почувствовал то, что не чувствовал от новобранцев очень давно. А от опытных охотников такого и вовсе не дождёшься.       Искреннее, самое настоящее, ни с чем не сравнимое стремление помочь. Это было не желание. Это была цель. И она совершенно не похожа на фейерверк — взорвался, все обратили внимание, ахнули, а когда искры рассеялись — отвернулись. Вовсе нет! Это был пылающий, ярко горящий огонь.       Куромаку постоял с секунду, а потом, поправив очки, задал вопрос:       «Скажи-ка, как тебя зовут. Представься».       Она с силой ударила себя по груди, где сердце, и чётко отрапортовала, глядя Куромаку прямо в глаз:       «Нао Арикава, товарищ Куромаку. Двадцать лет, закончила двухлетнее кадетское обучение. Наслышана о ваших успехах. Я буду рада, если вы примите в свои ученики меня»       «Нао, ответь: ты же понимаешь, куда вступила? — Куромаку решил на всякий случай узнать, точно ли Нао в самом деле пришла сюда по своей воле: — Тут работают с демонами. Заключают с ними контракты. Тебя не будут жалеть. Ты попала в мясорубку».       Нао стойко стояла, глядела на Куромаку своими строгими черными глазами на него. Он тем временем закончил парой фраз:       «Нао, говорю всем, и тебе тоже: не имеешь стержня внутри, боишься смерти, демонов, контрактов — проваливай. Ненужные жертвы у меня уже по горло»       Нао, всё также безотрывно глядя на него, ответила тем же ровным голосом:       «Я не боюсь смерти, — она сложила руки за спину. — Я принимаю и осознаю свою смерть. Но согласна я с ней только тогда, когда пойму, что сделала что-то для человечества. Спасла жизни кому-то».       Внутри Куромаку что-то зашевелилось. Словно шестерёнки механизма, вставшие когда-то на одном месте, снова закрутились. Ведь Куромаку тоже был таким. Он тоже стоял перед своим наставником, приложив руку к сердцу. Чётко, уверенно говорил похожие слова, какие услышал сегодня. Кажется, во рту пересохло. Он потянулся поправить очки за дужку, приставил два пальца к виску и на мгновение замер: пальцы дрожали. До того момента странные чувства в нём вызывал только Демон Крови, но теперь он словно ощутил, как огонь от Нао переходит к нему. И было это отнюдь не романтическое чувство, нет! Это было чувство человечности. То, что Куромаку чувствовал от демона, наконец почувствовал и от человека. Он даже потянулся к зажигалке в кармане — дело привычки в стрессовых ситуациях. Затем взглянул на неё из-под очков.        «Нао Арикава, — позвал её имя Куромаку. Большие ладони легли на крепкие плечи девушки. Улыбка, почти незаметная, расцвела на его лице. — Ты будешь пахать у меня как конь на пастбище, чтоб не расслабляться. Твоё обучение ещё не закончилось.Через неделю первое задание: Демон-Кот. До этого момента каждый день в семь утра на площадке. Поняла?»       Она сначала замешкалась, почти дрогнула, но огонь в черных глазах вспыхнул, будто бензина подлили. Нао сдержанно, но с явной уверенностью улыбнулась. Она снова ударила себя по левой стороне груди, наклонилась вперёд и от сердца поблагодарила:       «Благодарю за то, что приняли меня, товарищ Куромаку!»       Куромаку, хмыкнув и уже собравшись уходить, обернулся и через плечо кинул ей:       «Не угасай, Нао Арикава».       Она встала и кивнула ушедшему Куромаку вслед.       «Не разочарую, наставник».       И она в самом деле не разочаровала. Каждый день, который они проводили вместе, укреплял мнение Куромаку: Нао пришла за помощью человечеству, а не за собственной выгодой. Нао терпела всё, что вставало в неё на пути. Она дрожала, порой глупила, останавливалась. Но не опускалась и не сомневалась. Да и как это сделаешь, когда стоит её ногам подкоситься — Куромаку тут как тут. Хотя бывало, что порой и Каса, оказавшийся рядом с ней, подхватывал её. Она не жаловалась, когда они стояли до четырёх утра под дождем, выжидая демона. Смеялась, стоило Касе, здорово сдружившимся с ней, пошутить, пока он лечил её раны. Она могла и плакать. Осознавая, что она ещё пока слаба для защиты друзей, родных и близких, она позволяла себе пускать слёзы. А потом с мозолистыми и исцарапанными руками бралась за жизнь.       Людей, выбирающих выгоду для себя, Куромаку никак не осуждал. Но такие, как его ученица, в самом деле разжигали в нём самом огонь веры, словно ветер раздувал костёр. Ещё одним порывом был Каса, не дававший Куромаку допускать и мысли усомниться либо в себе, либо в нём, либо в Нао.       «Давай-давай, не филонь» — подгонял Каса, следивший за Нао вместо отлучившегося Куромаку. Он смотрел на нее с улыбкой, вовсе не злобной или язвительной, какая была у него, стоит только взглянуть на некоторых других новобранцев.       «Демон Крови, Каса... я уже сороковой круг делаю... кажется, не демоны меня убьют, а вы с товарищем Куромаку!»       Каса залился смехом.       «Ну давай, добей до пятого десятка, и можешь собираться, — Каса опирался на толстое дерево. Услышав жалобный стон, он хмыкнул, глянул на неё из-под голубых волос и улыбнулся, обнажив акульи клыки. — Вот добьешь пятидесятку — и получишь халявный ужин от нас с Куромаку»       Услышав последнее предложение, Нао, блистая литрами пота на закатном солнце, снова застонала. Она прервалась на секунду, опустив голову, и поставила руки на колени. Все её мышцы горели, словно её сжигали живьём. Пот стекал с лица, подмышек, ног — отовсюду. Было до невозможного больно, хотелось лезть на стену и стенать. А хуже всего, что хотелось плакать. Но с другой стороны Куромаку давно обещал ей ужин с ней и Касой. Вот блять.       Она стиснула зубы, почти до скрежета, и улыбка мученика появилась на её раскрасневшемся лице. Чёрные глаза очертили поле. Грудь резко вздымалась и опускалась. Нао вздохнула один раз, будто вбирала в себя всю энергию мира, окружающего её. Либо она добьет эти пятьдесят кругов, либо они её добьют. Третьей дорожки не дано, а если и была, Нао бы на неё даже не посмотрела. Она побежала.       Каса даже приоткрыл рот. Он в самом деле уже думал отмахнуться от своих слов, подойти и похлопать Нао по плечу, похвалив. Какого же было его удивление, когда она в самом деле рванула на первый круг. А потом и третий прошёл. После него седьмой. И вот на десятом круге Каса ждал её прямо на финише, откуда она и начала.       Мокрая, словно кошка под дождём, утопала в слезах и поте, Нао бежала прямо к Касе.       «Каса-а-а-а!»       Её крики и стоны наверняка были слышны на другом конце Японии. Она упала прямо в объятия Касы.       «Я сейчас умру, Каса!», «Скажите наставнику, что у него больше нет ученицы!», «Как мне больно! Мне так больно, Каса! Где Куромаку?! Пожалуйста, пусть он поздравит меня, уа-а-а-а-а!»       Она навзрыд рыдала от боли, сковавшей всё её тело. Горячие слёзы текли по краснейшим щекам. Но даже так Каса увидел то, чего не видел давно. Нао улыбалась. И лицо её при этом выражало такое довольство собой, что Каса не выдерживал и сам звонко рассмеялся. Он закинул её себе на спину, ощущая, как футболка на спине пропитывается всем от победителя и человека: потом, слезами и соплями.       «Я сделала это! Я сделала! Я умница! Я... хнык... Я молодец! Как же мне больно!»       «Красотка, Нао! Ха-ха-ха, вот это у девчонки стержень, человек!» — Каса подбежал с ревущей Нао за спиной к Куромаку. Только их увидев, он слегка опешил.       Удивлённо окинув взглядом плачущую, но улыбающуюся ученицу, Куромаку сделал то, что пока что получал ежедневно только Каса. Он поднял руку. Нао, сумевшая найти в себе силы поднять голову, остолбенело смотрела на своего наставника. Он положил руку на её макушку. И потрепал по мокрым чёрным волосам. А затем мгновенно взглянул на такого же ошарашенного Касу. Куромаку ожидал увидеть ревность в его глазах, но вскоре эта мысль рассеялась, зато улыбка и одобряющий кивок от демона не заставили себя долго ждать.       После ещё одной победы Нао над собой, они отправились к ним домой. Завалившись полумёртвой тушей на заднее сиденье, Нао застонала от ноющей, тягучей боли в ногах и спине. Словно её мышцы выворачивали изнутри, выжимали, как тряпку. Но она нашла в себе силы повернуть голову к переднему пассажирскому и водительскому сиденьям, на которых, соответственно, уселись Каса и Куромаку.       «Ну что, чемпионка, — улыбнулся в зеркало заднего вида Куромаку. —Идём к нам. Каса как раз много чего приготовил, тебе точно что-то да понравится».       По пути разговаривали только Куромаку и Каса, шутили, весело общались. А когда наступила вовсе не неловкая тишина, Нао сначала осторожно подступила:       «Наставник Куромаку, Каса... Можно задать вопрос о вашей личной жизни? Если нет, то навязываться я вам не буду».       Куромаку с Касой переглянулись и последний кивнул в знак согласия.       «А вы правда любите друг друга? Меня не столько удивило, что вы оба мужчины, сколько то, что один из вас — демон».       Каса засмеялся и повернулся к ней:       «Что б ты понимала, насколько я в любви к этому человеку, я с ним даже едой делюсь!»       Нао театрально восторженно вздохнула, якобы от удивления, а потом улыбнулась. Каса в самом деле никому не позволял даже смотреть на свою еду, но с Куромаку он делился. Куромаку же ответил:       «Да, Нао, я его очень люблю, — он щёлкнул Касу по лбу. — Ты представляешь, сколько нервов надо с этим демоном иметь, чтоб с ума не сойти? Это и есть, между прочим, любовь!»       Куромаку хрипло засмеялся, но прервался от локтя в ребро. Каса и Нао начали смеяться — звонко, по-настоящему.       Уже в их квартире Каса отправил Нао в их ванную, дал ей свою чистую одежду. Мог и Куромаку, вот только ростом он был почти под два метра, так что любая футболка смотрелась бы на низкой девушке как парашют. Хоть Каса сам был отнюдь не хилым, а коренастым и мускулистым, он всё же ниже своего человека.       На кухне звенел их с Нао и Куромаку смех, пока Каса жарил гёдза и вставлял свои шутки.       Куромаку подвинул Нао холодную банку пива, с которой соблазнительно стекал конденсат. Нао, нахмурившись, взглянула сначала на банку, а потом на Куромаку.       «Не переживай, Нао, — Куромаку отпил из своей банки. — Оно безалкогольное»       «Да я не пью просто» — пожала плечами Нао, вертя в руке прохладную алюминиевую банку.       «М, в самом деле? — Куромаку вскинул брови, а потом подпёр щеку рукой. — Будет тебе, Нао».       «Человек, щас как лопаткой по башке дам — прыснул Каса, устроив руки на талии. — Девчонка молодая ещё, что ты прививаешь привычки вредные?»       Куромаку ухмыльнулся и произнёс:       «Кас, людям с такой работой, как наша, вредные привычки иметь необходимо. Иначе все бы уже с ума сошли, — Куромаку потянулся за банкой в руке Нао. — Но ты прав. Ещё пока рано. Вот пройдет года два, тогда можно будет»       Но Нао не дала банку. Вместо этого она её открыла. С шипением, из неё полилась пенка. Каса и Куромаку с круглыми от удивлениями глазами смотрели на неё. Нао глотнула — и почти сразу же откашлялась. С улыбкой она произнесла:       «Если уж и буду иметь плохую привычку, то точно не такую. Это же невкусно»       Куромаку забрал банку и с губ сорвался его хриплый смешок:       «Ты ещё просто не втянулась»       Так они и проводили многие вечера — со смехом, порой с грустью или скорбью. Но всегда их встречи сопровождались теплотой. Однако с каждым месяцем их посиделки случались всё реже и реже. И дело было вовсе не в охладевших отношениях! Дело было в ней. Нао шла в бой как зверь — с яростью, но умом: не без стратегии, не без расчёта. Как её учил Куромаку. Она даже заключила контракт с демоном. В обмен на свой правый глаз она получила от Демона Старости правую руку. Используя её и только дотронувшись до кого-то, рука сразу же высасывала годы жизни у человека, а демоны заметно слабели. Когда она пришла к Куромаку с Касой с проколотыми в хрящах ушами и повязкой на правой стороне лица, она даже с улыбкой сказала: «Наставник, смотрите, теперь у нас двоих глаз как у обычного человека!»       Нао была прелестным человеком в жизни и решительной в бою. Конечно, за свои заслуги она получала вознаграждения. И вот, за четыре года своей службы, Нао стала руководителем шестого отряда. Поделившись этой новостью со своим наставником и Демоном Крови, они устроили ей потрясающий ужин! Времени они, правда, начали немного проводить, но Нао обещала, что как только пришьет Демона Нищеты, сразу заскочит к ним!       Вот только та самая девушка с горящими глазами и черными, отливающими синим на солнце, волосами так и не пришла. И в руках, под дождём перед входной дверью, Куромаку держал письмо, врученное ему почтальоном. И было на почти белоснежном, испачканном кляксами алой крови, листке три предложения:       «Товарищ Куромаку, сотни людей спасены мной. Задание выполнено. С уважением и любовью к вам и к Демону Крови, Нао»       Без подписи. Без улыбающихся лиц. Без кривовато нарисованных сердечек. Без всего, что давало жизнь Нао.       И лишь одна капля, впитавшаяся в бумагу.       Словно она упала с щеки Нао в тот момент, когда её рука писала последние строки. Куромаку закрыл дверь.       Он будто бы ступил в пустоту — ни стен, ни пола, ни потолка. Только кровать впереди, которая тянула к себе, желала забрать его в сон, укрыть от реальности.              

***

      Утро для Касы выдалось тихим и серым. Обычно в выходные дни он просыпался в объятиях храпящего человека. Но подушка рядом оказалась пуста и холодна — с неё уже давно встали. И не только подушка такой была. Вся комната, а возможно и квартира, была пронизана до иголочки тёмной, гнетущей энергией. Демон всегда имел чуткую чувствительность, и если бы подобная энергетика исходила от демона, то уже стоял с оружием в руках. Но то, что он чувствовал, не закрадывалось в его сердце очень давно.       Воздух помимо мрачности и отчаяния был пропитан... печалью и скорбью. Каса тут же вскочил с кровати, нахмурившись, поджимая пальцы на ногах. Прошёлся босиком по холодному коридору. Каждый шаг отдавался в его душе тревогой. Он не знал, что случилось с Куромаку, но с точностью мог сказать, что он никогда не оставляет Касу одного без объяснений, не начеркав ему даже записку. Куромаку не уходил в тишине, обязательно предупреждал.       Тихие, почти неуловимые шаги остановились у двери на кухню. За столом сидел он. Держа руки на столе, отложив очки и повязку в сторону, с пустым взглядом, Куромаку сгорбился над белоснежным листком бумаги.       Каса не знал, что там написано. Но сердце уже начало усиливать ритм, стуча о рёбра.       — Куромаку, — мягко позвал его Каса. Он подступил к нему, усаживаясь на колени рядом со стулом. — Что-то случилось?       Куромаку молчал. Каса осторожно вгляделся в его лицо — такое же бледное и безжизненное, как листок в руках. Каса задержал дыхание, будто мог спугнуть Куромаку. Его рука потянулась к предплечью. Тоже холодное и даже промозглое. Влажное от дождя или от бессонной ночи.       Голубые глаза скользнули по мягко, спокойно написанным иероглифам на бумаге. Всего три предложения.       Каса выпрямился и вздрагивающими руками аккуратно взял письмо. Прочитал ещё раз. Он начал ходить кругами вокруг стола. Второй. На пятый раз он опустил письмо. На бумаге пятно крови уже впиталось, оставив алые прожилки.       Каса поджал губу, будто хотел задать вопрос. Но боялся получить на него ответ — тот, что, скорее всего, и сам уже знал. Но Каса всё же пересилил себя:       — Она...       Куромаку выдохнул — хрипло, безжизненно.                    — Нао мертва.       Каса пошатнулся, хотя ему казалось, что он твёрдо стоял. Он сам даже не мог объяснить, почему же отступил на шаг. Всю жизнь демон не привязывался так сильно к кому-то из людей, кроме Куромаку. И считал, что так будет всегда. Ему было всё равно на смерть боевых товарищей, хотя он и показывал скорбь их близким. Он даже не думал, что к ученице своего человека будет иметь хорошее отношение.       Однако услышав эти два слова, перед глазами будто вещи на кухне поплыли рябью.       — Как... — не веря услышанному, Каса неосознанно усмехнулся. — Когда это случилось? Где?       Он не кричал, не пытался выяснить ответа у Куромаку. Просто спрашивал — не важно у кого. Его вопросы звучали глухо, будто у него уши заложило. В горле встал непонятный и неприятно колющий ком — точно сотни иголок. Зрачки-плюсики бегали по кухне, по Куромаку, по письму — лишь бы найти ответ в окружении. Но не у Куромаку.       — Письмо пришло вчера, — Куромаку отвечал хрипло, тихо. Но Касе в моменте показалось, что голос у него дрогнул. Он провёл рукой по лохматым волосам, не глядя на демона. Его острый кадык дёрнулся. — Её победил Демон Нищеты. Захватил всё десятиэтажное здание с людьми. А Нао всех вывела.       И погибла.       Каса протёр лицо рукой, ещё раз вчитываясь в две строки. Словно среди них он сможет найти намёк, что всё это — просто неудачная шутка. Что сейчас придёт радостная Нао с банками прохладного пива, начнёт шутить и весело напевать, как она делала, когда пьянела.       Но всего этого не случилось.       Каса бы очень хотел, чтоб в его груди вспыхнула ярость — яркая, громкая. Хотел, чтобы прямо сейчас взорвался. Ему нужно было выпустить эмоции, поколотить что-то или кого-то. Но вместо него на сердце будто лёг туман. Взглянув на Куромаку, Касу вдруг проняло. Рука машинально схватила стакан и в него полилась холодная вода. Её тихое шипение и контраст с горячей кожей немного прояснили разум. Быстро сделав пару глотков, он тут же поставил стакан перед Куромаку. Вместе с письмом. А сам сел рядом.       Самое кошмарное, что Каса вспомнил, как в машине он уверял Куромаку в её безопасности. Говорил ему, что стоит доверится Нао — она не подведёт. Однако ведь Нао действительно не подвела.       Каса точно не знал, как сейчас ему стоит поступать. Стоит ли ему сейчас обнять его? Может, просто погладить? Он хочет молчать или говорить? Наверное, впервые за долгое время Каса не знал, как себя вести. Он очень боялся задеть его рану. Но ещё больше разрывало его сердце мысль, что его человек так и останется сидеть без поддержки. Один. В холоде и суровости осеннего утра. Демон аж скривился от этой мысли. А потом посмотрел на Куромаку.       Тот не трогал ни стакан, ни письмо, и даже ни слова до сих пор не проронил. Он будто до сих пор переваривал написанное на безжизненном листке. Сам Куромаку тоже не знал, что должен делать. И причина молчания была проста — Каса не помнил, что такое терять. С госпожой Рэной они никогда не виделись, но Каса смог прочувствовать боль её отсутствия. Но теперь у него умерла та, кто практически выросла у него на глазах. И внутри Касы свирепствовала буря из неясных эмоций. Такая сильная, что хотелось разорваться.       До встречи с ним, в напарниках у Куромаку были только люди. И по воле случая он со многими сближался. Одни из них болтали без умолку, вторые — заядлые и жизнерадостные выдумщики, с ними не скучно. А третьи поражали Куромаку своей философией и отношением к жизни. У каждого — свой взгляд. Свой мир.       И каждый такой мир угасал прямо на глазах Куромаку. У него на руках. Слёзы лились горькой дорожкой. И почти всегда они бесшумно падали на могильную землю.       Однако с появлением Касы Куромаку словно забыл, что такое — смерть близкого, сроднившегося человека... или демона. Каса поднимался после каждого боя, живой и здоровый, весело бежал в объятия Куромаку и приглашал его поужинать в каком-нибудь ресторанчике. И, казалось, это то, чего Куромаку хотел — не ощущать больше боли от утраты.       Каса тяжело вздохнул — набирался смелости. И тихо, ласково и совсем нежно произнёс:       — Куромаку... ты хочешь, чтобы я был рядом?       Куромаку поднял голову и взглянул на Касу. В единственном глазу за долгое время сверкнул блеск печали, и так пронзительно он смотрел, что сердце у Касы болезненно заныло с новой силой. Слова были ни к чему. Требовались прикосновения. Нужно показать Куромаку, что он не единственный в своём горе. Каса не считал, что он готов на всё, лишь бы Куромаку не плакал, наоборот — Каса не хотел, чтобы его человек сдерживался. Пусть выговорит всё, что давит, что мешает ему самому порой в повседневной жизни, освободит мысли, которые так часто затуманивают его разум. Главное — лишь бы Куромаку ему доверял свои слёзы, как сокровище, а он никому не расскажет про него и будет оберегать.       Губы Куромаку дрогнули, вместе с ними сверкнули и кольца на них — может, он хотел улыбнуться, но на это у него не было ни сил, ни желания. Он опустил руки на колени и шумно вдохнул застоявшийся холодный воздух, и он до мурашек пробил всё его тело. Голова опустилась, серые волосы водопадом закрыли взгляд Куромаку. Однако Каса мог сказать, что ещё немного, и его маска треснет. И то, что он опустил руку и голову — знак. Чтоб Каса приблизился к нему.       Каса потянулся к Куромаку и его сильные руки заключили в мягкие объятия. Вещи на кухне будто снова порябели, но уже не так, как раньше. А будто бы что-то тёплое, такое родное и до боли любимое окунулось в холод и суровость мира. Демон уткнулся в шею Куромаку, шмыгая и вбирая дрожащим носом воздух. Каса прикрыл глаза и уложил руку на дрогнувшую спину. Гладил ласково, по-родительски, показывая — он рядом. Каса здесь, с ним. И будет с ним везде, где Куромаку захочется.       Отчасти эти касания, ощущения кожи под ладонями, доверие нужны были и самому Касе. Так он будто бы успокаивал и себя, принимал, что одна из немногих и самых близких — если не самая близкая — людей уже больше никогда не улыбнётся ему. А Куромаку был здесь, и Каса мог его прижать к себе, не мешал бы ему тихо или навзрыд плакать. Если б Куромаку захотел рвать и метать всё, что под руку попадется — он бы не стал мешать. Он обещал защищать Куромаку, и защитит его от собственного закапывания.       Но Куромаку молчал, всё такой же поникший. Кажется, он иногда хотел произнести хоть что-то, но попросту не находил слов, а застрявшая в горле горечь перекрывала даже дыхание.       — Человек, — едва слышно позвал его Каса.       Он почувствовал, как плечи вздрогнули, будто его пальцы и голос обжигали. Куромаку, не поднимая головы, сделал то, чего, на самом-то деле, Каса не ждал. Он наклонился в его сторону и прижался сильнее, будто бы хотел ещё больше укрыться в объятиях. Под защитой Касы. И несколько лет назад Куромаку именно этого и боялся — своей уязвимости. Незащищенности.       — Куромаку, — снова произнёс Каса. — Ты можешь плакать, помнишь? Сколько хочешь и как хочешь.       Это не было разрешением. Это было напоминанием.       Куромаку стиснул зубы и поморщился. А затем тихо, почти неслышно произнёс:       — Кас, как бы мне хотелось, чтобы сейчас сюда пришла Нао.       Каса резко вдохнул, вздрагивая. Ему тоже так сильно этого хотелось.       — Мне тоже, Куро... — ласковая рука скользнула по спине к растрёпанным волосам. Обычно они отливали серебряным блеском, но сейчас были словно пепел. — Мне тоже. Но... — Каса поджал губу — сомневался, стоит ли ему произносить свои мысли вслух или нет. Но всё же решился. — Но Нао погибла так, как она всегда хотела. Героем. Тихим, но самым настоящим.       Куромаку ответил не сразу. Его плечи незаметно для глаз задрожали — не то от сдерживаемых слёз, не то от холода. А может, и от всего сразу. И Каса почувствовал этот трепет всем телом. Его дыхание сделалось неровным, поверхностным. Как будто каждое слово Касы задевало рану на сердце, но при этом залечивая её.       — Но... — прошептал Куромаку. — Но я даже не успел попрощаться с ней... Не успел отдать ей то пиво, которое Пик принёс. Она его так хотела попробовать... Я не успел её с Пиком познакомить. Я не успел... ничего.       Грудь Касы расправилась, только он жадно взял ртом воздух, будто старался унять тревогу. Сначала он думал, что ему показалось, но нет. Ресницы Куромаку — серые, пушистые — тихо задрожали, словно рябь на воде. И с них кристальной росой скатилась горячая, горестная и пока одинокая слеза. Каса сильнее прижал к себе Куромаку, чувствуя, как нарастает боль и тревожность в сердце, а покалывания в горле ещё большими иглами пронзают его.       А Куромаку, шмыгнув, продолжил:       — А если б я пошёл... — он закусил губу до того сильно, что на ней проступила еле видимая капля крови. — А если б я был там, с ней... возможно, этого бы не случилось.       — Куромаку, родной, — быстро прошептал Каса, примкнув к его шее. Голубые глаза блестели. Он взял в свою тёплую ладонь холодную руку Куромаку, лежавшую на коленях. — Если б Нао была жива, она бы точно не хотела видеть, как ты винишь себя. Она заслужила такую мужественную смерть.       — Но ещё больше она заслужила жизни, Каса.       И на своей ладони Каса почувствовал каплю тепла. Затем ещё одну. Потом третью, четвёртую, пятую... Куромаку плакал. Бесшумно, прижавшись к Касе, но демон всё равно будто слышал все его слова и мысли в голове. Куромаку всё же не выдержал. Он больше и не мог держаться — горе и утрата медленно накрывали его с самого вечера. Эти чувства — болезненные, жгучие — застали врасплох. Но рядом с ним был Каса. Держал его под своей защитой. И Куромаку тоже почувствовал тепло на своей шее. Он поднял блестящий взгляд на своего... плачущего демона.       Всё перед единственным глазом было размазано слезами, но даже так Куромаку мог различить в демоне всё: его дрожь на губах, шмыгающий нос, его сбивчивое, нервное дыхание — он будто утешал сам себя. По румяным щекам Касы, казалось, нескончаемым потоком текли крупные кристаллы. Куромаку доверял Касе, и Каса тоже доверил себя ему.       — Человек... — выдавил с надломом в голосе Каса. И больше не вымолвил ни слова — да и не надо.       Каса не пытался унять ни свои слёзы, ни своего человека. Не двигался. Просто держал Куромаку ближе к себе, позволяя горьким слезам впитываться в своё плечо. Крепко, будто Куромаку сейчас убежит. Конечно, он никуда и не думал уходить.       Ни Каса, ни Куромаку не знали, сколько они сидели и не говорили — никто за временем не следил. Ведь сейчас в мире только они. Их дыхание, которое сбилось в унисон — они будто старались выровнять пульс друг друга. Влажные щёки, такие красные, будто на морозе пробыли. Бьющиеся сердца. И тепло. Оно проникало через холод окружения, ткань одежды и кожу прямо в самое нутро каждого.       Тихий и ритмичный стук часов глухо отскакивал от стен, приглушённо, словно вдали. Дождь, барабанящий по стеклу, сделался из осеннего летним. Вокруг будто бы потеплело.       — Ты не один, — прозвучал голос Касы в шею человека. — Я с тобой, Куромаку. Всегда был.       И Каса, не видя лица Куромаку, всё же мог сказать, что уголки губ с кольцами на мгновение приподнялись. Однако щека его всё ещё была мокрой, а глаз блестел серебром. Он носом зарылся в лохматую, голубую макушку и сделал глубокий вдох — наверное, первый за долгое время. Каса пах по-родному: ласково, свежо и по-домашнему. Это успокаивало и отрезвляло.       Куромаку тихо и благодарно кивнул.       — Я знаю, Каса. Всегда это знал.       Демон расплылся в улыбке, такой мягкой, но в то же время печальной в шею своего человека.       — Я буду плакать вместе с тобой, Куромаку. Ты не будешь разделять горе в одиночестве.       — Каса.       — М?       — Спасибо.       Каса кивнул.       — Можно я ещё немного побуду эгоистом? — тихо спросил Куромаку, сверкнув взглядом.       — Хах, конечно, будь им, человек. Чего хочешь? Персиков? Я сейчас...       — Давай ещё немного посидим так. Минут... пятнадцать. Может, тридцать.       Каса хихикнул и погладил его по волосам.       — Хоть до вечера, Куромаку. Тебе нужно это.