Где спит лиса

С тех пор как Рин вернулся из деревни, прошло два дня. Или три. Он не был уверен. В горах время шло иначе, оно не бежало и не тянулось, а просто дышало.  Он всё ещё помнил, как в тот день, после долгой дороги и странного разговора с  гудзи Ямамото, увидел у порога белую камелию. Она лежала, будто кто-то бережно оставил её там, не тревожа ни мха, ни земли – лепестки были сухие, как будто дождь обошёл её стороной. Рин тогда не знал, что делать. Он стоял, разглядывая цветок, как нечто личное, почти неприличное. Тогда он лишь стоял, долго глядя на неё, как на вещь, которую невозможно объяснить, но невозможно и отвергнуть.  Он не знал, откуда она, и, пожалуй, не хотел знать. Затем медленно поднял камелию, поднёс к лицу – запаха не было - и занёс в дом. Положил её на старую тарелку из чёрной керамики и поставил у окна. А ночью… ночью он почти не спал. Кто-то будто стоял под крышей. Но никто не постучал. Сейчас был новый день. Осенний. И холодный. Ночью он не спал долго. Вышел на крыльцо, постоял под навесом, прислушиваясь к шорохам тумана и шелесту дождя. Он чувствовал, что кто-то был рядом. Где-то во дворе. Где-то у деревьев. Но никто так и не появился. Наутро он проснулся с лёгкой тяжестью в груди, будто не доспал. Он проснулся до рассвета, как всегда. Из окна была только тьма и светлый прямоугольник неба между тучами. Он поднялся, набросил на плечи тёплый хаори и разжёг очаг. Выпил воды. Потрогал влажные балки у окна. Вскипятил воду, поставил рис вариться – медленно, с приоткрытой крышкой. Дом потрескивал деревом, будто дышал вместе с ним. Всё было как всегда. И пошёл к источнику – черпать воду с  деревянным ковшом. Тропа к ручью была выложена плоскими камнями, кое-где уже покрытыми налётом слизи. Влажный мох прилипал к подошвам, воздух пах дымом и старым железом – кто-то, возможно, жёг листья внизу, у подножия горы. Рин черпал воду, думая ни о чём, стараясь сохранить в себе это утреннее безмолвие. Возвращаясь, он вдруг замер. На пороге лежала вторая. Камелия. Белая. Свежая. Не той белизны, что стерильная, как у снега или мела, а тёплой, молочной, почти живой. Лепестки ровные, чуть влажные, как будто их только что сорвали. Тонкие капли влаги едва заметно дрожали на краях, как будто кто-то оставил её всего минуту назад. Ни одна жилка не была смята. Всё выглядело так, будто цветок просто вырос здесь, на сухом дереве порога, сам собой, без причины. Миякава стоял, слегка покачиваясь. В груди что-то нехорошо сдвинулось. Не страх. Больше – осторожность. Или волнение. Он вгляделся в двор, в тропинку, ведущую к дороге, но следов не было. Ни одного. Не слышно было и шагов. Не чувствовалось присутствия. Она просто была как тихий знак, как взгляд, который не поймали. Ни шороха, ни шагов. Даже птицы не вспорхнули. Но она была. Камелия. На этот раз он не стал долго смотреть. Просто наклонился, осторожно взял в ладонь, как берут живую птицу, чтобы не испугать.  — Доброе утро, — пробормотал он, сам не зная, к кому обращается. И, не задумываясь, как будто признавая условие какой-то невидимой игры, занёс в дом. Поставил рядом с первой. Теперь у него в комнате были две камелии как два ответа, на которые он ещё не задал вопроса. Удивительно. Белый цветок, живущий дольше обычного. Он даже обернулся, будто надеясь поймать чей-то след в утреннем свете. Но снаружи был только пустой двор, пахнущий углями и влажной землёй. Весь день прошёл тихо и неспешно. Солнечный, но с чуть мутным светом, как будто солнце подсматривало из-за пелены.  Рин занялся крышей. Ещё с прошлого лета сквозь пару досок протекало, не сильно, но капли оставляли пятна на полу. Рин часто чинил всё, что можно было чинить. Даже то, что не нуждалось в ремонте. Возможно, потому, что сам чувствовал, как время понемногу расслаивает его по краям. Он взял лестницу, взобрался медленно, будто проверяя, действительно ли собирается это сделать. Он вытащил на крышу ведро с инструментами: деревянный молоток, связку клиньев, пару медных гвоздей, ткань, пропитанную маслом. Работал осторожно, проверяя каждый свой шаг. Старые доски снимались с лёгким скрипом, оставляя после себя запах сырого дерева. Новые – плотные, смолистые, с чуть красноватым отливом – ложились вровень.   Он работал сосредоточенно: снял сгнившие доски, приладил новые, забивал гвозди с точностью, будто иголкой прошивал ткань. Ветер тянул с севера, заносил запахи мокрой хвои и дыма – сосед топил печь раньше обычного. Когда работа была закончена, он долго сидел на крыше, свесив ноги, смотрел в сторону леса. Снизу пахло мятой и землёй. Вернувшись, он пообедал рисом с солёной сливой и тёплой водой. Нарезал яблоко. Аккуратно. Маленьким ножом с бамбуковой ручкой. Он резал дольки одинаковыми по размеру – такая у него была привычка. Будто от симметрии в яблоке зависел порядок в доме. Он даже располагал их по кругу, как лепестки. Потом убрал всё, вытер стол. Запах фруктов всё ещё держался в комнате, лёгкий, терпкий. К полудню пошёл дождь – не ливень, а мелкая, мягкая морось. Воздух стал густым и вязким. Рин разжёг лампу, сел на пол у низкого стола, достал свитки. Чтение успокаивало его, оно возвращало последовательность в дне. Он перебирал летописи, хранившиеся в ящике из-под старого риса. Один свиток был про историю клана, давно исчезнувшего. Там рассказывалось, как осенью 1173 года провалился мост через реку Кагэ и люди начали видеть в лесу свет. Другой о древнем способе подношения духам гор. В третьем, почерневшем у краёв, были записаны молитвы для отгоняния снов. Он читал медленно, с паузами, иногда вслух. Иногда – шепча. Часть слов он знал наизусть, часть приходилось распутывать, как старые узлы. Иногда он забывался, смотрел в окно, на капли, на сквозной свет. Будто чего-то ждал. Потом вновь отводил взгляд и читал дальше. Он читал, как будто вглядывался в отражение своей жизни в воде что-то смутное. В других свитках были отрывки из поэзии периода Камакура, списки лечебных трав, странные рисунки духов-хранителей и даже отрывок трактата о форме облаков и их связи с состоянием души.  Потом он взял лист и начал писать сам. Несколько строчек о дне, о том, что крыша теперь в порядке, что морось пахла зелёной пылью. Слова выходили медленно. Почерк дрожал. Он заметил, что пишет не то, что собирался. Иногда даже не узнавал начертанное. Он поправлял строчки, зачеркивал, но от этого становилось только хуже. Он отложил кисть. Вышел на крыльцо. Присел. Небо темнело. Лес вдали покачивался, будто кто-то большой дышал под его поверхностью. Он поймал себя на том, что ждёт. Не знал кого. Или что. Просто чувствовал, как внутри скапливается напряжение, как у тетивы перед выстрелом. Ближе к вечеру снова задул ветер. Дальний гром ударил дважды. Он налил себе тёплой воды с сушёными сливами, сел у печи, закутавшись в одеяло, и так провёл час или два. Просто сидел, прислушиваясь.  А потом услышал её.  Не шаги, а движение. Как будто кто-то пробежал по тропе, не оставляя звука. Потом – дыхание. Не рядом. Где-то в воздухе. Как будто ночь дышала. Он встал и торопливо открыл дверь. Дождь уже шёл, ровный, почти ласковый. Она стояла там – у края крыльца, где капли стекали по карнизу. Волосы все такие же тёмные, чуть влажные у висков, они мягко спадали на плечи. Кимоно – тёплого серого цвета, как камни у горного ручья. В глазах – отражение дождя и чего-то ещё. Она не двигалась. Только смотрела. Рин не испугался. Сердце, конечно, гулко отозвалось, но не от страха, а от чего-то иного, похожего на то, как звучит пустая глиняная чаша, если по ней провести пальцем. — Ты снова пришла, — единственное, что произнес мужчина, еле шевеля губами. Слишком много чувств было в груди: и настороженность, и странное облегчение, и… стыд. Как будто не пригласил гостью, зная, что она всё равно придёт. Она чуть кивнула, а после слегка склонила голову. — Ты всё ещё спрашиваешь, кто я, — сказала она низким голосом, но мягким. Без напора. Как шелест бумаги, перевернутой ветром. Он молчал, не знал, что ответить. Её взгляд был прямой, но не острый. — Ты боишься? — Я… не знаю, — признался он. — Я… не понимаю, что ты делаешь здесь. — А ты сам? Рин отвёл взгляд. — Я здесь живу. — Тогда, может, и я, — ответила она, чуть поворачивая голову, будто это было не утверждение, а вопрос к самой себе. — Это делает тебя опасной? То что я не спрашиваю, кто ты?  Она улыбнулась – сдержанно. Не весело. — Это делает тебя… другим. Люди всегда спрашивают. Рин пожал плечами. — Если бы я спросил… ты бы солгала, — тихо сказал он. — А я бы поверил. Это сделало бы меня глупым. Она посмотрела на него долгим, внимательным взглядом, а потом… она засмеялась. Очень тихо, почти беззвучно. Потом подошла ближе. Он заметил, что её серое кимоно было местами промокшим, на рукавах – иглы сосны. Рин начал всматриваться на иглы, словно пытаясь вернуть себе воспоминания с того дня, когда сидел в храме, замечая на своем рукаве сосновые иглы.  — Ты человек, — сказала вдруг она. — Но пахнешь воспоминаниями. — Не уверен, что это комплимент. — Это просто запах. Он стоял, не зная, стоит ли впускать её. И в то же время – уже знал, что впустит. Просто шагнул в сторону, пропуская её внутрь, но она не вошла. Осталась стоять у порога, словно граница между улицей и домом для неё имела особое значение. Дождь стекал с её рукавов, будто она простояла под ним не одну минуту. Лицо её – светлое, почти сияющее во тьме, глаза внимательные, чуть прищуренные. Ветер прошелестел по карнизу, и она чуть наклонилась, будто ловя запах. — Здесь пахнет рисом, — сказала она вдруг. — И керамикой. — А ты пахнешь… — он замолчал. — Скажи, —  подняла на него глаза. — … как дождь перед рассветом. Когда всё вокруг кажется тише, чем должно быть. Она снова улыбнулась. Тихо. Почти незаметно. Присела у порога, провела пальцами по влажному дереву, точно проверяя его на прочность или температуру. А может, что-то искала в фактуре древесины. Потом поднялась и шагнула внутрь. Ливень усилился. — Мне нельзя долго, — сказала она, оборачиваясь. Волосы её блестели каплями. Рин прошел за ней, закрывая дверь. — Ты не возражаешь? — Я никому не приказываю. — У тебя тепло, — сказала она, оглядываясь.  — У тебя… руки не мокрые. Хотя на улице дождь. — Может, я не промокаю, — ответила она с чуть заметным наклоном головы. — Это странно. — Всё странно, если смотреть слишком долго, — сказала она, и в голосе её не было ни смеха, ни тайны. Просто констатация. Они стояли в полумраке. Комната была освещена только лампой с бумажным абажуром, в углу лениво потрескивали угли. Он подошёл к очагу, бросил в огонь два сухих полена.  — Сядь. Я вскипячу воды. Ты пьёшь чай? — Иногда, — ответила она и, не раздумывая, села на подушку у низкого стола. Он подогрел воду, заварил настой с мятой и сушёным имбирём, поставил перед ней чашку и сам сел напротив. Они молчали, пока чай немного не остыл. — Чем ты сегодня занималась? — вдруг спросил Миякава. Ему показалось, что такой вопрос может нарушить хрупкий порядок, но он рискнул. На удивление, она не отвернулась. Не ушла в тень. Наоборот, будто только этого и ждала. — Я сидела у канавы и смотрела, как умываются воробьи, — сказала она тихо, глядя в чашку. — Удивительно, как они чистятся. Один взмах крыльев и вода разлетается, как серебро. Потом пошла на южный склон. Там растут мелкие сливовые деревья, у одного особенно много цветов. Я легла под ним и заснула. Кто-то пел рядом, кажется, девочка с корзиной, собирала зелёные побеги. Рин слушал, слегка наклонившись вперёд, будто её голос был слишком тонким, чтобы услышать его издалека. — После обеда я спустилась к городу, — продолжила Юки. — Купила жареную лепёшку у старика с усами. Он торгует на углу, возле красного фонаря. У него всегда одинаковый запах – масло, сажа и вино. Лепёшка была слишком горячей, обожгла язык. Я села у колодца и смотрела, как дети гоняют мяч. Один из них сказал, что я похожа на героиню из старой сказки, и спросил, живу ли я в храме. Я сказала: «В тени». Он не понял. Смеялся. Она сделала паузу. Её голос был почти неразличимым под потрескивание огня. — А потом шла вдоль рисового поля. Пахло землёй и молодой травой. Я люблю запах сырой почвы.  — А раньше? — спросил он. Она чуть улыбнулась, будто этот вопрос не удивил её, но напомнил о чём-то. — Вчера… я помогала женщине собирать бельё перед дождём. Оно уже начало капать, но она всё ещё висела на циновке. Она сказала, что у неё болит спина. А я просто сняла всё быстро и молча. Она подарила мне сушёную хурму, — Юки посмотрела на него. — Я люблю хурму. А ты? — спросила она, беря чашку обеими ладонями. Её пальцы были тонкими и почти прозрачными в свете лампы. — Чем ты занимался сегодня? Или… на прошлой неделе? — Чинил крышу, — ответил он, чуть улыбнувшись. — Один из углов потёк, когда был ливень. Понадобилось заменить несколько прогнивших досок. Старые я обрезал и оставил, может, пригодятся. На прошлой неделе сколотил створку для сарая. Краска уже слезла, но она всё равно держит. А сегодня… сидел у окна. Смотрел, как дождь стекает по стеклу.  Она кивала, не перебивая. — Ещё читал. Переписывал летопись. Там были записи о голодных годах: как люди молились, как уходили в горы и исчезали. Некоторые строки я перечитывал трижды. Иногда не можешь понять, кто писал: тот, кто выжил, или тот, кто остался. Он посмотрел на неё и вдруг добавил: — А потом… нашёл ещё одну камелию у двери. Юки наклонилась чуть ближе. — Ты улыбнулся, когда увидел её? Он слегка наклонил голову, будто вслушиваясь в себя. — Думаю, да. Они замолчали, и в этой тишине было что-то тёплое, как от старого шёлка. Что-то, что не требовало объяснений. Вдруг, но не резко, Юки встала, мягко отодвинув чашку. Тонкие пальцы скользнули по краю стола, как будто она ещё не совсем решила, куда направиться. Потом, словно поддавшись какому-то неуловимому зову, медленно пошла вдоль стены, туда, где на полках лежали свитки, книги в обвязанных тканью обложках и древние летописи, сложенные с внимательной и аккуратностью.  Рин проводил её взглядом. Он сидел молча, но внутри что-то мягко, почти тепло шевельнулось. Она двигалась беззвучно, её босые ступни касались пола, как перья. Он невольно отметил изгиб её спины, тонкие запястья, чуть выступающие лопатки под лёгкой накидкой. Её лицо светилось мягким отблеском лампы: длинные ресницы отбрасывали тени на щёки, а губы, чуть приоткрытые от сосредоточенности, казались будто бы слишком нежными для тех слов, что она говорила. Кожа у неё была бледная, почти фарфоровая, как у кукол, которых он однажды видел в лавке в Киото, и от этого – немного нереальная. — Ты умеешь хранить, — сказала она, не поворачивая головы. Пальцы её скользнули по шёлковой ленте, перехватывающей свиток. — Это редкий дар. — Слишком много вещей теряется, если их не хранить, — ответил он, вставая со своего места. Его голос был мягким, чуть ниже обычного, будто тоже шептал, как огонь в очаге. Она провела пальцем по спинке одного из свитков, и чуть улыбнулась. — Расскажи мне, что здесь. Рин подошёл ближе, легко взял свиток с полки, как будто прикосновение к нему было почти священным. — Это хроника, — произнёс он. — Один монах переписывал её тридцать лет. Здесь про старые деревни, про наводнение в пятом году, про женщину, которая жила без имени и лечила людей от забвения. Иногда кажется, что он сам не верил в то, что писал. Но всё равно писал. Почти молитва. — Хроника без веры, — тихо повторила она. — Странно… но, наверное, в этом есть что-то честное. Она взяла с полки другую книгу – пухлый свиток, обвязанный выцветшей лентой. — А это? — Записи торговцев. Они вели счёт рису, соли, утерянным жизням, как будто всё это можно было свести к числу. Но… в каком-то смысле – можно. Она молчала, словно вдумываясь, не отрывая черных глаз от свитка, а потом бросила:  — Это похоже на музыку. Всё по порядку. Повторяется, но никогда не звучит одинаково. Он чуть улыбнулся, смотря на неё.  — Никто ещё не сравнивал их с музыкой. — Может, просто никто не слушал как надо, — сказала Юки и достала третий свиток. — А это? — О сказках. Очень старых. Некоторые почти исчезли, никто уже не знает, где их начало, где конец. Одна из них про старуху, которая варила воду и каждый день говорила, что сегодня будет суп. Так и жила – в ожидании вкуса. Рин смотрел на неё – она действительно слушала. Без кокетства, без притворного интереса. Он чуть наклонился, достал ещё один свиток, потемневший от времени. — Хочешь, прочитаю? Она кивнула. Медленно. В глазах её не было удивления, но было согласие, будто она этого ждала.  Они сели у огня. Рин разложил свиток, бросил в очаг ещё одно полено. Языки пламени взметнулись, вспыхнули отражением в её глазах. Юки устроилась рядом, поджав под себя ноги. Его плечо почти касалось её колена, но между ними по-прежнему оставалось пространство как между двумя берегами одной реки. Он начал читать. Голос его был негромким, но густым, словно исходил не только из груди, но и из самого дома: из древесных балок, из глины стен, из пола, где хранилось эхо чужих шагов и прошедших лет. Он читал размеренно, почти неторопливо, как читают не чтобы передать, а чтобы рассказать.  Она сидела рядом, на плетёной циновке, обернув ноги подолом своей накидки. Она не смотрела прямо – её взгляд скользил: то по свитку, то по огню, то по его лицу. В тени, которую отбрасывало пламя, её глаза казались глубже, будто в них отражались не только языки костра, но и что-то гораздо дальше – озёра, ночь, память. И, заметив это, его это удивило. Ведь в прошлую ночь, когда впервые встретил её, он не видел в её глазах ничего.  Он читал отрывок из летописи, где говорилось о деревне, исчезнувшей после наводнения. Там осталась только одна женщина, которую звали по имени реки – Така, потому что она выживала, ловя рыбу руками. Говорили, она спала под лодкой и раз в год ходила в горы, чтобы молчать. В свитке не объяснялось зачем, только описывалось, как её силуэт исчезал в тумане. Дальше говорилось, что дети, которые рождались в этих местах спустя годы, нередко знали песни, которых никто не учил. Юки слушала, не перебивая. Иногда её губы чуть размыкались, как будто она вот-вот спросит, но тут же снова сжимались в тонкую линию. В моменты пауз она медленно поворачивала голову и смотрела на него с любопытством, но не требовательным, а тёплым, почти детским. Рин чувствовал, как в такие моменты её присутствие будто сгущалось рядом с ним. Он чувствовал её запах – лёгкий, как намёк, как дыхание травы ночью: жасмин, впитавший дневное тепло, и что-то ещё… Может быть, дождь, ещё не коснувшийся земли. Во время одной из пауз он украдкой посмотрел на неё. Она уже сидела чуть боком, склонившись вперёд, и, казалось, на мгновение забыла, что он рядом. Лицо у неё было спокойно-сосредоточенным, не тем сосредоточением, что возникает от ума, а тем, что рождается в теле, когда слушаешь музыку. Губы её были чуть приоткрыты, ресницы дрожали в свете пламени, а щёки казались такими мягкими, что он вдруг представил, как на них ложится снежинка и тает. Он прочёл ещё немного – отрывок о человеке, который однажды перестал говорить, но продолжал записывать звуки, которые слышал: шелест листьев, шорох мыши, каплю, упавшую в колодец. — Красиво, — тихо сказала она, когда он вновь замолчал. — Что именно? — спросил Рин, не глядя на неё, поправляя свиток. — Всё. Как звучит твой голос. Как пахнет бумага. Как в этих историях не нужно понимать, а просто слушать. Мне это нравится.  Он повернулся к ней. Между ними оставалась лишь малая полоса воздуха, тонкая, как лезвие. Но даже это расстояние чувствовалось как близость. Было тепло, но не от огня, а от чего-то другого. От того, как тихо сидела она. От того, как легко было молчать рядом с ней. — Ты бы хотела читать сама? — спросил он. Она кивнула, не сразу. — Да. Чтобы не ждать, пока кто-то прочтёт мне. Чтобы читать про себя, для себя.  Он посмотрел на её руки. Они лежали на коленях, такие тонкие… Пальцы медленно двигались, будто что-то невидимое касались в воздухе. Рин недолго смотрел на неё, желая кое-что произнести, но душа сомневалась: слова в нём были, но не знал, можно ли их отдавать вслух. — А ты не умеешь читать, да? Юки чуть улыбнулась, не поднимая взгляда. Её ресницы дрогнули. — Нет. Никто не учил, — ответила она почти шёпотом, будто это было что-то личное, постыдное, как зашитый карман с дыркой. — Хочешь, научу тебя? Она подняла глаза. Лицо её чуть тронуло удивление, но не внешнее, словно внутреннее, как если бы кто-то предложил прикоснуться к свету. Юки замерла, будто прислушивалась к себе, к биению сердца, к ветру в костях. — Хочу, — сказала она. И это «хочу» прозвучало тише дыхания, но внутри него было гораздо больше, чем просто желание понимать письменные знаки. Там было доверие. Открытая ладонь. Или шаг в сторону чего-то, чего она сама до конца не знала. Рин медленно кивнул. — Когда ты хочешь начать? Юки чуть помолчала, а потом, чуть склонив голову, ответила: — Когда всё будет… подходяще. — А когда это? — Не знаю, — сказала она с той же лёгкой улыбкой, но в голосе её было не лукавство, а скорее тень правды, которой не положено формы. — Может, утром. А может, через десять лет.  Он хотел ещё что-то сказать, но Юки уже поднялась – плавно, без лишнего движения, будто не тело двигалось, а только воздух менял форму. — Мне пора, — произнесла она, глядя на окно, за которым тихо, но настойчиво шумел ночной лес. — Я провожу… — Не нужно, — перебила она мягко. — Я найду путь. Она подошла к двери, остановилась. Повернулась к нему, в полутени, с огнём за спиной, её лицо казалось нереальным. — Спасибо за чай. И за голос, — добавила она. — Он хорошо ложится на ночь. Рин лишь слегка наклонил голову, будто прикасаясь к её словам в ответ. Юки вышла, закрыв за собой дверь. Он услышал, как скрипнула половица у крыльца. Потом – тишина. Даже ветер, казалось, затаил дыхание, провожая её шаги. Не было слышно ни шороха, ни вздоха, словно она растворилась в темноте.  Он ещё немного посидел у огня. Стены мерцали, как будто пламя пыталось рассказать ему что-то важное, но не имело языка. Потом он встал, отнёс свиток на полку, аккуратно свернул и положил туда, где он лежал прежде, между записями о старых битвах и свитком с исцеляющими притчами. На кухне он ополоснул чашки. Вода была холодная, по-поночному колкая. Он слушал, как она стекает в деревянную миску, и думал, что в этой капели есть что-то родное. Что-то похожее на вечер, когда никто не ждёт, но всё же кто-то был. Рин проснулся позже обычного, слишком поздно для него – солнце уже стояло высоко и освещало пол, где валялись мелкие щепки и сушёные листья, принесённые ветром.  Он открыл глаза медленно, с неохотой, будто бы даже взгляд не хотел просыпаться. Он не сразу понял, что уже день. Воздух был тёплый, почти душный, и пах сном, тяжёлым, вязким, как будто проглоченным с головой. Он лежал, не двигаясь, и чувствовал, как тело будто не до конца вернулось из снов. Он лежал на боку, с ощущением, будто тело было чужим. Словно всю ночь он не спал, а нёс на себе кого-то или что-то тяжёлое, нематериальное. Сны были спутанными, туманными, исчезали, как только он пытался к ним прикоснуться. Он чувствовал лёгкую ноющую тяжесть под рёбрами, будто внутри что-то колыхалось незаметно, но упрямо.  Рин медленно сел на край постели, медленно провёл рукой по лицу, будто пытался стереть остатки сна с кожи. Глаза щипало. Миякава потёр виски, вдохнул – глубоко, словно только теперь вспомнил, что жив. Тишина в доме была густой, но в ней было что-то незавершённое. Он чувствовал слабость – не сильную, не опасную, но ту, что приходит иногда после долгого разговора, после тепла, к которому не привык. Будто что-то внутри работало всю ночь без отдыха. Он встал, накинул на плечи лёгкое черное хаори и, не зажигая огня, не торопясь, пошёл на кухню. Пальцы были чуть онемевшими, кожа на плечах, прохладной, как будто под утро ветер всё же заглянул в дом. Там он достал керамическую чашу, проверил, остались ли у него ещё сушёные листья мяты и имбиря, и заварил себе травяной чай – полынь, тысячелистник, немного корня имбиря. Насыпал в маленький котелок смесь трав  и поставил греться воду. Это был его чай на плохие дни. Горький, терпкий, с землистым вкусом и чуть сладким послевкусием. Когда вода зашипела, он, по привычке, пошёл к окну – взглянуть, как выглядит день.  И тут заметил. На подоконнике, где вчера вечером лежала камелия, не было ничего. Ни лепестков, ни следа. Будто цветка никогда не существовало. Только лёгкая капля пыли в углу.  Он нахмурился и подошёл ближе. Керамическая чашка, куда он положил другую камелию, стояла там же. Но цветка в ней уже не было. Вместо него лежала только густая чёрная вода, отливающая на свету тусклым фиолетовым бликом. Лепестки исчезли. Ни одного следа. Снова чёрная, застывшая вода. Гладкая, как зеркало, и такая же тёмная.  Рин стоял перед этим странным зрелищем, не двигаясь. В доме стало чуть тише, как бывает перед тем, как хлынет дождь. Он не испугался, но в груди сжалось что-то неуловимое. Как если бы кто-то прикоснулся к нему издалека. Как если бы вчерашняя ночь не закончилась, а просто сделала вид, что ушла. Он тихо поставил чашку с травяным чаем на стол. Сел. Не пил сразу, только смотрел в тёмную воду, словно ждал, что она что-то скажет. Но она молчала.