Тени сакуры

Не вся тишина равна покою.

Бывает, в ней громче, чем в крике.

И только тот, кто слушает, а не ждёт,

услышит сердце другого. — Эй, ты живой? — Рене сидела на лестнице, облокотившись на перила, и жевала сушёное яблоко. Она взглянула вниз на Мэтта, который мыл доспехи у ручья. — Потому что с таким лицом обычно сидят покойники. Или поэты. Мэтт фыркнул, не поднимая головы: — Это ты сейчас к чему? — А вот и не знаю. Я провидица, не объясняльщица. — Она зевнула, протянув ногу вперёд и упёрлась пяткой в перила. — С тобой что-то не так. А это уже тревожно. Ты же у нас как балансир: ни счастлив, ни несчастен. Золотая середина. Умеренно угрюмый. Он выпрямился, вытер руки тряпкой и наконец поднял взгляд. — Не знаю… Просто всё это… Слишком быстро. Вчера был лес, вечер, Аарон умирал. А сегодня — дом с барьерами, магия, сад с сакурами, и парень, который отгоняет смерть взглядом. — Завидуешь? — спросила она весело, но в голосе её уже звучала тень. — Боюсь. Ответ вышел тихим. — А, — только и сказала она. И вдруг, неожиданно для него, добавила серьёзно: — Это нормально.

***

В другой части дома Кевин и Элисон спорили на кухне — тихо, но яростно. Каждый раз, когда один повышал голос, кто-то из них сам себе напоминал: здесь Аарон спит, не ори, идиот. — Он не должен был тратить столько сил, — бурчал Кевин, опираясь на столешницу. — Он сжёг себя изнутри. Он выглядел, как тень. Этого не должно было быть. — Ты ему не отец, — прошипела Элисон. — И не брат. Он взрослый. И он сам выбрал помочь. Она откинула волосы назад и вздохнула. — Тебе просто страшно. Потому что он стал настоящим. Кевин молчал. Потом выдохнул: — А если он умрёт? Как мы его защитим? — Вместе. Как всегда. — Элисон взяла чашку и протянула ему. — Пей. Успокоительное. Нил дал. Сказал, «будет полезно тем, кто не умеет спать». Кевин взял. И не спорил.

***

Сет и Даниэль тем временем перебирали старые вещи, которые им оставили в выделенной кладовой. Она нашла полустёртую карту и старые, выцветшие ленты. — Помнишь? Это с той деревни, где нас впервые приняли за цирк, — сказала она с усмешкой. — Ага. Ты тогда кидалась картошкой в местного жреца, — усмехнулся Сет. — Потому что он сказал, что мои руки слишком грубые для девушки. Я была официанткой, Сет. Не хрустальной статуэткой. Он кивнул. — Ты всегда была сильнее нас всех. Просто не кричала об этом. Она замолчала. Лента в её пальцах дрожала. — Мы действительно верим ему, да? — Нилу? Сет задумался. — Думаю, да. Даже не знаю почему. Не потому что он нас спас. А потому что он не просил нас остаться. Он просто… был.

***

Нил сидел в библиотеке. Книга отца лежала перед ним, как проклятие. Он медленно переворачивал страницы, одними глазами читая текст, а мыслями будто уходя вглубь себя. «Душа — это не только свет. Это узел, сотканный из памяти, страха и намерения. Убить тело — значит разрубить сеть. Убить душу — развязать узел. Но если развязываешь слишком медленно — можно услышать, как она кричит.» — Он всегда был поэтом, — произнёс голос за спиной. Нил вздрогнул. Рене. — Я не услышал тебя. — Конечно. Я же странная. Она села рядом, скрестив ноги, и глянула на книгу. — Его душа уже рвётся. Он разучился быть человеком. — А я? — спросил Нил. Она долго смотрела на него. — А ты слишком долго молчал, чтобы совсем не стать им. Но у тебя ещё есть сердце. А это значит, ты можешь не стать чудовищем. Нил опустил голову. — Спасибо. За честность. Рене встала. — Я не прощаюсь. Просто предупреждаю: следующая ночь будет особенной. — Почему? Она улыбнулась так, как улыбаются дети, когда знают, что прячут секрет. — Потому что звёзды сегодня дрожат. А когда звёзды дрожат — люди начинают вспоминать то, что хотели забыть.

***

Когда всё спит — тревога не исчезает.

Она просто сидит рядом, у изголовья.

И иногда, если тишина глубокая —

она поёт.