Осколки в Белой Тишине

Старики говорят: мир не любит пустоты.

Если из ткани выдернуть нить — останется дыра. Если в дыру сунуть палец — ткань сожмется, затянет узел, и палец уже не вытащить.

Она не выбирала — падать. Ее выдернули. Или мир сам всосал ее, как вода втягивает упавший лист — без зла, без умысла, просто по закону, который старше всех богов и людей.

Но лист, упавший в чужую реку, уже не вернется на свое дерево.

Теперь он будет плыть.

А там — куда вынесет.

Или кто вынесет.

Или — что.

***

Тьма отступала медленно. Нехотя, как густой туман на рассвете, когда ещё непонятно, снится тебе мир или уже нет. Сознание возвращалось толчками — сначала тяжесть в теле, потом ощущение, что я лежу на чём-то упругом и податливом. Не матрас. Что-то живое, пружинящее под спиной. Мох. Плотный слой мха, который проминается, но держит. Пальцы правой руки коснулись чего-то прохладного и влажного — капли росы на листьях. Левая рука была закинута вверх, и по коже от запястья до локтя гулял воздух. Не холодный, не тёплый, а просто другой — до странности чистый, такой, каким я никогда не дышала. Я никогда не задумывалась, чем пахнет мой город. Наверное, выхлопами, пылью, мокрым асфальтом после дождя. Здесь этого не было. Воздух пах хвоей — остро, густо, смолой, которую хочется попробовать на язык. И ещё мокрой землёй, прелыми листьями, чем-то цветочным, сладким, почти приторным. А под всем этим угадывалось что-то глубинное — сырость мха, тишина, древний запах леса, который никуда не спешит. Я вдохнула. Ещё раз. Сердце стукнуло где-то в горле.       «Ещё сплю», — мысль пришла сама, липкая, как паутина, что иногда остаётся на лице после сна. — «Просто ещё не проснулась до конца.». Но глаза всё равно пришлось открыть. Вместо привычного полумрака комнаты в них ударил свет: не резкий электрический, а золотистый, рассеянный сквозь листву, такой, каким его показывают только в фильмах. Я села рывком, опираясь на локти, и замерла. — Какого… Надо мной сплетались живые ветви. Они шумели и тянулись друг к другу, а за опушкой леса, в просвете между стволами, в небо уходили острые вершины — белые от вечного снега. Настоящие горы. Такие я видела только на картинках. Я прижала пальцы к предплечью, туда, где кожа тоньше, и изо всех сил ущипнула себя. Боль резко пронзила нерв, и я отдёрнула руку. — Чёрт, — выдохнула я сквозь зубы. Голос звучал низко и странно, будто не мой, и от этого стало ещё страшнее. Я не дома. А где? Мысль ударила, как пощёчина, и тело среагировало раньше, чем я успела что-то сообразить: я вскочила, качнулась, едва не упала — голова кружилась, а ноги ещё не проснулись до конца. Завертелась на месте, осматриваясь: деревья, деревья, деревья со всех сторон: ни следа дороги, ни признаков человека. Из горла вырвался какой-то странный звук: не крик, не всхлип, а что-то между ними. — Эй! — закричала я, и мой собственный голос показался слабым и крошечным, он сразу утонул в шуме ветвей. — Кто-нибудь! Никто не отозвался. Только птицы на миг замолкли, прислушиваясь, а потом снова защебетали — будто ничего и не случилось. Я обхватила себя руками и медленно опустилась обратно на землю — ноги вдруг стали ватными и тяжёлыми. Всё, что я смогла сделать, это подтянуть колени к груди и попытаться унять дрожь, которая била всё тело. В голове стучала только одна мысль: «Этого не может быть. Не может. Не может». Я зажмурилась изо всех сил, надеясь, что сейчас открою глаза — и увижу свою комнату. Ничего не изменилось. Птицы всё так же пели, ветер всё так же шумел в кронах, и лес продолжал жить своей жизнью — огромный, чужой и совершенно безразличный ко мне. — Так не бывает, — прошептала я вслух, медленно, по слогам. — Так. Не. Бывает. Лес молчал. Ему нечего было мне сказать. Мне пришлось заставить себя снова встать, и я качнулась на ровном месте, пытаясь удержать равновесие. Какой-то толстый корень попался под пятку, но я даже не посмотрела на него. Взгляд уже упёрся в рюкзак. Он стоял в двух метрах, аккуратно прислонённый к стволу молодого клёна — не брошенный, не упавший, а именно поставленный, будто кто-то специально устроил его на мох. Во рту пересохло. Я не ставила его сюда. Не приносила. Я вообще сюда не приходила. — Кто… Как… — голос сорвался на хрип, и я замолчала, не в силах закончить фразу. Я сделала шаг, потом ещё один и остановилась, прислушиваясь к себе. Страх был не резкий, не тот, что гонит прочь, — холодный и липкий, он оседал на позвоночнике, на корнях волос, под веками. Рука сама потянулась, схватила рюкзак за лямку и дёрнула к груди, готовая бежать, если из-за дерева выйдет тот, кто всё это устроил. Но никто не вышел. Лес молчал. Так я и стояла, обнимая рюкзак, пока пальцы не перестали дрожать. — Хорошо, Айрис, — выдохнула я, пытаясь придать голосу уверенности. — Всё в порядке. Возьми себя в руки. Просто дыши. Я присела на корточки, поставила рюкзак на мох и открыла молнию. Знакомый звук «ширк» — единственная привычная вещь за последние минуты. Внутри всё было как всегда: пенал с глупой надписью «Не открывать! Там драконы!», блокноты, тетради, потёртый кошелёк, термос. Паспорт и ключи нашлись на самом дне. Я сжала их так, что костяшки побелели — металл врезался в ладонь, настоящий, осязаемый. Телефона в рюкзаке не оказалось. Внутри всё сжалось. Я запустила руку глубже, отодвинула тетради, вытряхнула пенал, снова перебрала все вещи — ничего. — Да ладно, — прошептала я, чувствуя, как нарастает паника. — Он всегда лежал здесь. Всегда. Хлопнула себя по карманам штанов карго: правый пустой, левый — пальцы нащупали знакомый прямоугольник. Выдох вышел долгим, бесконечным, будто я не дышала целую минуту. Достала телефон, экран загорелся ярким и живым светом, полный заряд, но в правом верхнем углу вместо сети горел крестик — ни одного деления, никакой связи. — Нет-нет-нет, — забормотала я, тыкая в иконку вызова дрожащим пальцем. — Пожалуйста… Экран послушно сменился знакомым меню, и я, почти не глядя, прошла по нему: контакты, «Мамочка», вызов. Телефон послушно начал набирать номер, но в ответ стояла глухая, ватная тишина, в которой не было слышно ни сигнала, ни помех, ни далёкого эха, которое обычно появляется, когда связь вот-вот установится. А потом эту тишину разрезал спокойный и до ужаса равнодушный женский голос: «Данный вид связи недоступен. Перезвоните в справочную службу вашей сети». Я убрала телефон от уха и уставилась на экран, чувствуя, как сердце пропускает удар, а потом пускается вскачь. Я не сразу поняла, что именно поменялось, но когда до меня дошло, я застыла, не в силах пошевелиться. Крестик, обозначавший отсутствие сети, исчез, а на его месте горела одна тонкая белая палочка. Связь. Здесь, в этом глухом лесу, где за спиной высятся горы, а вокруг нет ни столбов, ни вышек, ни даже малейших признаков человека, мой телефон умудрился поймать сигнал! Я понятия не имела, откуда он взялся и почему появился именно сейчас, но была уверена, что такая связь не имеет ничего общего с обычными сотовыми вышками. Впрочем, в тот момент мне было на это плевать — я отчаянно ждала хотя бы одного гудка. Сердце замерло на миг, а потом пустилось вскачь, так что в ушах зашумело. Я уставилась на этот экран, боясь отвести взгляд, боясь вздохнуть: отведу глаза — и связь исчезнет. — Пожалуйста, — шептала я. — Ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста. Я набрала номер снова и прижала трубку к уху с такой силой, что стекло больно впилось в кожу. На этот раз гудки пошли — короткие, реальные, оглушительно громкие в мёртвой тишине леса. Один. Второй. Третий. А затем снова этот бездушный механический голос: «Аппарат абонента выключен или…». Сбросила, не дослушав, и набрала опять — те же гудки, тот же пустой голос: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». — Мам, включи телефон, — прошептала я в динамик, будто она могла меня услышать. — Ну пожалуйста… Пожалуйста, включи. Я не знаю, где я. Мам… Дрожащим пальцем я открыла список контактов и нашла второй мамин номер — тот самый, который она не любила и вечно ругала за то, что телефон с этой сим-картой разряжается слишком быстро, но всё равно держала на самый крайний случай. Я нажала вызов, не давая себе ни секунды на раздумья, потому что если бы я задумалась, то, наверное, так и не решилась бы. В трубке снова повисла глухая тишина, от которой у меня мурашки побежали по спине, а потом пошли длинные, тягучие гудки — раз, два, три, — и от каждого из них у меня внутри всё сжималось в тугой болезненный комок. Я закрыла глаза и прижала телефон к уху так крепко, что стекло нагрелось от кожи, и попыталась представить себе тонкую, почти невидимую нить, которая протянулась из этого леса куда-то далеко-далеко, в никуда, но, может быть, всё-таки к дому. Четвёртый гудок оборвался на середине, и в трубке раздался голос. — Алло? Я распахнула глаза. Голос звучал далеко, приглушённо, словно через вату, но это был её голос — мамин, живой, настоящий. — Мама! — крикнула я, и слёзы хлынули сразу, обжигая щёки. — Мамочка, это я! Я не знаю, где я, проснулась в лесу, тут горы… Я ничего не понимаю… Слова вылетали из меня сами, быстрые и сбивчивые, и я не успевала даже перевести дыхание между ними. А в ответ — тишина. Не гудки, не помехи, а глубокая, всепоглощающая тишина, которая, казалось, поглотила все звуки в мире. Я даже не была уверена, слышит ли меня мама, или связь уже оборвалась, а я кричу в пустоту. — …пожалуйста, — закончила я, глотая солёные слёзы. — Подожди! Не клади трубку. Мам… Мамочка… Мне страшно. Прозвучали гудки. Короткие, равнодушные, а следом за ними — тот же холодный женский голос: «Абонент временно недоступен. Перезвоните позже». Я зажмурилась изо всех сил, чувствуя, как в груди разрастается что-то горячее, тяжёлое и удушающее, как оно поднимается к горлу и сдавливает его с такой силой, что я не могу сделать ни вдоха. А потом из меня вырвался всхлип — резкий и короткий, словно от удара. — Мам, — выдохнула я в динамик, хотя уже знала, что меня никто не слышит. — Пожалуйста. Лес молчал, и в этом молчании мне почудилось что-то окончательное, словно дверь, которая только что была приоткрыта, захлопнулась перед самым моим носом. Я снова набрала основной номер — «вне зоны». Старый — «недоступен». Потом ещё раз, и ещё, и ещё. Пальцы скользили по экрану, промахивались мимо кнопок, я сбрасывала и набирала снова, как заведённая, и в какой-то момент поняла, что всё ещё плачу — тихо, беззвучно, просто слёзы катились по лицу, пока я тыкала в экран, а в горле застрял ком, который не проглотить, и он душил меня, не давая вздохнуть. Я уронила телефон на колени и уставилась в небо. Сколько я просидела так — минуту, пять, десять? — понятия не имею. Время замерло вместе со слезами: они высохли сами, оставив на лице солёный налёт и пустоту внутри. Глаза жгло, в висках стучало, но мозг начал просыпаться — медленно, словно после тяжёлого сна, но всё же. Я вытерла лицо рукавом, шмыгнула носом и заставила себя соображать. Хватит. Хватит реветь. Слезами делу не поможешь. — Как я попала в лес? — прошептала я. — Где я вообще? Никто не ответил. Небо молчало, и в его молчании было что-то неестественное, словно оно тоже прислушивалось ко мне вместе с лесом. Деревья не отвечали — они вообще редко разговаривают с людьми, особенно с теми, кто забрёл сюда случайно. Даже птицы, которые только что перекликались где-то вдалеке, затихли и, казалось, следили за мной, склонив головы набок и поблескивая глазами-бусинками. Чёртова паранойя. Раньше я никогда не страдала паранойей, но раньше я и не просыпалась в лесу у подножия гор. Я напрягла память. Последнее, что помню: вечер, домашние задания, ужин с мамой, она сказала: «Ложись пораньше, завтра рано вставать». Потом комната, кровать, телефон на зарядке, рюкзак на стуле. Закрыла глаза — и всё. Я не одевалась, не выходила из дома, не садилась ни в какой транспорт. Просто оказалась здесь. По спине пробежал холодок, кожа покрылась мурашками. — Меня кто-то утащил, — хрипло выдохнула я, и эти слова прозвучали так дико, что я сама едва не рассмеялась. — Усыпил, привёз, бросил. Да уж, Айрис, отличное резюме для полиции. Если я вообще когда-нибудь доберусь до полиции. Ведь это звучало безумно и глупо, как сюжет дешёвого фильма, где героиню находят в канаве без памяти. Но единственная другая версия — что я рехнулась: сама собралась, надела рюкзак, вышла из дома, села на поезд или автобус, приехала сюда и ничего не помню — ни дороги, ни вокзала, ни билетов. Я зажмурилась, пытаясь выудить из памяти хоть что-то, — и тут, внезапно, как толчок в грудь: горы. Открыла глаза, снова взглянула на белую, заснеженную, совсем ненастоящую линию горизонта и поняла. Рядом с моим городом гор нет — ни крошечных, ни высоких, ни поросших лесом, ни покрытых снегом. Вообще никаких. Степь, поля, редкие рощи, пара невзрачных бугров у трассы, которые местные с пафосом величают «взгорками». И только. Я выросла там, тот пейзаж вбит в память — каждый поворот дороги, каждый перрон электрички. Тысячу раз глядела в окно, возвращаясь домой после уроков, и единственное, что маячило на горизонте, — дымовые трубы да верхушки новых домов, а не эти острые, белые, пронзающие небо вершины. — Я не могла добраться сюда сама, — выдохнула я. Голос прозвучал глухо, почти безнадёжно. Потому что это означало одно: первая версия — правда. Меня привезли. Перенесли. Похитили. — Но зачем? — спросила я у самой себя. — И почему оставили рюкзак с вещами внутри? Я снова взглянула на телефон. Полный заряд. Список контактов. Снимки. Вся моя жизнь заперта в маленьком холодном прямоугольнике. Если меня украли, зачем оставили это? Паспорт с пропиской, ключи от квартиры — то, по чему меня легко опознать. Значит, похищали не грабители. — И не маньяки, — прошептала я, потому что маньяки, насколько я могла судить по фильмам и книгам, не заряжают телефоны своим жертвам и не ставят рюкзак ровно у дерева, чтобы его было удобно найти. Значит, это был кто-то другой. Но кто? И где этот кто-то сейчас? Смотрит за мной из-за деревьев? Ушёл и больше не вернётся? Или просто ждёт, когда я сделаю первый шаг? Я долго сидела так, глядя на тёмный экран, на своё размытое отражение. Затем, словно в замедленной съёмке, открыла список треков и вставила один наушник в ухо — только в левое. Правое оставила свободным, чтобы слышать лес и не пропустить, если кто-то крадётся поблизости. Музыка заиграла едва слышно, почти на грани тишины — не ритм, не бит, просто звуковой фон, заполнивший гул в голове. Первое, что попалось, не было моей любимой песней или знакомым треком. Мне хватило нескольких мгновений, чтобы понять: прятаться в мелодии бессмысленно, нужно слушать то, что вокруг. Но даже этих секунд хватило, чтобы всё происходящее перестало давить на уши. Я вытащила наушник и убрала телефон в карман. — Если меня сюда притащили, — произнесла я вслух, медленно произнося каждое слово. — Значит, отсюда можно и выбраться. Я встала, накинула рюкзак, поправила лямки. Привычная тяжесть легла на плечи, и на миг — всего на секунду — мне показалось, что я сейчас развернусь, сделаю три шага, выйду на остановку, сяду в автобус, приеду домой, а мама откроет дверь и спросит встревоженно: «Где ты была?». Но я не знала, где находится остановка и в какой стороне дом. Руки всё ещё дрожали, но внутри, под рёбрами, начало разрастаться что-то другое. Не страх — он остался, и никуда не делся, — но теперь к нему добавилось холодное, злое чувство: «Я не собираюсь умирать здесь». Поэтому я пошла вперёд, туда, где промежутки между деревьями казались шире. Считала шаги: раз, два, три, четыре. Главное — не думать о маме, не думать о том, услышит ли она когда-нибудь мои пропущенные звонки, и о холодном женском голосе, который теперь будет вечно повторять: «Абонент временно недоступен. Перезвоните позже». Я не знала, куда иду и что ждёт впереди, не знала, кто и зачем притащил меня сюда. Но знала точно: гор тут быть не должно, а они есть. Значит, правила моего мира здесь не действуют, и если я хочу выжить, придётся играть по чужим. Лес всё так же молчал, но теперь в этом молчании мне чудилось не безразличие, а скорее ожидание. Словно он смотрел, куда я сделаю первый шаг. И я его сделала.