Осколки в Белой Тишине

Айрис шла так долго, что уже на третьей сотне сбилась со счёта. Она заметила, как губы сами собой шевелятся, пытаясь проговаривать цифры — сто двадцать семь, сто двадцать восемь, сто двадцать девять, — но те путались, разбегались и терялись где-то в голове, будто она забыла, как считать. На пятой сотне она попробовала начать заново, однако тут же поняла, что не помнит, с какого места сбилась в прошлый раз — то ли на четырёхстах двадцати, то ли на четырёхстах восьмидесяти, какая теперь разница? — а потом и вовсе перестала считать. Какой в этом смысл, если она не знала, сколько ещё идти и есть ли вообще конец у этого леса? Может, его не было. Может, он тянулся бесконечно, как в тех дурацких фильмах, где герои ходят по кругу и не замечают этого. Она не герой. Она просто девчонка, которая хочет домой. Ноги гудели тяжёло и натруженно, будто позади остался не час-полтора ходьбы, а половина дня по пересечённой местности. Хотя, если честно, Айрис понятия не имела, сколько времени прошло. Может, и правда полдня. Может, больше. Лямки рюкзака натёрли плечи даже через плотную кофту, и кожа под ними горела и ныла при каждом шаге — она чувствовала, как ткань трётся об одно и то же место, и знала, что к вечеру там будет красный след, а может, и волдырь. В горле давно пересохло — то ли от нервов, которые всё ещё держали в напряжении, то ли от воздуха. Странный воздух. Слишком чистый, слишком свежий, непривычный для её лёгких, привыкших к городской гари и выхлопным газам. Там, дома, она никогда не замечала, чем дышит. Здесь — замечала каждую секунду. Лес вокруг оставался всё тем же лесом: высокие прямые сосны с рыжеватой корой в нижней части, тёмные пушистые пихты, чья мягкая хвоя пахнет смолой, если её растереть в пальцах, и мох — зелёный, жёлто-зелёный, сероватый, облепивший камни и основания стволов, свисающий с сухих веток и стелющийся под ногами пружинистым ковром. Камни, большие и маленькие, заросшие лишайником, вросли в землю так давно, что уже казались её частью — как кости, которые слишком долго пролежали в земле и сами стали землёй. Валежник — сухие поваленные стволы — приходилось переступать или обходить, тратя на это силы и время, которых у неё и так не было. Где-то мелькнул даже знакомый лист — широкий, резной, похожий на папоротник, хотя Айрис не была уверена. Бабушка когда-то показывала ей папоротник в лесу за деревней — говорила, что он цветёт раз в году, в ночь на Ивана Купалу, и тот, кто найдёт цветок, обретёт клад. Она тогда целую ночь просидела в кустах, искусали комары, но никакого цветка не нашла, а утром бабушка рассмеялась и сказала, что папоротник вообще не цветёт, это сказка. Детство Айрис провела в деревне, но ботаникой никогда не увлекалась: бабушка просто учила, что можно есть, а что нельзя, показывала и заставляла запоминать. Земляника обычно растёт на солнечных опушках и на пригорках, клюкву надо искать в низинах у болот поздней осенью. Но здесь не было ни земляники, ни клюквы — вообще никаких ягод, которые она могла бы узнать. Только мох. Только хвоя. Только чужие, незнакомые растения, названий которых она никогда не знала. Здесь были только деревья. Бесконечное множество деревьев. Нескончаемые, простирающиеся во все стороны, насколько хватало взгляда. И куда ни посмотри — везде одно и то же. Ни просвета, ни тропы, ни дыма от костра. Как будто она одна во всём мире. Айрис остановилась возле массивного валуна, поросшего таким густым мхом, что камень казался обтянутым зелёным бархатом — как старое кресло, которое давно пора выбросить, но рука не поднимается, потому что оно ещё удобное. Скинув рюкзак, который глухо ударился о землю, она села прямо на мох, прислонившись спиной к валуну. Спина благодарно выдохнула, расслабляясь после долгого напряжения. Ноги заныли сильнее — видимо, только сейчас они поняли, что можно отдохнуть, и сразу напомнили о себе тупой тянущей болью в икрах и коленях. Айрис подумала: «Интересно, сколько я ещё смогу идти? Что будет раньше — я найду воду, или ноги просто откажутся меня нести?» Она притянула рюкзак к себе и расстегнула боковой карман — молния поддалась с привычным «ш-ш-ш», единственным нормальным звуком за последние часы. Звук, который она слышала тысячу раз — в школе, дома, в автобусе, — и от этого он казался почти родным. Достала термос: старый, в синем пластиковом чехле, который мама когда-то купила ей в школу, потому что ей надоело, что дочка вечно таскает с собой полуторалитровую бутылку воды, как туристка-нелегал. Она всегда ворчала: «Куда ты столько таскаешь? У вас что, в школе воду отключили?» — но термос всё равно купила. Чехол уже потёрся по углам, а на крышке осталась царапина — однажды Айрис уронила его в автобусе, когда водитель резко затормозил, и он покатился по полу, а какой-то мужик наступил на него сапогом. Мама тогда ругалась — не из-за царапины, а из-за того, что она чуть не упала и не разбила нос. Новый термос покупать не стала, сказав, что этот ещё работает и незачем добру пропадать. Открутив крышку, Айрис налила чай прямо в неё — по-походному, как учили её когда-то на редких пикниках, когда показывали, как пить чай в лесу, не утруждая себя лишней посудой. Крышка-чашка наполнилась золотисто-янтарной жидкостью, от которой поднимался лёгкий пар — тонкий, дрожащий, почти прозрачный, как мираж над асфальтом в жаркий день. Поднеся чашку к губам, она сделала глоток и зажмурилась. — Ах… Это вырвалось само собой — скорее звук, чем слово, вздох, почти стон наслаждения. Потому что это был тот самый вкус. Тот, что она знала с самого детства. Тот, что всегда ассоциировался с домом, утром и мамой. Чай. Обычный чёрный, с лимоном и сахаром. Заваренный по маминому рецепту: сначала кипятком обдавала заварник, потом насыпала две ложки чая, добавляла дольку лимона вместе с цедрой для аромата, и лишь затем заливала кипятком. Настаивался ровно семь минут, по таймеру на телефоне. Сахар — две ложки, хотя Айрис просила одну. «Так вкуснее», — неизменно говорила мама. И, как всегда, была права. Айрис иногда пыталась спорить: «Слишком сладко, это уже не чай, а сироп», — но та только отмахивалась и продолжала класть две ложки. И теперь, попробовав этот вкус здесь, посреди чужого леса, она вдруг поняла, что именно две ложки — это и есть вкус дома. Не одна. Две. Этот чай сопровождал её повсюду. В детстве — в поильнике, чтобы не обжечься. В школе — в термосе на переменах, чтобы согреться между уроками. На экзаменах — чтобы успокоить нервы перед началом испытаний. В поездках — как напоминание о доме, когда до него были сотни километров. Она сделала ещё глоток, не торопясь, позволяя себе ощутить, как тепло разливается по телу, как лимонная кислинка приятно покалывает язык, а сахар оставляет сладкое послевкусие. И как всё это сливается в единое чувство — уверенность, что «всё будет хорошо». Что мама ждёт дома. Что она найдёт дорогу. Что этот лес когда-нибудь закончится. На мгновение, всего на одно короткое мгновение, ей показалось, что она дома. Что сейчас она откроет глаза, увидит свою комнату, знакомые бежевые обои, привычный творческий беспорядок, услышит как мама зовёт на завтрак, и всё это: лес, горы, страх — окажется лишь дурным сном, который уже начинает рассеиваться. Она открыла глаза. Лес никуда не исчез. Валун, мох, деревья, горы на горизонте — всё было на месте, чужое и равнодушное. Тёплый чай во рту внезапно стал горьким, хотя сахар в нём никуда не делся. Айрис сглотнула, чувствуя, как к горлу подступает что-то горячее и плотное. Ком, который не проглотить. — Мам, — выговорила она вслух, и голос чуть сорвался. — Если ты сейчас дома и всё в порядке… это хорошо. Потому что у меня… Чёрт… Она замолчала, не находя нужных слов. Как рассказать той, кто сейчас так далеко, что её дочь сидит посреди леса, а на горизонте возвышаются горы, которых здесь вообще быть не должно, и она понятия не имеет, как сюда попала? Что она проснулась в лесу, как в сказке про Маугли, только без волков и без пантеры, которая бы её защитила? Что она боится, что никогда больше не увидит её, не услышит её голос, не почувствует запах её кофе по утрам? Как вообще такое рассказывать? Какими словами? — Я не понимаю, — выдохнула она, ощущая, как слова тонут в тишине. — Я… Она замолчала, прикусив пересохшие губы так, что почувствовала острую боль, и в груди тут же сжался горячий ком, а в глазах нестерпимо защипало. Нет. Нет-нет-нет.       «Только не сейчас, — твердила она себе. — Нельзя рассыпаться. Если ты рассыплешься сейчас, ты уже не соберёшься обратно. Ты просто останешься здесь, у этого камня, и будешь сидеть, пока не стемнеет, а потом придёт кабан или кто похуже, и всё. Всё, Айрис. Слышишь? Не смей». Айрис запрокинула голову, устремив взгляд в небесную синеву, что виднелась сквозь листву, и сидела так, не отрывая глаз от неба, сколько — не заметила. Просто дышала. Вдох — лёгкие наполняются до краёв, выдох — опустошаются до дна, и с каждым разом пульс, стучавший где-то в горле, становился чуть тише. Наконец, сомкнув веки, она почувствовала, как буря внутри улеглась, оставив после себя тишину, опустошение и даже некоторое подобие покоя. Как после долгого плача — только без плача. Чай в крышке тем временем остыл, и она допила его одним глотком — решительно, почти жадно, чтобы не тянуть, не раскисать, не позволить себе развалиться на части прямо здесь, у этого камня, под спокойным взглядом деревьев. Они смотрели на неё сверху вниз — сосны, пихты, клёны — и, кажется, чего-то ждали. — Ладно, — сказала она самой себе. — Нужно найти воду. Ручей, речку, что угодно. Если спускаться вниз, рано или поздно наткнёшься на воду. Так вроде учат. Она где-то это слышала — то ли в передаче про выживание, которую мельком смотрела по телевизору, то ли в школе на ОБЖ, когда учитель рассказывал, как ориентироваться в лесу. Жаль, что она тогда слушала вполуха. Жаль, что она вообще многое слушала вполуха. Сказать-то сказала, но тело отозвалось глухой и вязкой тяжестью — ноги всё ещё гудели, плечи ныли, а спина будто приросла к валуну. Она дала себе ещё минуту: просто посидеть, собраться с мыслями, прежде чем заставлять себя двигаться дальше. Одна минута — это не так много. Она заслужила одну минуту. Она сидела, прижавшись затылком к валуну, и смотрела в небо сквозь переплетение крон. Солнце пробивалось редкими лучами — длинными, почти осязаемыми, полными танцующей пыльцы и мелких мошек, что кружили в тёплом воздухе. Мох под спиной мягко пружинил, отдавая накопленную за день влагу, и эта влага постепенно пропитывала ткань кофты, напоминая, что она здесь, в этом лесу, по-настоящему. Не во сне. Не в коме. Не в чьей-то дурацкой шутке. Она здесь. Она настоящая. И лес настоящий. Мысли ворочались медленно, тяжело, как сонные мухи в холодное утро: цеплялись одна за другую, путались, ускользали, не желая складываться в чёткий план. Вода — это понятно, это она решила твёрдо, но что потом? Куда идти, когда выйдешь к ручью? Вдоль воды — к людям? А если там никого нет? И тут же изнутри поднимался другой голос, настойчивый и липкий: а если здесь вообще нет людей? А если она здесь совсем одна? Что, если этот мир — он пустой, и в нём есть только лес, горы и она? Она зажмурилась, пытаясь прогнать эти мысли, но они возвращались — вязкие, назойливые, от которых не отмахнуться. Как комары. Кстати, комаров здесь не было. Странно. В лесу всегда есть комары — особенно в таком влажном, с таким количеством мха. Но она не слышала ни одного. Может, они здесь не водятся? Или просто ещё не проснулись? Телефон. Айрис сунула руку в карман куртки, нащупала холодный предмет, вытащила. Экран загорелся привычно ярко — живой, почти насмешливый в своей обычности, в своей принадлежности к другому миру, где мобильная связь и интернет были чем-то нормальным. Тому миру, где они считались само собой разумеющимся, а не бесполезными вещами в лесу, где не ловит ни одна вышка. Время на экране высветилось чётко: 11:47. Получается, с того момента, как она очнулась у того дерева, прошло не так много — час, может, два, от силы три. Солнце висело высоко, почти над головой, заливало лес тёплым желтым светом, а это значило, что день в самом разгаре. И ещё — заряд. Сто процентов. Телефон выглядел полностью живым, готовым звонить, искать вышку, работать, но сеть молчала, и это бесило. Его исправность казалась насмешкой. Айрис всё смотрела на эти ровные сто процентов и впервые за последние часы попыталась сложить два плюс два. Телефон не должен был столько держать заряд — не после звонков, не после того, как она раз за разом тыкала в контакты, слушая холодное «аппарат абонента выключен». Аккумулятор сел бы хотя бы на пару процентов просто оттого, что телефон ищет сеть. Он всегда садился, когда она пыталась поймать сигнал за городом — на даче, в электричке, в лесу за деревней. А здесь — сто процентов. Полный. Будто она только что от розетки отключила. Она уставилась на цифры, но смысла в них не находила, как и во всём остальном. — Ф-ф-ф… — тихо выдохнула она, пытаясь скинуть напряжение. Она убрала телефон в карман, допила остатки чая прямо из горлышка термоса. Закрутила крышку и машинально засунула термос обратно в рюкзак. Пальцы слушались плохо: то ли от холода, то ли от усталости, то ли от всего разом. Но вставать не хотелось — вообще ничего не хотелось, только сидеть, прижавшись спиной к тёплому валуну, и не двигаться. Но если она останется, ничего не изменится: лес не рассосётся, горы не исчезнут, связь не появится. А вода — вода нужна, это она знала точно. Без воды через пару дней станет совсем плохо. Она читала где-то, что человек может прожить без еды три недели, а без воды — всего три дня. Три дня. У неё уже пересохло в горле. Сколько она здесь? Часов пять? Шесть? А пила только чай. Она принудила себя подняться, опёршись ладонью о камень. Ноги откликнулись глухой болью в коленях, уставшие мышцы ныли непривычно, а ступни жгло после долгого пути. Айрис смахнула с брюк прилипшие травинки и кусочки мха — на автомате, не глядя, просто чтобы занять руки чем-то знакомым. Накинула рюкзак, подтянула лямки. Плечи тут же отозвались жжением в натёртых местах, но она уже почти не замечала этого. Она посмотрела вниз по склону — туда, где лес уходил в низину, где, возможно, её ждала вода. Или пустота. Или что-то другое.       «Вниз», — подумала она, но не произнесла вслух. Это просто отдалось в голове, коротко и глухо. С этой мыслью она двинулась дальше. Она шла не потому, что верила, что отыщет воду. И не потому, что надеялась встретить людей. И даже не потому, что боялась остаться на месте. Просто сидеть тут больше не было мочи. А идти — можно. Ноги пока держат. Рюкзак за спиной — привычная ноша. И если двигаться, становится чуть легче дышать. Не знаю, почему. Может, потому что когда идёшь, ты хотя бы что-то делаешь. Хотя бы пытаешься. Но страх никуда не исчез. Он просто устал так же, как и она. И теперь плёлся за ней следом, молчаливый и тяжёлый, словно ещё один груз за плечами. Лес постепенно менялся. Пихты отступали, уступая место лиственным — молодым клёнам, осинам, ещё каким-то деревьям, названия которых Айрис не знала. Трава здесь поднялась выше, почти до колена, кусты стали гуще, цеплялись за штаны, норовили оставить ветку в кармане или поцарапать руку. Где-то вдалеке, кажется, журчала вода — или ей просто казалось от желания услышать хоть что-то, кроме собственного дыхания и хруста веток под ногами. Она останавливалась, задерживала дыхание, прислушивалась — и снова шла. А потом она услышала другое. Хрюканье. Айрис замерла, даже не успев испугаться — просто ноги сами остановились, будто наткнулись на невидимую стену. Сердце уже насторожилось, хотя мозг ещё не понял, в чём дело. Она прислушалась, затаив дыхание, боясь сделать лишнее движение, но в ответ — тишина. Может, показалось? Может, это ветер? Может, у неё уже галлюцинации от усталости? Однако хрюканье повторилось, громче и ближе. И теперь в нём явно слышалось что-то тяжёлое, ломящееся сквозь кусты с той стороны, куда она собиралась идти. — Кабан, — одними губами выдохнула она, и от этого слова внутри всё оборвалось. Она никогда не видела их вживую. Только на картинках в интернете, да в деревенских страшилках, которые рассказывала бабушка: «В лесу не ори, не маши руками, кабаны этого не любят. А если встретишь — лезь на дерево, быстро лезь. Они быстрые, злые, и если с ними детёныши — мать убьёт не задумываясь». Айрис тогда смеялась и говорила: «Ба, да я на дерево за минуту заберусь, они ж не белки». А бабушка качала головой и отвечала: «Ты сначала заберись, а потом смейся». Кусты впереди зашуршали громче, затрещали, ломаясь под тяжёлым телом, и Айрис не успела ничего сообразить. Ноги сработали сами собой — она рванула к толстой сосне с низкими ветками. Рюкзак съехал набок, лямка впилась в плечо, но боли она не почувствовала. Подпрыгнула, вцепилась в грубую ветку, подтянулась — сил почти не было, пальцы соскальзывали, ноги скребли по коре, сдирая кожу. Она взвизгнула от отчаяния, рванулась ещё раз — и кое-как забралась, перекинула ногу, вцепилась в ствол что есть силы. Сердце колотилось где-то в горле — гулко, так громко, что, казалось, его слышно за километр. Пальцы дрожали, вцепившись в кору, ноги обхватывали ветку до судороги в мышцах, но она сидела. Живая. Наверху. Он был огромным. Совсем не похожим на картинки — там они выглядели почти безобидными, просто большими свиньями с клыками. Этот был другим. Чёрная блестящая шкура, жёсткая щетина на шее, тяжёлая голова, опущенная к земле, и клыки — желтоватые, кривые, торчащие из нижней челюсти, такие длинные, что Айрис показалось — они достанут до неё даже здесь, на дереве. Кабан остановился, повёл пятачком, втягивая воздух. Замер. А затем медленно поднял голову, уставившись прямо на неё маленькими, злыми, глубоко посаженными глазами. Внутри у Айрис всё сжалось в тугой болезненный комок, и она перестала даже дышать. Он не уходил. Потоптался на месте, фыркнул — громко, зло, с булькающим звуком в груди, от которого по коже побежали мурашки, — ударил копытом в землю, взрыхлил мох, обнажив чёрную влажную почву, и снова посмотрел на неё. Маленькие глазки блестели холодно и цепко: ни страха, ни сомнения, только внимание, от которого хотелось исчезнуть, раствориться в воздухе, стать невидимой. — Уходи, — одними губами прошептала она, хотя понимала, что он не поймёт. Кабан не ушёл. Он сделал шаг к дереву, потом ещё один и остановился прямо под веткой, на которой она сидела, медленно задирая голову. Ноздри раздувались, втягивая запах, изучая, запоминая. Из пасти, из-под кривых жёлтых клыков, тянулась нитка слюны — густой, вязкой, мерзкой. Айрис смотрела на неё и не могла отвести взгляд. Почему-то именно эта слюна казалась ей самым страшным — не клыки, не глаза, а эта нитка, которая тянулась и тянулась, не обрываясь.       «Он не уйдёт, — стучало в голове, заглушая птиц и ветер. — Он будет стоять, пока ему не надоест. Или пока не решит проверить, смогу ли я слезть. Или пока не поймёт, что дерево можно повалить». Мысли прыгали, путались, но одна вдруг всплыла чётко, как кадр из видео, которое она случайно смотрела года два назад. Охотник сидел на дереве, а внизу бродил вепрь. Час бродил. Два. Комментаторы тогда писали: «Они терпеливые, сволочи. Могут ждать до вечера. А вечером они активнее и злее». Айрис тогда подумала: «Ну и дурак же этот охотник, надо было ружьё брать». А теперь она сама сидела на дереве без ружья, без ножа, без ничего, и внизу был не вепрь с Ютуба, а настоящий, живой, злой кабан. Вепрь внизу снова фыркнул, мотнул тяжёлой головой и вдруг — резко, со всей дури — ударил клыками по стволу. Дерево вздрогнуло, и Айрис вцепилась в ветку мёртвой хваткой, чувствуя, как пальцы немеют от напряжения. — Твою мать! — вскрикнула она и крепче обняла дерево. Кабан дёрнул головой, словно понял, и снова ударил — ещё сильнее. По коре побежали белёсые полосы, обнажая древесину там, где клыки вспороли её. Айрис зажмурилась. В голове было пусто и гулко, только одно билось непрерывно, как мантра: «Дерево толстое. Он не сможет. Не сможет. Не сможет…» А что, если сможет? Что, если он будет бить и бить, пока дерево не треснет и не рухнет? Что она тогда будет делать? Бежать? Куда? Он же быстрее. Новый удар оборвал мысль — ствол содрогнулся так, что она громко взвизгнула и почувствовала, как пальцы скользят по коре. Она едва не соскользнула с ветки, но в последний миг сумела вцепиться изо всех сил, прижалась щекой к шершавому стволу и задышала шумно, часто, не слыша ничего, кроме стука собственного сердца. Прошла минута, может, больше, прежде чем она наконец решилась открыть глаза и посмотреть вниз. Кабан стоял на месте и смотрел на неё без злобы — с чем-то пострашнее, со спокойной уверенностью, будто знал, что время работает на него. А потом он ударил опять — так, что ствол вздрогнул и по коре побежала новая глубокая борозда. Щепки брызнули в стороны. Удар был страшен не столько силой, сколько тем, как буднично он его нанёс, словно пробовал дерево на прочность и прикидывал, сколько ещё таких понадобится. — Ну что тебе надо?! — заорала Айрис в полный голос, и собственный крик показался чужим. — Уходи уже! Я невкусная! Я жёсткая! У меня чай закончился! Слова вылетали сами, бездумно, она даже не понимала, что говорит, — лишь бы шуметь, лишь бы не молчать, лишь бы заглушить этот ужас, который разрастался в груди. — Иди своих свинок ищи! А меня не трогай, понял?! Кабан замер, медленно повернул тяжёлую голову и хрюкнул — коротко, вопросительно, будто правда пытался её понять. — Кыш! — выкрикнула она, отчаянно махнув рукой в ту сторону, откуда он пришёл. — Иди! Вон! Туда! Она тут же вцепилась обратно в ствол, потому что кабан снова ударил — будто в ответ, будто показывая, кто тут главный. — Уходи! — заорала она, уже не слыша себя. — Там твои свинки, наверное, скучают! А я не свинка, понял? Я человек! Невкусный! Костлявый! Кабан постоял ещё секунду. Всё так же спокойно смотрел на неё своими маленькими глазками. Потом фыркнул — коротко, презрительно, словно говоря: «Дура», — а потом, не спеша, с тем чувством собственного достоинства, которым обладают только дикие звери и очень старые люди, развернулся и потрусил обратно в кусты. Не убежал — ушёл. Медленно, неторопливо, будто давая понять: «Я ещё вернусь. Или не вернусь. Но ты помни — я здесь». Хруст веток затих. Айрис сделала глубокий выдох. Он получился долгим, с каким-то всхлипом, от которого она чуть не потеряла равновесие на ветке. Руки ходили ходуном, колени подкашивались, а по лицу стекало что-то влажное — то ли пот, то ли слёзы, уже было не понять. — Господи… — еле слышно выдохнула она. — Твою мать… Она ещё долго оставалась на дереве, боялась спуститься, боялась, что он всё ещё прячется там, в кустах, и ждёт. Пальцы побелели от того, как крепко она держалась, и дрожь никак не отпускала. Колени тряслись мелко и противно, мышцы сводило судорогой после того жуткого напряжения, а в голове, как отбойный молоток, долбила одна и та же мысль: он мог простоять там до самого вечера. Он мог ждать. Он бил клыками по дереву — бил, со всей дури, и дерево вздрагивало. Это не кабанчик Пумба из мультика. Это безжалостная машина для убийства. — Я впервые в жизни увидела кабана, — прошептала она одними губами, почти беззвучно. —Впервые. Вживую. И он смотрел на меня. И пытался сломать дерево. Айрис медленно перевела взгляд к небу, но он получился пустой и безжизненный, будто она смотрела сквозь кроны и ничего не видела. Глаза начало щипать: от ветра, от пыльцы, от всего сразу, от этого бесконечного дня, который непонятно как с ней случился. Она же заснула дома. В своей кровати. А проснулась здесь. Одна. В лесу. С кабанами. Ей всего пятнадцать, она даже костёр ни разу в жизни не разводила, а тут надо выживать непонятно где и непонятно зачем. — Я хочу домой… — вырвалось жалобно, совсем по-детски, и она закусила губу, потому что разреветься сейчас означало бы окончательно сдаться. Она шмыгнула носом, утёрла глаза рукавом, потом ещё раз, злее. Посидела ещё минуту, глядя перед собой, и медленно, через силу, начала собирать себя обратно. Сначала выдох. Потом ещё один. Потом мысль: надо слезать. Надо искать воду. Надо что-то делать, иначе так и будет сидеть тут, пока не стемнеет. Спускаться было страшно. Но сидеть здесь вечно она тоже не могла. Айрис осторожно перекинула ногу, нащупала ветку ниже, потом ещё одну. Руки дрожали, пальцы плохо слушались, кора царапала ладони, но она сползла вниз, срываясь, цепляясь за что попало, пока наконец спрыгнула на землю. Ноги подкосились, пришлось присесть на корточки и упереться ладонями в мох, чтобы не упасть. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле — глухо, тяжело, отдаваясь в висках. Перед глазами стояла та самая чёрная туша: клыки, щетина, маленькие злые глазки, которые смотрели снизу вверх не мигая. — Пиздец, — выдохнула она. Она кое-как встала, постояла, глядя перед собой пустыми глазами, и вдруг коротко, нервно хмыкнула. Но смешок тут же оборвался, застрял где-то в горле. Ничего смешного не было. Лес вокруг молчал, а она стояла под деревом, вцепившись в лямки рюкзака, и не могла понять, что вообще происходит. Она заснула в своей кровати. Закрыла глаза — и открыла их здесь. Как будто кто-то выдернул её из жизни и зашвырнул сюда, как вещь. — Это какой-то бред, — прошептала она. — Этого не может быть. Не может. Она крепко зажмурилась, пока перед глазами не поплыли белые пятна, пытаясь вырваться из сна, но, когда снова распахнула веки, лес остался на месте. Деревья стояли плотной стеной, уходя в бесконечность во все стороны, все как один. Ни тропки, ни приметного камня, ни сломанной ветки — ничего, что могло бы указать путь. Айрис задышала чаще, ощущая, как паника снова подступает к горлу. Ещё чуть-чуть — и она прямо сейчас упадёт и разревётся, и просидит так до самой ночи. Нельзя. Она стиснула зубы и заставила себя остановиться, прислушаться. Где-то внизу слышалось журчание. Звук был тихим, почти незаметным среди шума ветра, но он существовал. Айрис посмотрела по сторонам — туда, где скрылся кабан, потом в другую сторону. Журчание доносилось оттуда, где лес уходил под уклон: то приближалось, когда ветер затихал, то исчезало за шелестом листвы. — Ладно, — выдохнула она, и голос снова прозвучал почти жалобно. — Значит, в ту сторону. Ветер качнул ветки, осыпав её мелкими кусочками коры. Айрис стряхнула их с плеча, поправила съехавший рюкзак и сделала первый шаг. Ноги всё ещё дрожали, колени подкашивались, и каждое движение отдавалось неприятной дрожью где-то в животе. Мысли путались, наскакивали одна на другую, разбегались, как тараканы. Она мотнула головой, отбрасывая лишнее. Она двинулась дальше, и лес вокруг постепенно менялся: ели отступали, уступая место молодым клёнам с резными листьями, тонким осинам, дрожавшим при малейшем ветерке, и какому-то деревцу, похожему на рябину с оранжевыми гроздьями, до которых Айрис пока не дотягивалась — и хорошо, потому что есть их сырыми, кажется, нельзя, хотя бабушка говорила что-то про варенье. Или про настойку? Она не помнила. Надо было лучше слушать бабушку. Она шагала, вслушиваясь в звуки воды, и мало-помалу её дыхание стало ровнее, а дрожь в ногах почти утихла. Мысли постепенно возвращались в привычное русло, выстраиваясь чёткой чередой: «Сначала вода, потом еда, потом поиск людей, а потом уже разбираться». Она так сосредоточилась на этом внутреннем списке, так старательно задвигала тревогу в самый дальний угол сознания, что не сразу заметила очередное преображение леса. А когда заметила — застыла на месте, не в силах поверить собственным глазам. Берёза. Айрис будто приросла к земле. Стройная, с белоснежной корой, покрытой чёрными горизонтальными полосками, она стояла чуть в стороне от едва заметной звериной тропки, которую она только сейчас разглядела. До боли знакомое дерево — у Айрис снова сдавило горло и защипало в носу. Не пихта, не клён, не сосна. Именно берёза. Такие росли повсюду у неё на родине — вдоль дорог, в парках, за школой. Она приблизилась, сама не заметив как. Протянула руку и прикоснулась к стволу. Кора была шероховатой, прохладной, слегка влажной от утренней сырости. Настоящая. Такая же, как там. Такая же, как всегда. И тут нахлынули воспоминания — не одно за другим, а все сразу, как лавина. Школа. Старое трёхэтажное здание с облупившейся штукатуркой и вечно скрипучими дверями. Задний двор, где берёзы выстроились в ровный ряд, словно солдаты на построении. Субботники — по весне и осени обязательно. Класс делили на группы: мальчишки таскали вёдра с известью и длинные кисти на палках, девчонки обмакивали их в раствор и красили стволы ровно до высоты груди, чтобы не испачкать форму. Айрис помнила резкий запах побелки — едкий, известковый, от которого потом першило в горле. Помнила холодную воду в вёдрах, куда кто-то обязательно совал руки, чтобы обрызгать приятелей. Помнила Милу, соседку по парте, — та умудрилась вымазаться с головы до пят за считанные минуты и потом бродила вся белая, как привидение, а они хохотали до слёз. Помнила завуча, а по совместительству и своего классного руководителя — Райгану Шагиевну. Хотя на самом деле её отчество было Шагарлимамовна, но почти никто из учеников не мог выговорить его правильно, и даже учителя в курилке звали её просто Райгана Шагиевна, чтобы не ломать язык. Заместитель директора всегда держалась ровно, никогда не срывалась на крик, даже когда врывалась в класс с внезапной проверкой. Она просто замирала в дверном проёме, обводила всех утомлённым взглядом — и класс сам собой умолкал. А вот директриса была совсем другой историей. Невысокая, худощавая женщина с вечно сжатыми губами и колючим взглядом сквозь очки. Ходили слухи, что она знает обо всём, что творится в школе, даже сквозь стены. И если Райгана Шагиевна лишь наблюдала, то директриса переходила к действию — быстро, жёстко и без пощады. Она орала так, что дрожали стёкла. Айрис пару раз попадала к ней в кабинет из-за разбитого окна в спортзале, вылетала оттуда вся промокшая и потом целую неделю передвигалась на цыпочках. Она зажмурилась, пытаясь избавиться от воспоминаний, — не вышло. Голос завуча продолжал звучать в голове, ровный и вымотанный: «Айрис, ваша группа ещё не закончила…» — Чёрт, — выдохнула она тихо, и голос её дрогнул. — Как же вы меня тогда достали со своими субботниками. Айрис снова провела ладонью по коре, ощущая пальцами неровности — шершавые, прохладные, будто живые. Закрыла глаза — и перед мысленным взором возникло другое. Мама. Вечно торопится, вечно с телефоном у уха, но термос в рюкзак суёт всегда, даже когда опаздывает. Старшая сестра, которая давно уже жила в другом городе и звонила только по праздникам. Брат, вечно занятой, вечно в разъездах, но когда приезжал — тащил её в кафе и угощал мороженым втихаря от мамы. Бабушка, которая учила отстирывать известь с джинсов, если всё-таки испачкаешься на субботнике: «Холодной водой, Айрис, только холодной, иначе известь въестся и будешь ходить с белыми разводами до конца года». Дом… Она открыла глаза. Вокруг был лес. Чужой и незнакомый, с острыми вершинами гор на горизонте, которых здесь быть не могло. Тишина стояла такая густая, что её, казалось, можно было потрогать. И только берёза оставалась рядом — белая, знакомая, словно привет оттуда, куда Айрис, похоже, не знала дороги обратно. — Я дойду до воды, — произнесла она тихо, но твёрдо. — А потом найду путь. И позвоню маме. И всё расскажу. Она же волнуется, наверное. Она всегда волнуется. Берёза молчала. Только ветки слегка качнулись от ветра, осыпав плечи Айрис мелкими каплями утренней росы. Она постояла ещё минуту, собираясь с мыслями, чувствуя, как под рюкзаком постепенно успокаивается сердце. Потом убрала ладонь с коры, поправила лямки и двинулась дальше — туда, где сквозь тишину пробивался настойчивый, манящий шум воды. Она продолжала двигаться вперёд, слушая, как под ногами ломаются сухие ветки, и размышляла о пустяках. О том, как навязчиво гудит где-то слева муха. Она то появлялась, то исчезала, и каждый раз, когда её жужжание смолкало, Айрис ждала, что она сядет ей на ухо. Не села. Думала о том, что кофта неприятно прилипла к спине — влажная от пота, хотя она вроде бы не бежала. Может, от страха? От кабана? Думала о том, что во рту до сих пор стоит привкус остывшего чая — уже не вкус даже, а просто воспоминание о нём, горьковатое и чуть терпкое. Интересно, сколько ещё он будет её преследовать — этот привкус? Может, пока она не найдёт настоящую воду и не запьёт его как следует? А потом она вдруг осознала: птицы замолчали. Не сразу — постепенно, словно кто-то невидимый медленно приглушал звук, пока он не исчез полностью. Сначала перестала перекликаться птица справа, потом умолкла та, что сидела над головой, и спустя минуту лес заполнила такая густая тишина, что стало слышно, как в ушах стучит кровь. Айрис остановилась, вслушиваясь. Ничего. Только ветер шуршит в листве — ровно и однообразно. Да собственное дыхание, которое вдруг показалось невероятно громким, как будто она дышала в микрофон. И внезапно — звук. Он донёсся откуда-то спереди и немного правее. Странный, гортанный, похожий на бормотание — низкое, раскатистое, с примесью чавканья, будто кто-то пережёвывал что-то влажное и вязкое. И редкие удары: то ли палкой о дерево, то ли камнем о камень. Размеренные, тяжёлые, словно кто-то отбивал ритм. Для чего? Для танца? Для молитвы? Для того, чтобы позвать кого-то? Айрис застыла, боясь даже дышать. Сердце колотилось где-то в горле, пальцы сами сжали лямки рюкзака. Первая мысль, обжигающая и почти радостная: люди! Она даже подалась вперёд, готовая выскочить из-за кустов, закричать, замахать руками, — но что-то её остановило. Звук повторился — низкий, гортанный, с влажным чавкающим отзвуком, и вторая мысль пришла следом, холодная и липкая: нет. Не люди. Айрис не могла бы объяснить, откуда взялась эта уверенность. Просто в этом бормотании, в этих размеренных ударах было что-то… неестественное. Слишком ритмичное для зверя, слишком нечеловеческое для человека. Как будто кто-то пытался говорить, но не знал, как это делается. Она медленно, стараясь не хрустнуть ни одной веткой, направилась в сторону звука. Ноги дрожали, но слушались — она переставляла их осторожно, нащупывая место, куда поставить ногу, проверяя, не подведёт ли земля, не треснет ли сучок. Шаг. Ещё шаг. Ещё. Сердце стучало где-то в ушах, заглушая всё, кроме этого странного, пугающего ритма. Кусты впереди были густые, спутанные, с мелкими листьями. Айрис пригнулась — колени хрустнули, она замерла, но никто не услышал, никто не обернулся. Протянула руку, раздвинула ветки. Листья были влажными и холодными. И увидела их…