Я уволен

Темнота. Теснота. Духота. Кажется я задыхаюсь. Не могу понять приятно мне или наоборот. Я будто снова стал совсем-совсем маленьким. Буквально несколько клеток. Небольшой красный сгусток, который со всех сторон сжимает утроба матери. Ах, ностальгия. Приятное чувство разливается в груди. Вместе с ним всплывает далёкое воспоминание, кажется, из детства?.. Маленький мальчик стоит у кровати родителей, тихо хнычет и дергает маму за рукав футболки. - Эжы, аба... Мне приснился сон. Очень плохой сон. Жалобно шепчет Ильяс, на что родители просыпаются. Заботливая теплая мама тянет в объятия, надежный большой папа гладит по волосам. А Ильяс рассказывает свой сон, перебиваясь на всхлипы. - Мне приснилось, что я нигде не могу вас найти... Как бы не искал! Но вас нигде не было, мне было так страшно, мамочка!.. Отец Ильяса сонным, но добрым и мягким голосом отвечает тому, укладывая его рядом в кровать. - Но ты же знаешь что мы всегда рядом, нялха нарай. Что бы не случилось, как бы далеко мы не были, помни, мы всегда рядом, прямо вот тут. Он ткнул пальцем в грудь Ильяса и немного печально хмыкнул. - Не забывай своих стариков, Ильяс. А мама молчит. Ильяс знает, что мамочка больше любит слушать. Но Ильяс также знает, что мамочка всегда рядом, всегда в сердце. Навсегда. Вылезаю из тёплой утробы одеял и не обнаруживаю рядом мою Лилечку. Ничего страшного. Переживу. Папа говорил, что я всë переживу. Я верю папе. Думаю, что нужно прогуляться, проветрить свои мозги и другие внутренние органы. На улице стреляю сигарету у какого-то пьяницы. Пьяница долго липнет ко мне, выясняя пидор ли я, но почему-то отскакивает от меня как от огня, стоило мне начать флиртовать. Я и не думал, что Москва - город возможностей - может быть настолько гомофобной. Я гуляю между серых пятиэтажек. На пестрых детских площадках мамаши выгуливают своих малышей в колясочках. Я подхожу к одной из таких и заводу светскую беседу. Она странно смотрит на не зажженную сигарету в моих пальцах, но закурить я ей не предлагаю, она же наверняка кормит грудью ребёнка. Разговор с мамашей у нас не клеится, странно, я вроде эксперт в детях, я ведь был таким аж до восемнадцати лет. Вдруг на площадке раздëтся детский плач и причитания мамаш. Кажется один из малышей упал пока бегал. Тонкие стройки крови стекают по ободранным коленям зарëванного мальчика. Пока мамаши охают и причитают одна из них толкает меня в бок локтем. - Сходи-ка за пластырем. И тычет пальцем в аптеку через дорогу. Меня долго уговаривать не надо, хотя я бы с удовольствием послушал это. Дорога оживлённая, светофор не работает. Пустые глазницы устало глядят на меня не мигая ни красным, ни зелёным цветом. Ничего страшного. Меня это не пугает. Кажется машины видят меня и пропускают, но... Визг колёс. Боль. Кровь. Кровь? Я лежу на асфальте и прямо перед моими глазами растекается лужа алой крови. Вокруг снова слышатся крики, причитания и вздохи. Какой-то парень подходит ко мне, нежно поворачивает голову, осматривая. Руки у него теплые. Глаза зелёные... Как у моей Лилечки, а ведь это редкость. Парень что-то лепечет на непонятном языке, слова смешиваются в кучу, а губы двигаются то слишком быстро, то слишком медленно. Я успеваю заметить, что рядом крутится совсем молодой пацан лет восемнадцати. Он что-то говорит, плачет, утирает слезы рукавами и, кажется, обращается ко мне. По губам я могу прочитать лишь "не умирай". Знаете, наверное Москва всë таки не такой гомофобный город. Даже этот пацан любит меня и волнуется. А ведь тот мальчик с площадки до сих пор ждёт пластырь. А ведь у меня тоже теперь разбиты коленки. Кто же принесёт пластырь мне?.. *** Я сижу в своей кухне вместе с Лилией. Хотелось бы сидеть с цветком, ног нет. Эта сварливая баба выкатывает мне предъяву за предъявой. И что я их затопил, и что я громко топаю, и что я постоянно разных мужиков в дом вожу. Странно, что она до сих пор не сказала ничего по поводу того что я спал с еë муженьком. Хотя, может быть у них открытые отношения. Это странно. Будь я такой консервативной и религиозной девкой, я бы ни за что на это не согласился. А может это она и предложила... Задумавшись, я не замечаю, что перестал даже кивать на еë изречения о том какой же я мудак. Только я собираюсь что-то сказать, как у неë звонит телефон. Ну супер, мне теперь ждать пол часа, пока она поболтает по телефону с какой-нибудь своей подружкой. Странно, но Лилия даже не выходит в коридор чтобы поговорить. А динамик в ее телефоне такой громкий, что я могу слышать все что говорят на том конце. - Адлер Лилия Алексеевна? Она кивает, говорит - да, я. - Раднаев Ильяс Давидович кем вам приходится? Лилия заметно напряглась. Я, почему-то, тоже. Чуть перегнувшись через стол, я стал уже открыто подслушивать. - Мужем. А что с ним? - Он сейчас в шестой больнице. Его сбила машина. После этих слов я будто отключился. Звон в ушах заглушал любые мысли, поэтому я и сам не понял как вызвал такси и не просто отправил Лилию на нём, а сидел рядом на заднем сидении, зачем-то гладил еë руку. Рука у нее такая сильная, стальная. Моя же неуверенно тряслась, выглядя совсем уж жалко с моими обкусанными в кровь ногтями. До того звонка они, кстати, такими не были. Чего ж я так волнуюсь за этого придурка? Когда мы попали в пробку на меня резко лавиной нахлынули самые разные мысли, беспорядочно копошась в моей голове,словно рой пчёл. А вдруг он в реанимации и меня не пустят? А вдруг он в коме? А вдруг он навсегда останется инвалидом или вообще овощем? За этим потоком мыслей я слышу как кто-то говорит моим голосом. - Если нужны будут деньги, я дам. Лилия смотрит на меня как на придурка. Она кажется такой трогательной и обеспокоенной. Должна казаться до поры до времени... Пока не пинает ногой сидение водителя злобно рявкнув. - Срезай через дворы. От такой властности даже этот чурка лет сорока немного удивляется. Что уж говорить про меня. Бедный мужик и без этого как на иголках сидел, видя наше напряжение, даже не говорил ничего, а тут еще и это. Он без лишних вопросов начал срезать через дворы и дорога чуть ускорилась. Поставлю ему пять звёзд, заслужил. В больницу я буквально забегаю, немного отставая от высокой Лилии, один шаг которой как два моих. Почему-то молюсь, чтобы Ильяс был в порядке. Вспоминаю отче наш, который бабушка заставляла меня учить в детстве, когда мы ходили в храм по воскресеньям. Получается вспомнить только жалкую половину. Лилия, кажется, не молится. Она напряжена, стоит только тронуть и взорвётся словно пороховая бочка. Бедная девчушка на ресепшене чувствует гнетущую атмосферу вокруг Лилии и меня. Лилии... Нужно будет принести их Ильясу когда-нибудь. Наверное он их любит. Имя у его жены такое говорящее...