Ты не один

Морозное мартовское утро впилось в стены "Тихого утра" ледяными пальцами. Нил сидел у своего окна, кутаясь в старый шерстяной плед — тот самый, серый с выцветшими синими полосками, который пахнет пылью, аптечной ромашкой и едва уловимым ароматом лавандового мыла, хотя лаванду здесь не использовали уже лет пять. Его пальцы — бледные, с выступающими суставами — нервно перебирали бахрому, вытягивая отдельные ниточки и снова скручивая их в жгутики. За окном кружилась снежная крупка, ударяясь о стекло с тихим стуком, будто кто-то осторожно стучит снаружи. Нил поднял голову, когда услышал знакомые шаги в коридоре — тяжелые, с легким шарканьем левой ноги, с едва уловимым звоном ключей в кармане. Дверь открылась, впуская порыв холодного воздуха. Эндрю стоял на пороге, весь запорошенный снегом. Его черные волосы покрылись крошечными кристалликами льда, словно сединой, а ресницы слиплись от влаги. В одной руке он держал два бумажных стакана, от которых поднимался густой пар, в другой — полиэтиленовый пакет, из которого торчал уголок книги. — Замерз? — спросил он, ставя стакан на подоконник рядом с Нилом. Тот потянулся к теплу, ощущая, как влага конденсируется на его пальцах. Кофе был с корицей — странная прихоть, которую Нил ни разу не озвучивал вслух, лишь месяц назад обронил вскользь, что ненавидит сладкий кофе, но корицу... корицу можно. — Не очень, — солгал он, пряча дрожь в пальцах. Его нога сегодня болела сильнее обычного — старые травмы ноют на погоду, а за окном был сплошной колючий мороз. Эндрю молча снял свою кожаную куртку — черную, потертую на локтях, с чуть выгоревшими плечами — и накинул ее на плечи Нила. Тот хотел возразить, но вдруг почувствовал остаточное тепло тела Эндрю и его запах — сигаретный дым, дорогой одеколон с нотками бергамота и чего-то еще, чисто Эндрю, чего нельзя было описать, но что невозможно было спутать ни с чем. — Ты... — Мне жарко, — отрезал Эндрю, доставая из пакета книгу. Старое издание "Мастера и Маргариты", в потрепанном коричневом переплете, с пожелтевшими страницами. — Ты говорил, что твое сдохло. Нил осторожно провел пальцами по корешку. Издание 1976 года, точно такое же, какое когда-то читала его мать, лежа на кухне в их старом доме, пока отец был в отъезде. — Где ты... — Не твоя забота. Они сидели в тишине. Нил пил кофе маленькими глотками, чувствуя, как тепло разливается по всему телу, согревая изнутри. Эндрю курил, выпуская дым в сторону открытой форточки, хотя курение здесь было строго запрещено, а Марта уже как-то грозилась пожаловаться руководству. — Почему ты это делаешь? — не выдержал Нил, отрывая взгляд от книги. Эндрю повернул к нему свое каменное лицо. В глазах — все та же непробиваемая стена, но сегодня в них, возможно, была едва уловимая трещина. — Мне плевать на тебя, — сказал он, делая глубокую затяжку. — Проще приходить, чем слушать нытье Ваймака о моральном долге. Нил знал, что это ложь. Такую книгу не найти за один день — он сам потратил месяцы в свое время. Эти кофе... Эндрю помнил все его случайные замечания о вкусах. Даже сейчас он сидел слева — чтобы Нил мог видеть его своим единственным здоровым глазом (правый плохо видел после того удара отца, когда разбитая бутылка оставила шрам на веке). — Врешь, — тихо сказал Нил. Эндрю ничего не ответил. Прощелкал зажигалкой — старой, с выгравированным орлом, — выдохнул дым. Но его плечо слегка коснулось плеча Нила — намеренно или случайно, но осталось там, теплое и твердое. За окном шел снег, засыпая грязные сугробы во дворе свежим белым покрывалом. В холле пахло кофе, мокрой кожей и едва уловимым ароматом корицы. Где-то далеко смеялись пациенты, играя в настольные игры с другими волонтерами, но здесь, у их окна, было тихо. Нилу вдруг стало все равно, почему Эндрю приходит. Главное — что он будет приходить завтра. И послезавтра. И еще много дней подряд. И впервые за долгие годы Нил почувствовал — он не один.