Сбой в системе

      Дни пролетали, сливаясь в полосатый поток света от неона за окном и глубокой, почти осязаемой тишины внутри. Восстановление Феликса оказалось коварным марафоном, а не спринтом. Тело, привыкшее к адреналину и мгновенным реакциям, предательски отзывалось слабостью после простейших движений. Он много лежал, уткнувшись в мерцающий экран смартфона и выискивая в цифровом шуме хоть намек на их с Минхо имена. Но информационное поле было пустынно и глухо. КиберДинк, вел себя так, будто никогда и не существовало ни его лучшего агента, ни вора-призрака, укравшего у корпорации столь ценный чип. Ни единого упоминания, ни слуха, ни мема. Эта тишь была тревожнее любой облавы. Феликс уже мысленно паковал чемоданы, представляя, как они втроем: он, Минхо и коты, растворяются в трущобах другого мегаполиса.              Сам агент стал для него величайшим парадоксом. За его гранитным непроницаемым лицом, на котором застыла вечная готовность к убийству, скрывалась почти материнская дотошная забота. Минхо кормил его с ложки, как ребенка, его пальцы, способные с легкостью переломить кость, с невероятной аккуратностью вытирали каплю супа с подбородка Феликса. Ночью он становился живым одеялом. Его твердое мускулистое тело прижималось к Феликсу сзади, рука обвивала талию, а ладонь ложилась на грудь, будто проверяя ритм сердца. И в темноте, в такт этому стуку, он рассказывал. Не сказки, а обрывки своих кошмаров: запах гари на орбитальной станции, хруст чужих костей под титановым кастетом, ледяной взгляд наставника, отдавшего приказ на зачистку. Его голос был ровным, почти бесстрастным, но Феликс чувствовал, как сжимаются мышцы на его руке, когда воспоминания становились слишком острыми.              Их чипы, эти два кремниевых паразита, вели себя относительно смирно. Относительно, потому что стоит Минхо исчезнуть дольше, чем на пару часов, в виске Феликса начинал нарастать гулкий ноющий гнев. Это была не его боль, а эхо чужого, яростного беспокойства. Она выводила на экраны кричащие предупреждения и разъедала изнутри, как кислота, делая его раздражительным и нетерпеливым. Но всё затихало, стоило только ключу провернуться в замке. Минхо вваливался в квартиру с холодом улицы в волосах и запахом оружейной смазки, скидывал куртку и, не говоря ни слова, набрасывался на Феликса с поцелуями. Не нежными, а жадными, почти животными, словно пытаясь вдохнуть в него жизнь заново и проверить на вкус, что он всё еще здесь.              Связь, пропущенная через боль перепрошивки, действительно сплела их воедино. Теперь это был не просто канал для данных, а сплав инстинктов. Феликс мог, не глядя, ощутить смутную тень досады Минхо на заевший патрон в магазине или уловить вспышку его черного беспричинного юмора, глядя на то, как кот пытается поймать свой хвост. Но главное — они стали ещё ярче читать желания друг друга. Смутные бессловесные импульсы, исходящие из самого низа живота. Взгляд, задержавшийся на изгибе ключицы на секунду дольше обычного. Внезапная потребность провести пальцами по шраму на спине. Тихий общий вздох в темноте, когда их руки сами находили друг друга.              Они заходили далеко, но не до конца. Их мир сузился до пределов кровати, исследования друг друга руками и губами, сдавленных стонов и липких от спермы и смазки пальцев. Феликс, опьяненный близостью, чувствовал, как Минхо буквально плавится в руках, его стальное тело становилось податливым и горячим. Но всегда, в самый пиковый момент, когда воздух казался густым от электричества и пота, Минхо замирал. Его рука, только что дрожавшая на члене Феликса, исчезала и сжималась в кулак. Он отстранялся, и в его янтарных глазах, затуманенных страстью, вспыхивала та самая, знакомая стальная воля. «Нет, — хрипел он, проводя ладонью по своему лицу, сметая маску слабости. — Ты не готов».              И Феликс, слыша не слова, а сам вихрь борьбы яростного желания против щемящей, почти панической заботы, не спорил. Он лишь притягивал его обратно, чувствуя, как бешено бьется сердце Минхо у него в груди. Эта пытка отсрочки была одновременно невыносимой и самой сладкой из всех, что он знал. Она была обещанием. Обещанием, что когда это случится, мир взорвется не болью, а чем-то совершенно иным.       Очередная ночь в Найт-Сити началась с приглушенных взрывов где-то в районе Доки-Тауна. Басовитый грохот вышибал стёкла в бедняцких кварталах, и эхо долетало до их убежища, заставляя вибрировать стакан с водой на тумбочке. Мегаполис, утопающий в неоновом смоге, никогда не спал. Он переваривал одни жизни и порождал другие, более гнилые и отчаянные. Каждый день здесь был битвой за выживание на арене, где правило только одно — убей или будь убитым. Каменные джунгли, написанные битым кодом и оплаченные кровью.              Феликс смотрел в потолок, слушая этот знакомый симфонический хаос. Его собственный путь был классикой для тех, кто родился на дне, в призрачном свете вывесок дешевых забегаловок. Порядочная работа? Смешно. Это понятие было привилегией для тех, у кого в чипах красовались лицензии элитных университетов, а в генеалогическом древе плелись ветви корпоративных династий. Стать наемником? Его стройное, почти хрупкое на вид тело и лицо с правильными чертами не вызывали ничего, кроме снисходительных усмешек у вербовщиков. «Иди, красавчик, в эскорт-агенты, тут тебе не место». Проституция... Да, его миловидная внешность открывала двери в мир роскоши для богатых извращенцев. Но одна мысль о том, чтобы терпеть прикосновения какого-нибудь разжиревшего корп-менеджера, вызывала в нем такую волну ярости, что пальцы сами искали на ощупь лезвие. Гордость была его проклятием и его единственным активом. Она же и привела его в тень, под крыло мелкого фиксера.              Старик Генда был типичным подпольным дельцом: платил достаточно, чтобы не сдохнуть с голоду, но забирал львиную долю, прикрываясь рисками и аппаратурой. Каждая успешная кража была каплей, точившей камень его вечного недовольства. А теперь... Провал с чипом КиберДинка был тем самым фатальным щелчком. Возвращаться к Генде было равно самоубийству. Либо фиксер, опасаясь гнева корпорации, уже сдал его всем, кого знал, либо КиберДинк, действуя на опережение, стер старика и его контору в пыль, как назойливое насекомое. Феликс был в подвешенном состоянии, словно он теперь призрак между двумя мирами, один из которых отрезан, а другой еще не найден.              Он повернул голову на подушке. Рыжий кот, мурлыкая, устроился у него в ногах. А рядом, лицом к нему, спал Минхо. В тусклом свете неона, пробивавшемся сквозь щели ставень, силуэт агента казался высеченным из гранита. Широкие плечи, узкая талия и шрамы, похожие на тайные руны его прошлого. Но сейчас это был не солдат корпорации, а просто человек. Его ровное глубокое дыхание было самым умиротворяющим звуком в этом адском городе.              И гнетущие мысли о будущем, мести КиберДинка и выживании вдруг отступили, столкнувшись с простой истиной, которая пульсировала в тишине между ними.              Он больше не один.       Раньше будущее Феликса измерялось длиной очередного контракта от Генды. Теперь же оно растянулось в неясную, но общую перспективу. Вместе они были не просто вором и агентом. Они были странным и искалеченным, но невероятно мощным симбиозом. Две половинки одного целого, нашедшие друг друга в цифровом аду.              Уголки губ Феликса дрогнули в едва заметной, но твердой улыбке, обращенной в Минхо. Пусть Найт-Сити помойка, КиберДинк непобедимый титан, а они застряли в самой глубокой и вонючей заднице этого мегаполиса… Вмести они выбьются отсюда. Или превратят эту задницу в свои личные владения.              — И че ты лыбишься? — раздалось ворчание под боком. Недовольный голос Минхо прорезал ночную тишину куда отчетливее, чем далекие взрывы.              Феликс повернул голову. Агент не шевельнулся, лишь приоткрыл глаза. В полумраке его янтарные зрачки светились тусклым углем, уставившись на Феликса внимательным взглядом. Он проморгался, сонная поволока моментально испарилась, сменившись привычной бдительностью, и вопросительно приподнял бровь.              — Нельзя? — Феликс растянулся в наглой ухмылке. — Тоже не спится?              Агент отрицательно качнул головой, и тень скользнула по его скулам.              — Ага, блять, поспишь тут, — его голос был ровным, но Феликс кожей почувствовал легкое напряжение в мышцах рядом. — Мало того, что за окном очередные ублюдки тешат свое ЧСВ, так еще и эта жестянка в бошке, — он ткнул себя пальцем в висок, — затрещала, как сумасшедшая, выдавая твою тревогу. Не прикидывайся шлангом. Рассказывай, чем мозги себе ебешь.              — Да забей, я уже сам себя успокоил, — отмахнулся Феликс, ощущая, как под взглядом Минхо его недавние мрачные мысли кажутся уже не такими вескими. Ему вдруг захотелось смыть с себя этот налет прошлого. — Сгоняю помыться, а то всё тело липкое, противно аж.              Он уже было приподнялся, откинув одеяло, и сделал шаг в сторону коридора, как железная хватка на запястье резко остановила его. Пальцы Минхо не причиняли боли, но их сжатие было абсолютным и не оставляющим пространства для спора.              — Далеко собрался? — голос агента стал тише, но в нем появились нотки угрозы. — Ты все еще слаб.              — Бля, Хо, да нормально уже все со мной, — Феликс с преувеличенным театральным вздохом закатил глаза, но тут же недовольство сменилось хитрым прищуром. Игривая искра блеснула в его взгляде, когда он наклонился к неподвижной фигуре Минхо. — Ладно, ладно, раз уж ты так заботливо настаиваешь... — он понизил голос до соблазнительного шепота, — то можем вместе откиснуть в теплой водичке. Я обещаю не утонуть. Ну, разве что с твоей помощью.              Он видел, как в глазах Минхо вспыхнуло знакомое сочетание раздражения, желания и той самой глупой, невыносимой заботы, которая сводила Феликса с ума и одновременно грела сильнее любой воды. Агент на секунду замер, его пальцы все еще сжимали запястье вора. По едва заметному импульсу, пробежавшему между ними, Феликс понял, что его вызов принят.       

***

             Горячая вода была единственной роскошью, которую это проклятое жилье могло им предложить, и она стоила дороже любого натурального виски. Она обволакивала, проникала в закоулки уставших мышц, растворяя в себе остатки напряжения, как нервного, так и физического. Это было лучше любых наркотических таблеток и дешевого алкоголя; примитивное удовольствие, которое не могли сымитировать никакие чипы.              Воздух в крошечной ванной густел до состояния бульона, наполняясь влажным паром. Он клубился причудливыми фигурами, в которых угадывались очертания невиданных существ, и переливался в свете неона. Полосы ядовито-розового, синего и кислотно-зеленого скользили по кафелю, потолку и их влажной коже, превращая маленькое помещение в калейдоскоп из теней и красок. Отражение гигантской голограммы с каким-то низкорейтинговым фильмом плыло по поверхности воды, искажаясь на волнах, создаваемых их дыханием.              Феликс лежал, устроившись спиной на груди Минхо, чувствуя под щекой упругие мышцы и ритмичный стук сердца. Его собственная рука была протянута вперед, и он лениво, почти в трансе, перебирал их сцепленные пальцы. Его — более тонкие, бледные, с едва заметными шрамами от взломов электронных замков. Пальцы Минхо — крупные, с грубыми костяшками, покрытые сетью старых шрамов и тончайшими серебристыми линиями, выдававшими вживленные в кожу сенсоры. Контраст был разительным, но в этой воде, под переливающимся паром, он казался не просто естественным, а единственно верным.              Вода мягко плескалась о бортики, а снаружи, словно аккомпанемент их тишине, доносился вечный гул Найт-Сити: гудки летающих машин, приглушенные техно-биты из соседнего клуба и отдаленные сирены. Здесь же, в этой парной капсуле, царил свой, отгороженный мир. Аромат дешевого геля для душа с синтетическим ароматом хвои смешивался с естественным, знакомым запахом кожи Минхо, оружия и чего-то неуловимого, что было просто им.              Феликс закрыл глаза, погружаясь в эту симфонию ощущений. Он чувствовал, как под его пальцами легкая дрожь пробегает по руке Минхо. Но это была не слабость, а реакция на прикосновение, эхо их связи, которое не требовало слов. Он надавил чуть сильнее, погружаясь в эту связь, и в ответ получил нежное, но полное скрытой силы, сжатие ладони. Это был их язык. Гораздо более честный, чем все, что можно было сказать вслух.              В этом неоновом пропаренном уединении не было ни корпораций, ни погонь, ни прошлого. Было только тепло воды, твердая опора под спиной и немое абсолютное понимание, пульсирующее в сцепленных пальцах.              — Почему я так долго восстанавливаюсь? — выдохнул Феликс, откинув голову назад на грудь Минхо и уставившись в потолок, где неоновые блики плясали, как призраки. — Ты сразу после вскрытия побежал перебивать корпоративных ублюдков и гонять Хёнджина с Сынмином… а я вот как овощ.              Вода вокруг них шевельнулась. Минхо не ответил сразу. Его рука, до этого лежавшая расслабленно на краю ванны, медленно скользнула по воде и сжала талию Феликса.              — Меня долго готовили, — его голос пророкотал прямо у самого уха. — Годами. Ломали, собирали заново, вживляли протезы и нейроинтерфейсы. Мое тело стало оружием. Его учили принимать такие повреждения и восстанавливаться мгновенно. А ты, балбес, — пальцы впились в мокрую кожу на боку, — вставил в свою светлую головушку ебучий чип тупо по приколу.              — Эй! — вор попытался вывернуться, надув губы в наигранной обиде, но хватка лишь усилилась. — У меня не было выбора! Хотел сохранить украденное в целости, пока меня обстреливали дроны Кирбдинка. Кто ж знал, что это не данные, а какая-то хуйня живая… — он замолчал, чувствуя, как по их связи пробегает волна то ли раздражения и старой боли. — Еще и связанная с агентом корпорации.              — Балбес, говорю же, — фыркнул Минхо, и Феликс почувствовал, как его грудная клетка вибрирует от этого звука. — Столько лет по помойкам этого города скачешь, а до сих пор не усвоил главное: в бошку нельзя сувать первый попавшийся кусок кремния. Особенно, если он светится и угрожающе пищит.              Феликс, не в силах найти словесных аргументов, опустил голову и с силой, но без настоящей злобы, укусил его за мышцу груди. Кожа была влажной и соленой, под ней прощупывалась стальная твердость.              — Ненавижу твои нравоучения, душнила, — пробормотал он в чужую грудь.              В ответ последовало мгновенное движение. Вода хлынула на пол с громким плеском. Минхо повернулся с той же звериной грацией, что и в бою, легко сбросил Феликса с себя. Прежде чем вор успел сообразить, что происходит, он уже сидел, прижатый спиной к холодной кафельной стене, лицом к Минхо. Одна рука агента сцепила его запястья, лишая маневра. Другая, мокрая и горячая, схватила за подбородок, большим пальцем прижавшись к ямочке, заставив поднять голову.                     Их взгляды встретились. Глаза Минхо пылали в полумраке, отражая неоновые всполохи. В них не было злобы. Была та же стальная воля и безжалостная правда, но сейчас она была направлена не на врага, а только на Феликса.              — Привыкай, — прошептал Минхо, и его губы почти коснулись чужих. — Ты меня еще долго будешь терпеть. До самой смерти.              Это не была угроза, а обещание будущего, в котором есть место и нравоучениям, и укусам, и этому жгучему, властному и абсолютному присутствию друг друга. Воздух сгустился, и даже вечный гул города на мгновение отступил, заткнутый громким стуком двух сердец.              — Как и тебе меня… — прошептал Феликс, и его голос сорвался, превратившись в горячее дыхание в сантиметре от губ Минхо.              Больше он не ждал. Он впился в его губы, прикусывая и посасывая их, с яростной нежностью, в которой выплескивались все дни разлуки и недели немого отчаяния. Сначала вор встретил сопротивление, но это длилось лишь мгновение. Секунду спустя сдержанность агента рухнула, и его яростный порыв нахлынул на Феликса волной, сметающей всё на своём пути.              Хватка на запястьях ослабла, но лишь для того, чтобы руки Минхо могли схватить его за бедра, грубо приподнять и с силой прижать к своему мокрому раскаленному телу. Вода хлынула на пол, но им было не до этого. Поцелуй перестал быть поцелуем, превратившись в сражение. Губы Минхо были жёсткими и требовательными, его язык вторгался в рот Феликса с властной уверенностью. Феликс отвечал с той же дикостью, впиваясь пальцами в мокрые волосы на его затылке и притягивая ближе, ещё ближе, пока их тела не слились в одном порыве.              Он чувствовал всё: каждое напряжение мощных мышц спины под своими ладонями, каждое биение сердца, отдававшееся в его собственной груди, солёный вкус кожи и воды, смешавшийся с их дыханием. Воздух в ванной стал густым и сладким, как испарения самого дорогого, самого опьяняющего наркотика. Неон плясал на их коже. Багровые и синие пятна скользили по мокрым плечам, сведенным мускулам живота и безумно бьющимся венам на шеях.              — Минхо… — успел выдохнуть Феликс, когда его губы ненадолго освободились, и тут же снова потерял дар речи, захлёбываясь его поцелуями и прикосновениями.              В ответ прозвучал лишь низкий, похожий на рык стон, и Минхо, не разжимая губ, провёл рукой по его спине, спускаясь к ягодицам. Жест, одновременно полный невероятной нежности и первобытной животной жажды. Их связь, та самая тихая нить, что тянулась между ними, теперь пылала, как высоковольтный провод, передавая не мысли, а чистые нефильтрованные ощущения. Жгучую потребность, головокружение, щемящую нежность и яростное всепоглощающее желание быть не просто вместе, а стать одним целым, здесь и сейчас, в этой маленькой комнате, залитой светом умирающего города.              — Нельзя. Рано.              Слова прозвучали резко, как выстрел, и так же внезапно. Минхо отстранился, разорвав поцелуй. В его глазах бушевала настоящая буря из гнева на самого себя, ситуацию и эту вынужденную осторожность. Он буквально выпрыгнул из ванны одним движением, с таким шумом, что вода хлынула через край и разлилась по кафелю. Дверь захлопнулась, оставив за собой лишь облако пара и гулкую тишину.              Ошеломленный Феликс остался сидеть в остывающей воде. Сначала он почувствовал болезненную пустоту. А потом, будто в ответ на эту внезапную пропасть, всё его тело вскипело. Не просто обидой или досадой, а яростной волной неудовлетворенного желания. Оно сожгло остатки слабости и дрожь в коленях. По жилам будто разлился жидкий огонь, и каждая мышца напружинилась, требуя действия и завершения. Он встал, и вода с шумом стекала с него. Феликс не чувствовал головокружения, не чувствовал слабости, а только свинцовую тяжесть бешенства и стальную решимость в каждой связке.              Он вышел из ванной, оставляя за собой мокрые следы на полу. Пар клубился вокруг него, как дым после взрыва.              — Слышь, трусливая сука! — его низкий, злой бас, сорвавшийся с привычного тембра, прорвал тишину комнаты и, казалось, заставил вибрировать стены.              Минхо стоял посреди комнаты, спиной к нему, его плечи были напряжены, а кулаки сжаты. Он обернулся на голос, и на его обычно спокойном лице застыло чистое неподдельное изумление. Он не успел ничего сказать, потому что Феликс был уже рядом.              Вор с размаху толкнул его в грудь. Это был не просто толчок слабого человека, а удар, рожденный адреналином и яростью, который заставил Минхо сделать невольный шаг назад и с грохотом рухнуть на край кровати. Пружины жалобно заскрипели. Янтарные глаза расширились от шока, сканируя Феликса с ног до головы, анализируя эту внезапную силу.              — Если ты прямо сейчас не закончишь начатое, — Феликс не дал ему опомниться, вскакивая на кровать и с силой опускаясь на его бёдра, зажимая его между своих ног, — и не трахнешь меня как следует, — он наклонился вплотную, его мокрые волосы касались лба Минхо, а в глазах горели огни всего Найт-Сити, — то я приставлю ствол к твоей ебаной бошке и сам буду ебать тебя до потери сознания. Понял, засранец?              Его дыхание было горячим и прерывистым. Он дрожал, но не от слабости, а от сконцентрированной невыплеснутой энергии. Это было ультиматум. Обещание, что эта игра в кошки-мышки закончена. Здесь и сейчас.                     И Минхо, глядя в эти полные безумной решимости глаза, видя, как капли воды с волос Феликса падают ему на лицо, наконец сдался. Сдался не слабости, а той же самой силе, что бушевала и в нем. Опасная и по-настоящему восхищенная усмешка тронула его губы.              «Наконец-то», — пророкотал где-то в глубине разума собственный чип, и на этот раз это был не сигнал тревоги, а капитуляция.              Агент притянул лицо Феликса к себе, и их губы сомкнулись в поцелуе. Он был властный, требовательный и почти болезненный в своей интенсивности. Феликс ответил немедленно, с таким же отчаянным голодом, его язык встретился с языком Минхо в яростном танце, в котором было больше от драки, чем от ласки.              Тот тут же начал нетерпеливо ёрзать на его бёдрах, пытаясь найти трением хоть какое-то облегчение нарастающему давлению. Его руки, словно не в силах решить, где прикоснуться, блуждали по мокрому, горячему телу под ним. Сминали упругие мышцы пресса, впивались пальцами в мощные плечи, оставляя на коже красные царапины. Дыхание обоих сбилось, превратившись в короткие, хриплые выдохи в пространство между губами. Возбуждение нарастало лихорадочной густой волной, заставляя их обоих издавать сдавленные звуки, напоминающие не то скулёж, не то низкое глубокое ворчание желания, которое уже невозможно было сдержать.              Минхо, не разрывая поцелуя, опустил ладони на ягодицы. Его хватка была твёрдой, почти грубой, он сжал их, заставляя Феликса плотнее прижаться к себе, а затем начал раздвигать их, обнажая. Пальцы скользнули по влажной коже, добираясь до заветного тугого входа. Первое прикосновение вызвало у Феликса резкий судорожный вздох прямо в рот Минхо. Его тело на мгновение замерло, а затем, будто получив долгожданный сигнал, с новой силой пришло в движение.              Феликс, почти не контролируя себя, продолжал тереться своим напряжённым членом о такой же твёрдый и горячий член Минхо. Трение мокрой кожи о кожу, прерывистое и яростное, посылало по их нервам не искры, а целые разряды электричества. Каждое движение было одновременно и болью, и наслаждением, граница между которыми полностью стёрлась. Они были двумя полюсами одной бури, двумя частями одного механизма, наконец-то сошедшимися с оглушительным грохотом. И это было только начало.              Агент резко, почти по-боевому, перекатился, меняя их местами, и теперь его тень накрыла Феликса с головой. Вес его тела пригвоздил вора к матрасу, заставляя того облизнуться. Минхо потянулся к тумбочке, его движения были отточенными и экономичными, даже сейчас. Рука нащупала холодный пластиковый флакон смазки и квадратную упаковку презерватива. Вещи, выглядевшие странно обыденно в их хаотичном мире.              В следующее мгновение его руки властно и без возражений развели ноги Феликса. Он лежал, его грудь вздымалась в такт прерывистому дыханию, а взгляд был обращен прямо в горящие янтарные глаза над собой. В нем было и тени страха, а только вызов, дерзость и полная безоговорочная готовность. Его тело, еще недавно такое хрупкое и обессиленное, теперь казалось высеченным из мрамора в свете неоновых реклам. Синие и розовые отсветы скользили по влажной коже, подчеркивая каждый изгиб и напряженную мышцу, делая его похожим на бесценный артефакт, рожденный в недрах этого проклятого города.              Минхо закусил губу, сдерживая рык, который рвался наружу. Он с силой встряхнул флакон, и скользкая жидкость выплеснулась ему на пальцы. Резкий синтетический запах геля на секунду перебил запах их тел. Он тут же поднес руку ко входу Феликса, и его тяжелый и полный обещания взгляд на секунду встретился с глазами вора.              — Только не медли, — требовательно выдохнул Феликс, ощущая прохладу у самого чувствительного места, и всё его тело содрогнулось в предвкушении.              — И не подумаю.              Агент не стал церемониться. Два пальца, смазанные и уверенные, вошли в него одним резким точным движением. Острая и обжигающая боль на секунду пронзила Феликса, заставив его выгнуться и вскрикнуть. Но почти сразу же она начала растворяться, превращаясь в нечто глубокое, давящее и неумолимое чувство заполненности. Боль отступала, уступая место нарастающему удовольствию, которое разливалось по низу живота, пульсируя в такт бешеному стуку сердца. Вор впился пальцами в простыни, его взгляд затуманился, и он издал долгий сдавленный стон.              Минхо не сбавлял темпа. Его пальцы работали внутри Феликса, раздвигая самые потаенные и чувствительные участки, заставляя их пробуждаться огненными вспышками. Каждое движение было выверенным ударом по самому эпицентру его наслаждения. Губы не умолкали: они блуждали по шее Феликса, оставляя на влажной коже не просто следы, а пурпурно-красные клейма. Затем примыкали к его губам, чтобы заглушить стоны горячим влажным поцелуем.              Феликс извивался под ним, как раненый зверь. Его тело двигалось навстречу каждому толчку, требуя большего. Он казался воплощенной живой жаждой.              — Сук… Быстрее… Хо, я… я хочу глубже… — его фраза, сорвавшаяся с губ, тут же разбилась на резкий сдавленный стон, когда пальцы Минхо нашли внутри него ту самую точку.              Спина Феликса выгнулась дугой, глаза закатились, и мир сузился до белого шума в ушах и всепоглощающего хаоса внизу живота. И в этот самый миг, когда он был на грани, Минхо вынул пальцы. Внезапная пустота стала хуже любой боли. Она была мучительным и невыносимым лишением. Феликс издал жалобный протестующий звук, но ему не дали опомниться.              Он видел, как в полумраке мелькают быстрые точные движения: хруст упаковки и тусклый блик на раскатанном латексе. Затем рука обхватила его бедро и закинула ногу на плечо, открывая его еще больше, делая беззащитнее. Взгляд Феликса встретился с Минхо. В его глазах не осталось ничего, кроме чистейшего желания и темной решимости.       — Хо… — успел выдохнуть Феликс, и это было и предупреждением, и мольбой, и согласием.              Минхо вошел одним резким, безжалостным толчком, который выгнал из легких Феликса весь воздух разом.              Боль? Да, она была. Острая, обжигающая, разрывающая. Но она длилась лишь одно-единственное мгновение. И тут же была смыта, затоплена и уничтожена всепоглощающей волной чего-то большего. Это было чувство полного, абсолютного заполнения, стирающего грань между их телами. Чувство, когда два разъединенных существа внезапно, с оглушительным щелчком, складываются в единое идеальное целое.              Феликс закричал. Но это был не крик боли. Это был хриплый, надорванный, победный рев, в котором выплеснулись все недели ожидания, вся ярость, тоска и та безумная необъяснимая радость от того, что этот кусочек его самого, наконец, вернулся на законное место.              Их накрыло. Не волной, а густым, горячим, электрическим туманом, который стер границы между «я» и «ты». Мысли, эти назойливые цифровые мухи, наконец разлетелись, оставив после себя лишь ощущение блаженства. Бесконечное удовольствие захватило тела в свой неумолимый ритм.              Минхо двигался с почти механической неистовостью. Каждый толчок был точным и сокрушительным. Его ладони, впивались в талию и бедро Феликса, не оставляя места для отступления. Феликс же, не просто не стеснялся, а он отпустил себя полностью. Его хриплые стоны, вырвались из самой глубины груди, громче сирен Найт-Сити за окном. Он был открытой книгой, и каждый звук казался страницей, исписанной наслаждением. Он впивался пальцами в спину Минхо, отвечая на его ярость своей собственной, встречая каждый толчок ответным движением бедер.              Их чипы наконец-то оправдали свое существование. Они транслировали само ощущение. Волны густого и сладкого расслабления, как самый сильный дурманящий газ, пульсировали прямо в синапсы. Это было химическое, почти наркотическое опьянение, которое их собственная биология не могла бы выработать так быстро. Минхо чувствовал эхо каждого стона Феликса не только ушами, а каждой клеткой своего существа, как будто это он сам его издает. А вор ловил отголоски чужого экстаза, похожие на чистые необработанные импульсы, которые заставляли его тело выгибаться в новых неожиданных спазмах.              Они не просто занимались сексом. Они перезагружались. Собирались заново. И в этом вихре не было места прошлому или будущему. Был только этот набухший пульсирующий миг, всепоглощающий туман, из которого они должны были выйти уже другими. Не просто связанными, а сплавленными воедино.              Феликс почувствовал, как готов кончить без единого прикосновения к его собственному перевозбужденному члену. Тело стало одним гигантским нервным окончанием, а Минхо — единственным источником тока. Каждый удар тазом агента был разрядом, каждое попадание в простату точным ударом.                     Еще пара таких жестоких, идеально выверенных толчков, и его сознание отключилось. Не померкло, а взорвалось белым шумом, статикой чистейшего экстаза. Теплая липкая волна накрыла его с головой, и он, крича, ощутил, как его семя горячими струями выплескивается на их животы. Его мышцы судорожно сжались вокруг члена Минхо, непроизвольно пытаясь выжать из него ответную реакцию.              Ритм Минхо на секунду сбился. Его собственный низкий стон вырвался в ответ на это внезапное сжатие. Ощущение было сокрушительным, почти болезненным в своей интенсивности. Но он не остановился. Его бедра продолжили свое неумолимое движение, раз за разом вбивая его еще глубже в размягченное пульсирующее наслаждением тело под ним. Теперь он преследовал собственную цель, догоняя свой собственный финиш.              — Сейчас, малыш, я скоро, — его голос стал чужим, хриплым от напряжения, прорываясь сквозь стиснутые зубы.              И Феликс, все еще дрожащий от отголосков собственного оргазма, почувствовал это. Он почувствовал, как меняется ритм Минхо. Тот стал еще более отчаянным и еще менее контролируемым. Он ощутил, как по их связи ударила новая волна. Уже не его, а чужая, нарастающая и неотвратимая. И он, обессиленный, просто обвил спину Минхо ногами, впиваясь пальцами в мокрые простыни и приготовился принять его в себя. Всего. До последней капли. До последнего содрогания.              И тогда Минхо замер. Всё его тело, до этого бывшее воплощением сжатой силы, вдруг обратилось в одну сплошную судорогу. Глухой стон вырвался из его груди и утонул в губах Феликса. Вышел даже не поцелуй, а немое, отчаянное прижатие, как если бы он пытался вдохнуть в него свою душу.              Феликс почувствовал изнутри горячие пульсирующие толчки, отдающиеся глубоко в его собственном нутре. Вес Минхо, всё ещё давящий на него, стал другим, словно тяжестью человека, который только что отдал всё, что в нём было.              Напряжение, державшее агента на плаву, испарилось, и его тело начало медленно ослабевать, готовое рухнуть на Феликса всей своей массой. Но даже в этом падении была странная нежность, словно последний инстинктивный жест доверия, когда сильный позволяет себе быть слабым. Воздух в комнате, ещё секунду назад звеневший от их стонов и яростного трения кожи, вдруг застыл, наполняясь лишь выравнивающимся дыханием.              — Пиздец, — выдохнул Минхо, стягивая презерватив и отправляя его в темноту под кровать.              — Пиздец, — согласился Феликс, его голос был хриплым и разбитым. Он провёл рукой по лицу, убирая с лба мокрые, прилипшие пряди.              Они повернули головы и взглянули друг на друга. В тусклом свете неона, пробивавшемся сквозь щели, их лица казались размытыми, но улыбки — нет. Они были мягкими, немного неуверенными, как будто они оба только что обнаружили запретный артефакт и не знали, что с ним делать дальше.              — Поверишь, — начал Минхо, его глаза вдруг стали серьёзными, — если я скажу, что влюбился в тебя по-настоящему? Не из-за чипов. Не из-за связи. А просто... так.              Феликс посмотрел на него. На этого солдата… почти киборга…человека, который только что был с ним так безжалостен и так бережен одновременно. И его собственная улыбка стала шире и светлее.              — Поверю, — тихо сказал он. — И отвечу тем же.              Они лежали так ещё мгновение, просто глядя друг на друга, пока тягучее липкое ощущение между их телами не стало настойчиво напоминать о себе.              — В душ? — предложил Феликс, лениво проводя пальцами по руке Минхо. — И... ещё разок?              Агент фыркнул, и в его глазах блеснула знакомая искра вызова.              — Несколько раз, — поправил он, и его голос снова приобрёл стальные опасные ноты, от которых по коже Феликса пробежали мурашки.       Снаружи мегаполис продолжал свой вечный безумный рёв. Сирены скорби резали ночь, взрывы сотрясали фундаменты соседних кварталов, где-то далеко полыхали пожары, окрашивая смог в кровавые тона. Мир, разодранный на лоскуты вечной борьбой за выживание, всё так же лежал в руинах, а его хозяева, корпорации, всё так же жаждали их крови.              Но здесь, в этой комнате, впервые за долгие годы, оба чувствовали себя на своём месте. Это было не временное укрытие, не точка на карте между двумя побегами. А Дом.              Пусть город пожирал сам себя за этими стенами. Пусть он выворачивал внутренности бетона и выкачивал жизни из тех, кто остался на улицах. У них была своя война. И свой мир, размером с эту комнату, населённый двумя людьми и котами. Мир, сотканный из переплетённых пальцев, общего дыхания в темноте и немых клятв, данных кожей к коже.              И будущее, которое ещё вчера было лишь цепью угроз и погонь, больше не казалось фатальной ловушкой. Оно стало обещанием. Таким же тёмным и бесконечным, как ночное небо над мегаполисом, но на котором теперь горели не чужие рекламные слоганы, а их собственный, вдвоём написанный код. Код мести, код свободы, код тех странных необъяснимых чувства, что были сильнее любых чипов и корпоративной власти. Код, в котором всего было по двое: два тела, две судьбы, но один путь.