Я уволен

В автобусе я еду лишь с небольшим рюкзаком и читаю Библию. Или делаю вид. Бабки с огромными сумками даже не думают спихнуть меня с насиженного места, видя священную книгу в моих руках. Вот же ж лицемерные сучки, думаю я внутри, а сама любезно улыбаюсь им, строя из себя немую, слепо верящую в Бога прихожанку католической церкви. Пока я еду молча, бабки так и норовят пихнуть мне какой-нибудь пирожок или пряник, называя меня при этом то доченькой, то внученькой. Из автобуса я выхожу уже затемно, можно сказать вылетаю, пытаясь отвязаться от алкашей и самых настойчивых старух. Пирожки и пряники летят в помойку, кормить крыс и самых отчаявшихся бомжей. Вспоминаю что нужно сходить в магазин, ведь мой милый наверняка снова забыл про еду. Жду не дождусь встречи с ним в нашем семейном гнездышке. Домой прихожу с большим пакетом продуктов. Мой любимый настолько скучал по мне, настолько нуждался во мне, что я готова разрыдаться при виде него. Я, конечно же замечаю нашего соседа сверху. Он смотрит на меня как на смерть с косой, бледный как лист бумаги. Может он думает, что я как любая ревнивая жена начну вырывать ему волосы и кричать на весь дом? Вот же придурок. Что бы он там себе не надумал, Ильяс все равно не воспринимает его в серьёз. Хотя, стоит признать, этот парень даже чем-то похож на меня: пухлое тело, светлые вьющиеся волосы... Но я то знаю, что Ильяс выберет меня. Всегда выбирал. Я иду в спальню помолиться за здравие моей семьи. Пока я молюсь, сосед громко выбегает из квартиры, а мой любимый садится рядом и усердно делает вид,что молится вместе со мной. Может он и держит меня за дуру, но злиться я на него не могу. Я всë понимаю. Я знаю, что он не верит, я и не требую. Я молюсь на него. За нас обоих. Вечером я готовлю ужин, Ильяс сидит на подоконнике, поджав колени к груди. Такой маленький, такой милый. Мой. Только мой. - Почему так пахнет плесенью? Меня не было дома всего неделю, а привычный затхлый запах пыли сменился на ещё более затхлую плесень. - Саша этот. Ильяс говорит совсем тихонько, с каким-то отвращением или неприязнью. Это непривычно. Он редко запоминал чьи-либо имена, особенно своих хахалей. Я недоуменно смотрю на него, он лишь отворачивается от меня и жмётся к окну. А вот плесень это плохо. Этот придурок залил нас что-ли? Я режу укроп в суп более агрессивно, представляя, как пойду разбираться наверх, как предъявлю ему судебный иск. Я настолько увлеклась что порезала палец и громко зашипела от боли, согнувшись пополам и прижимая к себе раненную руку. Услышала как любимый поднялся с подоконника, достал аптечку и начал обрабатывать моё "боевое ранение". Хах, а ведь кажется ещё совсем недавно все было наоборот. Я перевязывала его голову после операции, нежно целовала горячил лоб под бинтами, а он мило кривил губы в ответ. Вот и сейчас он нежно касается сухими потрескавшимися губами моего пальца под бинтами. Ещё один поцелуй чуть выше в тыльную сторону ладони, запястье, предплечье, плечо, шея... Я хихикаю и плавлюсь в его руках, упираясь бёдрами в стол. Моего самообладания хватает только на то чтобы выключить уже готовый борщ на плите, прежде чем сесть на стол, отодвигая доску с укропом подальше от края, где сижу я. Стол ритмично стучит о батарею, а Ильяс тихонько вздыхает и охает в мою шею. Соседи начинают стучать по батарее в ответ. Наверное это из за того, что время уже давно за полночь. Надеюсь что этому мудаку, что нас залил тоже сейчас не спится. Странно осознавать, что Ильяс возможно и его тоже на этом столе... Нет, я не должна думать о каком-то там Александре с этажа выше. Утром я просыпаюсь довольно рано. Целую милого, одеваюсь и выхожу из квартиры. Поднимаюсь на этаж выше и стучусь в квартиру над нами.