Всему есть предел

Склон холма порос редколесьем и ветер сметает снег, сгребая его в кучки у корней. Между стволов бредёт обнажённая женщина. Деревьям не холодно. Ей тоже. Медленно, слепо, она движется к опушке леса, где за изгибом речки открывается пустая равнина. Когда женщина проходит рядом с ним, он делает то, к чему не имеет привычки в реальности: закуривает. Чей-то взгляд мелькает между ветвей и упирается в небо, скользит по плотным сизым тучам. Тучи смыкаются, взгляд уходит. Об этом можно не беспокоиться, его здесь не найдут. Его здесь нет. Он не помнит этот лес, он не знает этот лес, он не видел этот лес. Он его только что выдумал. Здесь нет ничего личного и нет ничего лишнего. Только он и эта женщина. Ворон, что с каких-то пор стал появляться рядом, молча сидит на ветке высоко над головой. Женщина идёт медленно. Постепенно остывает, застывает на ходу, но продолжает двигаться. Если он верно понял, она выйдет из леса, пересечёт реку и будет идти всё дальше к горизонту, пока не упадёт в снег. Постепенно станет этим снегом, частью пейзажа, частью изнанки мира. Растворится крошкой соли в Море Душ. Ветер усиливается, но волосы её висят неподвижными прядями. Снег не тает под босыми ступнями. – Ричард! – зовёт она без голоса. – Ричард! Лес молчит, и молчит ветер. «Нет, – думает он. – Нет. Здесь каждый из нас один. Он не может придти». Хлопают крылья над головой. Он смотрит птичьим глазом: там, на равнине, у горизонта, возникает чёрная точка и движется к ним. Он бросает окурок в снег и выходит на край опушки. Позванивает мёрзлая земля под сапогами, слышно журчание воды. Ворон бесшумен, он не перелетает, просто возникает на другой ветке. Снова взгляд птичьим глазом: там всадник. Уже не точка – клякса на белом. Чёрный конь, чёрный плащ, чёрная кираса. Женщина видит всадника и как может, ускоряет шаг, спеша навстречу. «Нет, – думает он. – Нет. Он не смеет придти». Равнина застелена снегом, но грохот копыт нарастает, отдаётся эхом от неба, сливается с беззвучным криком. Она зовёт его, она спешит к нему, он должен её подхватить на седло и увезти отсюда. Грохот копыт оглушает. Всадник перемахивает речку. «Нет, – думает он, отделяясь от кромки деревьев. – Нет. Он не должен придти». Ворон срывается с ветки, падает, выставив когти, целит в закрытое забралом лицо ездока. Бьющие крылья лишают всадника обзора. Сейчас главное – не помнить. Не было никогда в его памяти книжки с картинками из дядиной библиотеки, где пеший с мечом заходит вот так слева, чтоб не под оружную руку... «Как здесь легко, – усмехается он про себя. – Как подумаешь, так и станет». Красный плащ летит на голову коня, меч входит в щель доспехов. Чёрная кровь бьёт из раны на белый снег. Меч рассекает подпругу. Вскрикивает женщина. Она бросается к ним, спотыкается, падает в снег. Лежит неподвижно. Ворон кружит над ней. Медленный склизкий комок червей вываливается из конского брюха, пытается расползтись, но застывает, леденеет, замирает и раскалывается на осколки. Конь рычит и скалит мелкие как пила зубы, глаз вываливается из глазницы, катится, подпрыгивая, падает в воду. Меч одним движением сносит голову, уже не конскую - вытянутое чешуйчатое рыло с дырами ноздрей принадлежит скорее какой-то рептилии. «Здесь легко, – думает он, – попробуй вот так – в реальности. Впрочем, нет никакой реальности». Отсеченная голова каменеет, позёмка набрасывает на неё жидкие горсти снежной крошки. Туша растекается сиреневой кляксой, впитывается в снег. Всё. – Кто ты? – хрипит опрокинутый на землю всадник. – Да никто, – отвечает он. – Не обращай внимания. Он концом меча отбивает руку в латной перчатке и поддевает забрало шлема. Пустота. Ожидаемо. Был ли, не был в реальности Ричард, Море Душ не помнит его лица. – Кто ты, убивший меня так подло? Как твоё имя? Нет ответа. У него нет имени. Теперь не потерять направление. Он идёт обратно, в лес, оставив ворона кружить над двумя телами. Не глядя птичьим глазом, он знает, что там, позади, синеватые женские пальцы легли в черноту латной перчатки. Снег становится лиловым, слегка пульсирует. Свиваются в клубки стволы деревьев, падает небо на то, что только что было землёй... Пустая латная перчатка сжимает тонкие пальцы. Тела заметает снегом. Любовь никого не согреет и ни от чего не спасёт. Страсть к страсти, тоска к тоске, ложь ко лжи. Холодно. Очень холодно. Только странное тепло в области сердца. – Зажуй тебя амбул, Зануда! Очнись! Дознаватель инквизиции Хейнрикс ван Каллокс видит злые и встревоженные карие глаза. Когда хладная торговка Джай Хейдари хмурится, шрам через левую бровь становится отчётливо виден. Ладонь, что лежит у него на груди, живая и горячая даже сквозь ткань мундира. – Всё, – говорит он. – Я здесь. Извини, я должен был... Проводить. Долго? – Секунд шесть. Но я успела обоссаться. Не делай так больше, Зануда. Шесть секунд, думает он, это плохо. Или что-то всё же было там, в их далёком прошлом, с этим дважды покойным Ричардом? Дотянулся кто-то из Четверых через своих шавок, поставил грязную отметину... Неотвязное эгоистичное желание любой ценой обладать кем-то. То, что люди зовут любовью. Отличная почва для ереси во все времена... Время, думает он. Время. Слишком давно было дело. – Будет выглядеть как инсульт, – говорит он вслух. – В результате замыкания старой проводки, – и добавляет ненужное, – Сама же хотела... Она сглатывает и кивает. Сервитор стоит пустым манекеном. Слабая искра пробегает по скуле и гаснет. Всё. Точно – всё. Женщина умерла. Механикой, в целом, ещё можно пользоваться, если умеючи. Той её частью, что «эскорт». Это всё же очень дорогая и качественная модель.

***

– Госпожа моя! Я сварил вам грог! Старика они встретили на середине ряда надгробий. Зануда не стал прятаться, вышел ему навстречу. Они услышали: «Господин! Это вы!» И больше не услышали ничего. – Обширный инфаркт, – констатировал Зануда. – Я с этим ничего сделать не смогу... Да и не нужно, пожалуй. – Умер от радости, – пожала плечами Хейдари. Механические суставы, что предохраняли дряхлое тело от падений и ушибов, сработали и теперь. Старик остался стоять. Зануда молча поставил у его ног пойманный на лету кубок. Пустой. Хейдари мысленно добавила к трём бутылкам амасека четвёртую – за упокой души верного слуги. И свечу в храме, пожалуй. Особняк уже дышит ровно. Связь всё ещё не ловит, но она и не нужна. Охрана продолжает слушать эфир во все уши. Нужно выждать ещё немного, чтобы наверняка. – Ладно, – говорит Зануда, – Давай ты поможешь мне, а я потом провожу тебя до его кабинета. Как планировала уходить? Она даже не пытается темнить и спрашивать, с чего это он взял про кабинет. Просто отвечает: – Чердак. А ты? – Я-то при необходимости могу выйти навстречу охране и сказать, что ищу сортир. Пусть попробуют возразить. Чердак – не лучший выбор. – Как посмотреть. На ходу она вынимает из кармашка на бедре шприц со стимулятором, вкалывает привычно – под ключицу, расстегнув ворот. Показывает пустой шприц ему (не армейский, местное производство) и прячет обратно. – Второго нет? – интересуется он. – Своё надо иметь, – замечает она, но делится. – Буду должен. – Подарок. Запиши как содействие расследованию. Куда записать тот факт, что дознаватель инквизиции добывал для неё ботинки в шкафчике охраны и угадал с размером, она не знает. Рассказывать это, даже своим ребятам, точно нельзя. Придётся как-то забыть. Количество амасека, которые надо выжрать, стремительно увеличивается. А потом начинает работать стим, хороший мягкий стим, не на один смертельный рывок, а на поддержку в рабочем целом виде. Они добираются туда, где так хотел оказаться Зануда, и Хейдари перестаёт на какое-то время думать про сон и бухло. Узкого тоннеля-мостика, висящего в пустоте меж двух крыльев Особняка, не было, пока Зануда не воспользовался своей добычей. Была пустота. А теперь, пройдя по мостику, они оказываются в просторном зале, где тихо, удивительно чисто и пахнет только электричеством. Этот запах чуть щиплет ноздри. Лампы, старинные, в проволочных сетках, зажигаются сами, освещая подкову невысокого пульта и стены вокруг. Холодает, а потом Зануда выдыхает: – Чисто. И если в усыпальнице это звучало разочарованием охотника, не нашедшего добычи, то здесь он кажется очень довольным. То, как он смотрит на стены в узорах схем, у другого человека сошло бы за восхищение. – Невероятно старинная вещь, – говорит он. – Посмотри: он прекрасен... Не трогай. Последнее относится к лежащей на панели металлической перчатке. Джай отдёргивает руку. – Вероятно, это устройство использовали при строительстве станции, – поясняет Зануда, подтягивая к пульту невысокое кресло. – Неизвестно, кто и когда запечатал доступ по биометри... прости... на предъявление родства. Но так или иначе, ап Муррей, прибыв сюда, добрался до конфигуратора. Благодаря крови жены. – То есть, эта женщина была... Зануда усмехается, предлагая договорить. – Потомком потомков самого Персимуса Дивейна... Неужели... прямым? – Угу. Доводилась их двоюродному лазгану троюродным прикладом, – ему очевидно весело. – Но этого хватило. Он не получал в наследство Особняк. Он его, фактически, создал. Зануда кончиками пальцев гладит поверхность пульта. – Такая красота, – говорит он. В этом и правда есть что-то красивое. Кроме одинокой аквилы и знака шестерни на пульте, в комнате нет никаких украшений, но узор схем в тихом мерцании ламп сам по себе выглядит завораживающим орнаментом. Хейдари, приглядевшись, начинает понимать, что могут обозначать эти узлы и линии, тихо присвистывает про себя. Действительно: создал. Составил конфигурацию из разных частей и кусков станции. Некая фигура в пространстве, место везде и нигде, которое ещё и можно менять... – Перчатку мою верни, – ворчит она, когда Зануда лезет в карман. Не глядя, он протягивает ей зажиленную по ходу дела белую лайковую перчатку. Из другого кармана извлекает крохотную маслёнку. Капает священным маслом, что-то бормочет, бережно включает когитатор. – Ты в детстве мечтал стать слугой Омниссии? – уточняет она, наблюдая за священнодействием. – Квесторис Империалис, – поясняет он. – Рыцарский мир. У нас там были свои протоколы обслуживания. Смотри... Схемы на стенах оживают, с тихим щелчком выдвигаются стойки реле. – Это система стационарных фазовых ходоков. С изменяемыми настройками. Мы, кстати, проходили через один. – Вот этот, – показывает она пальцем. – Да, – кивает он удивлённо и одобрительно. Видно, как ему жаль, что он не может попробовать: надеть управляющую перчатку, порулить переключениями, сдвигая стены и платформы, соединяя разные точки пространства мгновенными переходами. А ей жаль, что её маленькая голова не вместит в себя всю схему. Зануда, между тем, очевидно собрался делать именно это. – Представь себе, – говорит он уже без улыбки, – что произойдёт, если здесь проведут еретический ритуал. – Не хочу, – честно отвечает она. Некоторые вещи лучше не только не называть, но даже не воображать себе. Что-то вроде того, как эти вот фазовые ходоки, обозначенные изящными стоечками, становятся прямыми порталами на тот свет, и в разных точках станции Футфол лезет наружу нечисть. Или как... – Почему вы это не реквизируете? – обрывает она сама себя. – Без комментариев. – И ты сможешь это запомнить? – Под хорошим стимом и благодаря урокам мнемоники одной доброй знакомой. Да. Он опять улыбается. И это, очевидно, не только действие стима. Ему нравится здесь. – Мне нужно около четверти часа, – говорит он, устраиваясь в кресле перед пультом. – Поскучай тут. Последи за выходом. Только ничего не трогай. «Ничего» наверняка относится к тому, что она уже заметила: рядом со стопкой старинной документации лежит ещё одна штука, вроде той, на которой была записана музыка для древнего чемодана. Такой же плоский конверт, но с рисунком: профиль какого-то мужика в шлеме и очках в тонкой оправе. «Наверное, там марш, – думает она, – вот же богатство у этого паука». Четверть часа у них есть. Даже больше. Ап Муррей не из тех, кто при первом шухере кидается проверять самое ценное. Что с ним будет, когда он утешит Лоретту, пошлёт всех псов на поиски хулиганов, выслушает очень обеспокоенного Пощаду, сделает нервы Владайму Токаре и спустится, наконец, в усыпальницу, она думать не хочет. Ничего страшного с ним не будет, или она плохо разбирается в пауках. Потом он, возможно, придёт сюда. Но здесь никого не было. Не было хрупкого мостика. Не было комнаты с пультом. И смешного восхищённого мальчишки в кресле, не трогающего перчатку, тоже никогда не было... Во всяком случае, она очень постарается забыть этого мальчишку. – Знаешь, – говорит он, находя её на посту у входа на мостик, – ты спрашивала про мечту стать слугой Омниссии. Если подумать, пилотом имперского рыцаря мне подобало стать по наследству. Просто такой порядок. Но если бы я тогда мечтал, то о том, чтобы быть инженером. Тем, кто чинит и делает вещи... Ну, что? Команда – бегом? Кто бы сомневался, что этот ажи с розеттой отлично бегает. – Точно через чердак? – спрашивает он. – Определённо. – Там сверчки. – Я знаю.