Всему есть предел

За фальшивым окном, над розовой пеной деревьев – беспечная голубизна неба. Колышет ветер изображение кисейной занавески. Вот здесь на освещении никто не экономил. Помещение непостижимым образом напоминает одновременно уютную гостиную и опрятную кухоньку. Множество милых мелочей, вроде чашечек, подушечек, картиночек на стенах умудряются гармонично сложиться в образ обжитого пространства. – Я ждала тебя, – произносит нежный голос. – Твой рекаф готов. Обладательница голоса стоит к ним спиной у большого, галлонов на тридцать, аквариума – стройный женский силуэт с высокой причёской в простом домашнем платье. Она бросает последнюю щепотку корма медленным рыбам в зеленоватой воде и повторяет: – Я ждала тебя, Эбенезер... Женщина оборачивается, и по её движению они понимают, что догадались верно: перед ними – сервитор. Очень дорогая модель для очень богатых клиентов с очень особыми вкусами. Хейдари видела такое дважды в жизни, и оба раза потом отчего-то плохо спала. Живые шлюхи, обычные и необычные, на неё такого действия не производили. Рабочие сервиторы – механические болваны с остатками человечины внутри – тоже. – Леди Кристоф? – спрашивает Зануда и делает шаг вперёд. Сервитор дёргается. Замирает. Пластик, неотличимый от плоти и плоть, похожая на пластик. Блеск металла на сочленениях и блеск оправы очков на лице, о котором трудно сказать, маска ли оно, или умело сохранённый живой облик. С отчётливым скрипом, неуверенно подрагивая, рука поднимается и снимает очки в тонкой оправе. – Ричард, – говорит создание. – Ричард! Ты. Пришёл. Голова на стройной механической шее, что так неприятно напоминает Хейдари её собственную, дёргается, наклоняется вбок, выпрямляется. Покачивается, но не падает высокий парик. Рука сминает оправу очков. Сбой программы. Когда бывшие люди начинают двигаться так, их надо срочно чинить. Но сам Великий не ведает, что можно и нужно чинить в этом грациозном манекене. – Я не должен был приходить, – подаёт реплику Зануда. «Если она подойдёт к нему, – думает Хейдари, – я заору». Она не подходит. Это он приближается к ней. Берёт за руку вынимает из пальцев смятую оправу. – Но ты ждала, – продолжает он. – Я пришёл. Как давно ты меня здесь ждёшь? – Веч...но... – выговаривают подкрашенные кармином губы. – Неинформативно. Точнее. Что последнее ты помнишь? Он будет допрашивать сервитора, понимает Хейдари. Был ли, не был когда-то Ричард, но сейчас от его имени говорит тот, кто хочет знать всю историю. Она никогда не носит хроно, но знает – у неё масса времени впереди. Не получилось с основным планом, так есть запасной. Но для этого нужно дождаться, когда всё уляжется, охрана проверит Особняк на затаившихся крыс, и ап Муррей уйдёт утешать бедняжку Лоретту. За это время можно допросить десяток сервиторов, если у кого-то есть интерес к старым семейным тайнам, пахнущим как мусорный бак на задворках богатого ресторана. Она отсиживалась в таком однажды пару часов и помнит приторную вонь деликатесов. Сервитор, надо заметить, тоже слегка пованивает, несмотря на очевидно хороший уход. Ровно так же: гниль сквозь рекаф, ваниль и пачули. Джай Хейдари смотрит на рыб. Молчаливые создания таращатся на неё, и глаза их куда выразительнее, чем у живой, но мёртвой хозяйки. «О, да, – думает Джай Хейдари, – она была ему дорога...» «Сентиментальная ценность», – думает Джай Хейдари. Мутная, как вода в аквариуме, старая история складывается из холодных вопросов и робких ответов. «Да, – шёпотом говорит она рыбам, – если этот её Ричард был похож на Зануду, немудрено, что она увлеклась. Вряд ли ап Муррей даже в юности был высоким стройным брюнетом. Правда? И немудрено, что сейчас перепутала. Все высокие стройные брюнеты в мире похожи друг на друга. Особенно, если до сих пор ждёшь того, единственного»... По всему выходит, что тот злополучный любовник случился ещё там, откуда прибыло на Футфол семейство Кристоф. Зануда что-то знает о том мире. Он задаёт вопросы, подбрасывает названия. – Ты помнишь? – скрипит сервитор. – Я помню, – подтверждает Зануда. – Позволь мне взять локон твоих волос, чтобы лучше помнить. Он снимает перчатку. Джай Хейдари беззвучно говорит рыбам одно нехорошее слово. Рыбы молчат. Пальцы инквизитора проводят по скуле сервитора, обводят ушную раковину, ныряют под парик и возвращаются с бесцветным клоком волос. Он надевает перчатку, пряча в ней добычу. «А вот это уже интересно, – переглядывается с рыбами Джай Хейдари. – Он ведь что-то сказал про «доступ», да? «Откроешь мне доступ», сказал он». Рыбы молча соглашаются. – Каждый день, – говорит сервитор. – Каждый день. Думаю. О тебе. Почему не пришёл? Потому что толстенький паучишка ап Муррей, думает она, принял меры. Но ты продолжала ждать. Он увёз тебя подальше. Никто уже и не помнит, как получил он Особняк, но что-то такое про «женино наследство» болтали досужие языки. Но ты продолжала ждать. Лоретта, помнится, родилась уже на Футфоле. Потом всем сказали, что ты умерла. И вот ты – здесь. Но ты всё ещё ждёшь. – Ты был с ней! Это звучит так неожиданно, что она едва успевает обернуться и уклониться от летящих в лицо ножниц, зажатых в изящной клешне. Холодает, Зануда оказывается между ней и взбесившимся сервитором как-то очень быстро. С трудом удерживает механическое запястье, явно не без помощи своих потусторонних сил. – Нет ничего между нами, – лепечет Хейдари, осторожно отодвигаясь, – Я сестра! Сестра его по вере и оружию, и нет между нами ничего более. Могу поклясться на кодексе. – Как ты смела подумать, – роняет Зануда холодно, – что мне может быть нужен кто-то кроме тебя. Тон у него такой, что Хейдари хочется врезать ему по спине стулом. – Всё, что осталось мне от жизни – это ты, – продолжает Зануда. Хейдари уверена, что это слова из какой-то древней книжки. Сервитору нравятся такие слова. Что-то щёлкает под набивной тафтой, за безупречной формы левой грудью и внимание переключается обратно с выдуманной соперницы на воображаемого любовника. Он просто обязан посмотреть вместе с ней на сад в цвету за окном. – Схизмофрения, – негромко роняет Зануда. – Не могу уверенно утверждать, но похоже. Сад так прекрасен в это время года. А вот зеркало, что он подарил, разбилось. – Не помню, – говорит Зануда. – Это было давно. Расскажи мне, как оно выглядело. Хейдари молча указывает ему на столик, где стоит вазочка с карандашами и лежит ворох рисунков. – Нарисуй мне его, – соглашается он. Сервитора не надо просить дважды. Пока карандашик порхает по листу, Хейдари разглядывает рисунки рыб. Они точно такие, как в аквариуме. Только у некоторых есть ноги, у других – руки, иные носят платья, сидят на креслах, убивают друг друга из пистолетов, ездят верхом на пони... Она молча указывает инквизитору на рисунки с вопросом: ты это видел? – Фантазия, – тихо поясняет он, – само по себе – ещё не ересь. Трудно сказать, была ли то ошибка при изготовлении модели, или хозяйке милой комнаты нарочно оставили что-то от прежней жизни, воспоминаний и навыков. Но такое чудо, как рисующий сервитор, Хейдари видит впервые. И очень надеется, что второго раза не будет. Иным чудесам лучше бы никогда не быть. – Рисовать. Тебя. Пыталась, – говорит сервитор. – Не помню. Лицо. – Отдай мне, – властный тон останавливает руку, готовую перечеркнуть рисунок зеркала в причудливой раме. Сервитор подчиняется. Пора прощаться, и густота цитат из древних книжек превышает все мыслимые пределы. Он уверяет её, что вернётся, что украдёт её и увезёт, что она – его личный сорт обскуры. Он приказывает ей ждать. «Если она его поцелует, – говорит Джай Хейдари рыбам, – я-таки заору». Рыбы молча соглашаются. Она его целует. Хейдари прожимает самоцвет на шее и кричит без воздуха и звука. Рыбы кричат вместе с ней.

***

– Ты допросил сервитора, – констатирует Джай Хейдари. – Редкая модель, – замечает он. – «Эскорт-телохранитель». Санкционированная экзотика. Она осторожно снимает с двери поставленный на время разговора и не сработавший «шухерок». Пальцы не дрожат. С чего бы им дрожать. – Ты допросил сервитора, – повторяет она. – Да. Похвали меня, если не трудно. ...пока меня не стошнило, договаривает она для себя. Оставлять тут биологические следы не стоит, и она охотно подтверждает: – Ты невероятно крут, шерин. Он кивает. Ему полегчало. – А что? – интересуется она, заглядывая в щель двери, где женщина снова кормит своих рыб, – Мы её так здесь и оставим? – Это не урна, – прищур у него язвительный. – Ты её не утащишь. Биоматериал я взял. Что ещё? – Ничего. Мне надо в кабинет ап Муррея. Тебе... Мне лучше не знать. Мы так и оставим её здесь? Они уже покинули коридорчик, но ещё не задвинули панель под поэтической надписью. Пора расходиться и забывать комнату с розовыми обоями. Ей так уж точно – забывать. Пары бутылок амасека как раз должно хватить. Для гарантии лучше – три. – Ап Муррей чист, – говорит он, – Он сделал всё, чтобы ересь не жила в его доме. Все технологии санкционированы. – А если она расскажет? – Что к ней приходил Ричард? Она рассказывает ему это каждый раз. Он не верит. Она забывает. – И ты не лишишь его этой игрушки... – Он по-своему к ней привязан и будет расстроен потерей, а у меня нет никаких официальных причин доставлять ему неприятности. – А неофициальных? – Тем более. Всё же, я был его гостем. Что называется, ел его хлеб. Она разворачивается. – Иди куда шёл. Удачи. Он нагоняет её у двери. Да, она знает, что это значит – наследить. Она знает все разумные вещи этой сволочной разумной Вселенной. Но она не может оставить просто так эту женщину с её рыбами в аквариуме и ожиданием внутри остатков умирающего мозга. Пусть попробует ей помешать. Но раньше, чем она вскидывает пистолет, он говорит: – Я сделаю это чище, коллега. – А как же... – она не сразу находит слова, - "Я ел его хлеб"? – Да что там... подумаешь, перехватил пару тарталеток.