МЫТАРСТВА МАТЮШИ

В середине ноября уже вся Европа начинает готовиться к Адвенту и Рождеству. Особенно это заметно по северным странам, где существует настоящий культ рождественских праздников. Люди закупаются в магазинах и на ярмарках деликатесами и винами, заказывают у фермеров каких-то особенных гусей, уток, свинину, маринуют карпов, готовят всякие украшения и календари с подарками, начинают наряжать все двери и окна домов гирляндами и фонариками. Так что устраивать в последних числах ноября какое-то мероприятие, не связанное с предстоящими праздниками, — это неизбежно соединить его с предрождественским декором: на всех фото, несмотря на баннеры с надписями «Ежегодная премия лучших телевизионных проектов», будут в кадр лезть еловые и можжевеловые ветки, наряженные огромные ели и сосны, перевитые красными лентами и украшенные золотыми и красными шарами. Но традиция есть традиция. И ежегодный приём, так неудачно стоящий впритык к первым выходным адвента, отменять никто не собирался. И вся старшая часть семьи Ларских, прибывшая на церемонию и банкет в арендованный под этот приём конференц-зал и фойе для фуршета отеля «Barselo» в Гамбурге, проходит на первом этаже и в лифте через арки именно из таких рождественских декораций. Отец Матюши, Мелани и Алекса, Никита Ларский с женой Марией, прибыли все сюда, потому что как раз отец и номинирован на одну из престижнейших премий в области документальных проектов на телевидении — по одной из его книг, журналистскому расследованию, в прошлом году был снят мини-сериал, не какое-то там художественное мыло, а добротный проект, в подготовке к которому отец ещё и принимал участие, уже не как писатель, а как соавтор сценариста и режиссёра. Поэтому он мог получить награды сразу в нескольких номинациях. Это важное событие. Вся семья сопровождала своего хрупкого, но дерзкого омегу-патриарха в вечерних нарядах. Мужчины: Никита Ларский, Матвей и Александр, которому как раз через месяц должно исполниться пятнадцать, — в смокингах разного кроя, но все с тоненькими галстуками-бабочками; мама, Мария Ларская, — в элегантном тёмно-синем велюровом платье, однозначно выбранном ей для этого вечера мужем с его безупречным вкусом; а Мелани, удивлявшая всех в последние годы своими странностями, которые ей неизменно прощали из-за её непростой жизненной ситуации, была в полностью закрытом и длинном, но невообразимо пёстром платье с кучей яркой, совершенно неклассической и непарадной какой-то этно-бижутерии, больше всем видом, макияжем, причёской и особенно венком из искусственных маков, веток и крупных бусин напоминая какую-то западную славянку, даже не европейку — ещё и рукава платья с вышивкой!.. Они вышли из лифта в холл на последнем этаже отеля, сдали свою верхнюю одежду в гардероб и вошли все вместе в зал. Дети, уже ставшие взрослыми — вон Матвею летом исполнилось восемнадцать, Алексу уже есть четырнадцать, а Мелани — двадцать два, — умели вести себя на таких приёмах, посещали их с родителями постоянно, знали все правила, поэтому спокойно стояли сейчас рядом с родителями на фоне баннера с названием премии, логотипами спонсоров, самой премии и мероприятия, позволяли себя фотографировать и снимать приглашённым фотографам и другим участникам приёма. Никакого напряжения. Всё как всегда и много раз до этого. Такие тусовки необходимы для творческих и коммерческих контактов — и не столько самим творческим людям, сколько их постоянным донаторам и особенно редакциям, продюсерским компаниям и агентствам: это реклама своей деятельности. Поэтому никого давно уже в семье не спрашивают, хочется или нет идти на такое пати. Надо! И если Мелани и Алекс всегда рады поддержать родителей, а заодно и сами повеселиться, покрутиться среди интересных, талантливых и даже богатых людей не против, то Матюша идёт на такие приёмы, надеясь лишь на то, что он снова сможет раствориться в звуках толпы и услышать что-то своё и для себя. Ещё проходя через фойе, он, Матюша, замечает угловой зал с роялем не в центре, а сбоку, почти у панорамных окон с видом на весь вечерний ноябрьский Гамбург, и отмечает про себя, что в случае тотальной скуки он сможет сбежать сюда — навряд ли в программе будет какой-то концерт, и рояль стоит тут не для этого мероприятия, а просто стоит. Уже через полтора часа все гости и организаторы приёма гуляли между высокими столиками — почему-то в этот раз решили устроить фуршет — с бокалами в руках, подходили друг к другу, беседовали, медленно, как рыбы в аквариуме, слонялись, как сказал бы отец, туда-сюда. Отец, кстати, на официальной части приёма дважды поднимался на невысокую эстраду, получил красивую статуэтку в индивидуальной номинации «Лучшее литературное произведение, ставшее основой для экранизации» и второй раз выходил в составе группы создателей мини-сериала, признанного лучшим в этом сезоне. Сейчас он, обнимая маму одной рукой и держа высокий бокал с «Просекко» в другой, стоял в окружении каких-то пожилых людей и что-то бурно обсуждал. Мелани с Алексом недалеко от них объедались, как маленькие, мини-пирожными, часть из которых укладывали себе на тарелки, а часть сразу пихали в рот. Но на такое их поведение ровно никто не обращал внимания. Матюша, изрядно уже наскучавшись за этот вечер, так ничего не съев и сделав лишь глоток шампанского, тихо, бочком пробрался в угловой зал с роялем. На приёме играл небольшой джаз-оркестр; его ненавязчивая инструментальная музыка и джазовые каверы на популярные песни обволакивали всех присутствующих. Но, к счастью, до этого зала звуки их почти не долетали. У Матюши не было цели привлечь к себе внимание кого-либо из присутствующих, и уж тем более — конкурировать с джазистами, боже упаси! Хотелось просто занять себя своим привычным делом — перебиранием клавиш инструмента. Это уже давно стало для Матюши тем же, чем для большинства его сверстников стало листание новостной ленты в какой-либо социальной сети и просмотр рилсов или роликов, — занять своё внимание и убить время. Конечно, если бы здесь оказался его, Матюшин, друг — Джулиан, — то тусовка заиграла бы совсем другими красками. Джули обожал толпы народа, а уж на таком приёме все бы смотрели только на него — он, ничего не умеющий, даже не закончивший школу, но открытый и жизнерадостный мальчик-омега двадцати лет, умел и любил привлекать к себе внимание. Этим он и понравился Матюше ещё два года назад, когда после пережитого от предательства своего первого парня стресса Матюша оказался по воле родителей в уже знакомой их семье психушке для несовершеннолетних — в парковой зоне на окраине Гамбурга. Где он, Матюша, и встретил своё семнадцатилетие и первого в своей жизни друга: одним из его соседей по палате и был Джули. Он тут, в этой психиатрической клинике, был уже третий раз за последние два года — родители, оба беты, не могли смириться с тем, что их сын не только омега, но ещё и гомосексуалист, и отправляли его с шестнадцати лет, как только это было ими обнаружено, в это заведение на лечение, полностью игнорируя то, что врачи их убеждали: их сын здоров, он - омега, а гомосексуальность не болезнь. Тогда Джулиан был там в последний раз — скоро ему исполнилось восемнадцать, он забрал свои документы из архитектурного техникума и ушёл из дома, стал работать то официантом, то продавцом, то промоутером, снимать с другими своими сверстниками многокомнатную, полностью ими засранную квартиру в турецком квартале Гамбурга, ходить на модельные кастинги и частенько зависать в доме Ларских. Родители Матюши нарадоваться не могли этому факту: наконец-то у их закрытого, неулыбчивого и неконтактного сына появился друг — странный, дурашливый, болтливый и лёгкий, немного навязчивый и бесцеремонный, но никак не паразит, не сволочь, никогда не использовал ни Матюшу, ни его родителей с их многочисленными связями в мире искусства и культуры, никогда ничего не просил, просто приходил время от времени в гости, развлекал их всех, помогал Матвею с покупкой предметов гардероба, мог часами, бесконечно болтая, укладывать Матюше какую-нибудь замысловатую причёску, делать вместе с ним маски и наносить макияж, который Матвей после неизменной видео- и фотосъёмки всегда смывал, а вот Джули так мог и пойти и на работу, и на кастинг, и на улицу просто. Иногда они с Матюшей, когда тому исполнилось восемнадцать, ходили в клуб или на концерт — и совсем не в филармонию, — где тусили и танцевали! И Джули научил даже Матюшу танцевать, что они и делали иногда дома. На фортепианные концерты Матюши Джули тоже ходил, но честно признавался, что вообще ничего не понимает в этом, но всегда делал классный ролик для Инсты Матюши, а до этого за кулисами укладывал ему волосы и припудривал носик, как он это называл. У них были исключительно дружеские отношения, ну, ещё в этом было и что-то экспериментаторское в плане секса, но все эти игры они оба не воспринимали всерьёз, не считали отношениями, честно признавшись друг другу, что трахаться им нравится с альфами. У Матюши был в этом только одноразовый опыт с Эдвардом, но он всё про себя понял уже тогда, а Джулиан, наслаждаясь совершеннолетием и свободой, уже два года с момента ухода из дома чуть ли ни каждые выходные находил себе нового партнёра для кувыркания в постели. Если бы Матюша стал приглашать Джуля вот на такие мероприятия, то последний и тут вёл бы себя так же: утаскивая каждый раз какого-нибудь деятеля искусств или бизнесмена к себе или в гостиницу, не стремясь ни к каким длительным отношениям и не ища пока что себе постоянного партнёра, а тем более — папика, готового содержать его и продвигать его карьеру. Но Матюша не брал с собой друга. Такие приёмы — это семейные дела, а Джули у него, хотя и самый близкий и единственный в жизни друг, но никак не часть семьи. Впрочем, и сам Джули не просился. Матюша давно уже сидит за роялем и перебирает клавиши, комбинируя различные отрывки разных произведений авторов, никогда не живших ни в одно время, ни в одном месте. Эти его музыкальные эксперименты помешали немногочисленным гостям, выбравшим этот зал для общения, они все сбежали, и вот уже некоторое время Матюша, совершенно этого не замечая, сидит тут один и занимается своим любимым делом. Он учится уже на втором курсе в музыкальном училище при консерватории, в которое он поступил, не сдавая никаких экзаменов, а показав толстенное портфолио с грамотами и дипломами международных и государственных музыкальных конкурсов; поступил в него после той самой психушки, наотрез отказавшись возвращаться в лицей, где каждый человек посмотрел документальное порно с участием Матюши в главной роли, тайком снятое его тогдашним парнем и выложенное им же в интернет в качестве мести за расставание. Тогда, поступив в музыкальное училище, Матюша в первые полгода удивлял новых учителей своей тупизной и глухотой, был на грани отчисления после первого семестра, пока однажды, ни с того ни с сего, он подошёл на перемене к стоявшему в коридоре, часто используемом для небольших мероприятий, роялю и сыграл на нём, порядком расстроенном, в течение часа все знаменитые сюиты Баха — медленно, как будто по нотке, как будто что-то рассказывая этим о себе, просыпающемся после тяжёлой травмы. Все — и ученики, и преподаватели — тогда не пошли на уроки, а так и стояли в коридоре, слушали. Ну, так его и оставили учиться, а основной мастер по инструменту, Герр Бокельман, с тех пор сам уже второй год ходит по учителям в период сессии и уговаривает их ставить Матюше минимальные проходные оценки, что они и делают, и все ждут, когда он окончательно проснётся и возьмётся за ум и учёбу. — А я вас искал, молодой человек, — раздался голос рядом с Матюшей. Облокотившись о рояль, как это обычно делают все и всегда, путая инструмент с барной стойкой, стоял знакомый отца, примерно такого же возраста, как и Матюшины родители, но совершенно иначе, чем они, выглядевший. Альфа, пожилой мужчина, полностью соответствующий образу богатого, успешного и влиятельного альфы средних лет, высокий, коренастый, хорошо подкачанный, в дорогом смокинге, хорошо сидящем на широкоплечей фигуре, стоял с двумя бокалами шампанского, из одного попивая напиток. Матюша знал его мало. Он редко бывал в офисе агентства отца, но был в курсе, что этот предприниматель и меценат был спонсором многих проектов Ларского-старшего. Сейчас же Матюша не мог вспомнить даже его имени, а лезть в карман за смартфоном и гуглить было неловко. Видимо, альфа понял, что Матюша не знает, как к нему обратиться, и, может быть, даже не знает, кто он. — Я Генрих, — решил представиться он. — Генрих Вальтер Шеллинг, для друзей — Генрих, для совсем близких — Анри. Мы с вашим отцом сотрудничаем уже несколько лет. Герр Шеллинг… Кажется, он был одним из тех, кто проплачивал частный самолёт и всю экспедицию по вытаскиванию Мелани, сестры Матюши, из плена, и сейчас, если Матюша ничего не путает, этот Генрих сильно налегает на отца, уговаривая его подготовить и опубликовать рукопись того самого маньяка, который и похитил сестру, а потом был осуждён, но приговор так и не выслушал, а умер в следственном изоляторе накануне, заранее отправив свою исповедь о гнусных преступлениях в офис отца с просьбой ознакомиться и придать огласке. Мелани не захотела этого. Даже читать не стала нетолстую пачку исписанных рукой листов бумаги. И отец не стал ничего делать в этом направлении. А сейчас, по прошествии трёх лет, этот Герр Шеллинг каким-то образом обо всём этом узнал и стал настаивать, чтобы отец написал очередную книгу-расследование и в неё вставил эту исповедь маньяка. Матюша что-то краем уха слышал об этом на семейных посиделках. Так как Мелани сразу вставала в позу и начинала орать, то отец раз за разом отказывался работать над этим проектом, который, безусловно, стал бы бомбой и сенсацией. Наверное, влиятельный альфа ищет подход к неприступному в этом вопросе и в этом деле отцу, вот и хочет поближе познакомиться с семьёй Ларских. Ему бы лучше тогда налаживать контакт с сестрой. — Матвей, — сказал, сидя за роялем и кивнув головой, он. Надо же что-то отвечать. — А я знаю, — ни капли не смущаясь, глядя в упор на Матюшу, отозвался альфа. — Вы, кажется, не помните, но нас представили друг другу прошлой весной на приёме в честь… Прошлой весной Матюша находился ещё в такой отключке, что, кроме музыки, семьи и Джулианна, не воспринимал никого и ничего! Матюша продолжал, не слушая альфу, перебирать клавиши, используя свой любимый приём, когда не хотел общения — просто отмалчивался и не смотрел в глаза, не давая собеседнику никаких шансов пробиться через эту стену отрешённости и безмолвия. — Также я знаю, что вы — наш маленький гений, редкий Моцарт современной музыки, — начал сыпать неуклюжими банальностями альфа. — Отец ваш, Герр Ларский, Никита, очень много мне рассказывает про вас, про ваши успехи на музыкальном поприще, про ваши планы и перспективы. Матюша даже перестал играть и сурово посмотрел на альфу. Вот это новости! Ему, Матюше, никогда в голову не приходило, что родители могут с кем-то говорить о нём, о них, о своих детях, о их семейных делах. Тем более с малознакомыми людьми! Возможно, это норма во взрослом мире — хвастаться своими детьми и их успехами, просто Матюша никогда до этого не думал о том, что такие разговоры в принципе возможны. В этом как бы и нет ничего обидного — просто неожиданно. Альфа уловил замешательство и недовольство Матюши и примиряюще протянул ему второй нетронутый бокал. — Я действительно вас искал, — быстро заговорил он. — Не хотите составить мне компанию? В винопитии? Поверьте, шампанское очень недурное. Организаторы знали, что на вечере будут знатоки. Какой самодовольный! Думает, что дорогое и редкое вино заказали на банкет специально для него! — Не пью, — отрезал тихо Матюша и снова стал перебирать клавиши, наслаждаясь краем глаза, с какой растерянностью нахал-альфа, протягивающий ему бокал, вернёт свою руку обратно и в итоге поставит так и не взятый Матюшей фужер на лакированную крышку рояля. Надо ещё немного додавить своим молчанием, и уже скоро можно будет спокойно остаться в одиночестве. — О, вот вы где все! — раздался громкий голос Ларского-старшего у широкого входа в этот зал. Матвей перестал играть и недовольно, очень недовольно взглянул на отца. Никита Ларский был изрядно пьян, и это было ужасно. Нет, он не падал, не качался даже, и язык у него не заплетался, но он говорил громче обычного и был возбуждён. Матюша ненавидел, когда его любимый отец, с которым у него были очень особые доверительные отношения, ведь папа был тоже мужчиной-омегой, напивался. Матюша помнил, что отец стал сильно пить — да что там, просто ушёл в запой, — когда пропала Мелани, а потом, через полгода, умерла от горя ещё очень крепкая и моложавая для своего возраста бабушка, мать отца. Он, отец, тогда так запил, что даже ушёл от них, жил отдельно в деревне, в доме бабушки после её смерти. И только года через два вышел из такого состояния и именно тогда и открыл, не имея никаких почти фактических доказательств, кто похитил Мелани и где она сейчас находится. Потом отец уже никогда не пил так, но время от времени, на праздниках или вечеринках, мог напиться, перебрать. Никто его за это не осуждал, ничего криминального он не делал, вёл себя прилично, мама всегда его, как маленького, довозила до дома и укладывала бережно спать, а утром он вставал свежий и бодрый, как будто и не пил накануне. Но Матюша не любил его видеть таким. Отец, приобняв за плечи маму, подошёл к роялю и стал что-то громко рассказывать, видимо, из того разговора, что они уже вели с Герром Шеллингом. А Матюша посмотрел измученными глазами страдальца на маму, поймал её взгляд, недовольно покачал головой и достал смартфон. — Поедешь домой? — спросила всё понимающая мама. — Не хочешь дождаться Мелани? Она может вас с Алексом подвезти. Ей уже скоро пора возвращаться к малышам, няня Валя только до одиннадцати может побыть сегодня. — Давайте я подвезу мальчиков? — предложил Герр Шеллинг родителям. — А потом могу вернуться обратно, и мы уже повеселимся по-взрослому и обсудим наши дела, Герр Ларский. — Не стоит, — вмешался Матюша. Да что за хрень?! — Уже вызвал такси. Матюша встал, чмокнул в щёку маму и чуть-чуть улыбнулся ей, коротко скользнул взглядом по не смотрящему на него отцу, кивнул на прощание альфе и прошёл к выходу, где уже стоял Алексашка, который и уехал вместе со старшим братом домой на такси.