Бесит твоя жажда жить.

В городе уже темно, горят только включённые огни большого города. Осака прекрасный город, в ночное время он преобретает более красивые черты. Ночной город в любой части света - отдельный вид искусства. Небо сегодня такое чистое. Ни единого облака, пусто. Также как и в душе у Юты. Нет ничего. Абсолютно. Юта лежит на пыльной крыше, улыбается как дурак, смеётся, а его зрачки и вовсе вытесняют радужку. Руки потряхивает, а на переферии звучит голос: -Юта! Юта, ты здесь? - похоже на голос Хечана. -Я здесь - еле-еле проговорил тёмноволосый, язык заплетался, и сказать ничего дельного у него не получалось. -Юта? - парень обернулся к источнику шума. Откуда-то снизу показалась макушка темных волос, а руками держались за крышу. Наконец, наверх показались и глаза и по взгляду парень сразу понял кто это. — Ну ты и загадил тут место, — раздался знакомый хрипловатый голос. Хечан вылез, запыхавшийся. Его чёрная косуха была расстёгнута, под ней мелькала растянутая футболка с потускневшим принтом какой-то метал-группы. В руках — пластиковый пакет из круглосуточки. — Как нашёл? — Юта даже не повернул голову. Голос звучал глухо, будто сквозь вату. — Да брось, — Хечан плюхнулся рядом, доставая две банки холодного пива. — Ты же всегда тут. Как будто других мест нет. Он протянул одну банку. Юта медленно приподнялся, взял — пальцы слегка дрожали. Пиво был крепким, противным, но холод хорошо прочищал горло. — Чего приперся? — кареглазый отпил, морщась. Хечан широко ухмыльнулся, доставая сигареты. — Соскучился, братан. —Тишина. Где-то внизу залаяла собака. — Видел Сычена сегодня, — Хечан вдруг фыркнул, выпуская дым колечком. — Бегает за тобой, как щенок. Юта стиснул банку. Холодный алюминий вдавился в ладонь. — Не лезь. — О-о, трогать нельзя? — Хечан нарочито закатил глаза. — Ладно, ладно... Он потянулся к своему пакету, доставая бутылку дешёвого виски. Жидкость булькнула, когда он открутил крышку. — Кстати, — Хечан сделал глоток, крякнул и протянул бутылку Юте. — Ты в курсе, что у Марка новый привоз? Юта взял бутылку, но не пил — просто крутил в руках, наблюдая, как янтарная жидкость переливается в последних лучах солнца. — Не. Не в курсе. — Ну так вот, — Хечан наклонился ближе, пахнущий табаком и чем-то химическим. — Говорят, чище, чем в прошлый раз. —Юта резко поднялся, отшвырнув бутылку. Та грохнулась о бетон, но не разбилась. — Я сказал — хватит. —Хечан замер, потом медленно рассмеялся. — Ого. Серьёзный какой. —Он встал, отряхнул джинсы. — Ладно, братан. Как скажешь. — Повисла пауза. Где-то за Осака зажглись первые огни. — Кстати, — Хечан уже спустился, но в последний момент обернулся. — Ты знаешь, что Сычен теперь с Наоми тусуется? — Юта не ответил. — Ну, просто так, к слову... — голос Хечана растворялся в темноте вместе с его смехом. На крыше снова стало тихо. Юта долго смотрел на оставленную бутылку, потом резко пнул её ногой. Стекло разбилось о край обрыва, брызги виски на секунду сверкнули в воздухе и исчезли.Он достал из кармана почти пустой пакетик, сжал в кулаке. Город внизу жил, не зная, что где-то на окраине, на краю обрыва, мальчик с чёрным хвостом и пустыми глазами снова подносит свёрнутую купюру к носу. "Последний раз..." Но ветер, дующий с равнины, знал правду — здесь, на крыше, нет никаких "последних" раз. Только бесконечное сейчас. Юта пнул камень, который как ни кстати оказался у его ноги. Он снова достал сигарету, поджёг её и зажал между губами, делая первую затяжку. Дым заполнил лёгкие, и на душе сразу стало легче. Выпустив дым наружу, он повернулся в сторону города. Внимание парня привлёк обрыв возле гаража: "Как же хорошо было бы, спрыгнуть отсюда прямо сейчас". Затушив догорающий окурок ногой, он поспешно спрыгнул с крыши и побрел в сторону дома, где его уже ожидала утренняя картина. Дверь захлопнулась с глухим стуком. Юта прислонился лбом к косяку, пытаясь поймать равновесие. Тело было чужим — ноги не слушались, руки дрожали, а в висках стучало так, будто кто-то молотком бил по черепу изнутри. — Юта? — из кухни донёсся хриплый голос матери. Он промолчал. Прошёл по коридору, цепляясь за стену, чтобы не упасть. В воздухе витал запах дешёвого алкоголя и немытой посуды. В комнате полумрак. Грязные футболки на стуле. Плакаты с потрескавшейся краской. Юта плюхнулся за стол, с силой открывая ноутбук. Экран ослепил — голубой свет резал воспалённые глаза. "Надо работать. Надо." Он запустил документ — очередной роман какого-то графомана, который он должен был превратить во что-то читабельное. Литературный редактор. В семнадцать лет. Пальцы побежали по клавиатуре, вычёркивая целые абзацы, вписывая новые фразы. "Глаза её сияли, как два изумруда" —Юта претворял слащявые строчки, во что-то бесчуственное. —"Она смотрела на него без интереса" "Он чувствовал, как любовь пронзает его сердце" — превратилось в обычное — "Ему было скучно" Юта стирал всю эту слащавую ложь, оставляя только правду. Три года назад. Мать приходит пьяная, падает в коридоре. — Юта... дай денег... ну пожалуйста... Он в ужасе смотрит, как она ползёт по полу, как животное. *** Потом — её увольнение. — Меня не ценят! — она орёт, швыряя бутылку в стену. — Я столько лет отдала этой фирме! Стекло разлетается о стену. Юта стоит в углу, сжимая кулаки. *** Нервный срыв. Школа. Всё начинается с дрожи в руках. Потом — ком в горле. Потом — — Что вы смотрите?! — он кричит, не узнавая собственный голос. Дети вокруг. Кто-то смеётся. Кто-то снимает на телефон. Юта падает на корточки, впивается ногтями в кожу головы. — Отстаньте... отстаньте... отстаньте... —Слёзы текут по лицу, падают на грязный пол. Он видит свои кроссовки — один шнурок развязался. "Надо завязать. Надо завязать. Надо завязать." Но руки не слушаются. Вот более проработанный и атмосферный вариант вашего текста: --- **Исправленный вариант:** Ещё пару месяцев назад мать Юты уже вызывали к директору — жаловались на поведение сына. Но стоило женщине переступить порог кабинета, как учителям всё сразу стало ясно: откуда у ребёнка такая злость, такое отчаяние. Юте не было покоя нигде. В школе его травили, и он, доведённый до предела, огрызался, кричал, бросался в драки. Дома — бесконечные ссоры с матерью, её пьяные крики, грязная посуда и вонь перегара. Когда терпеть это становилось невмоготу, он уходил, подолгу сидел на крыше, сжимая кулаки, пока холодный ветер не пробирал до костей. Бывало, Юта исчезал на несколько дней — не появлялся ни в школе, ни дома. Классная руководительница, встревоженная, допытывалась у матери: "Где ваш сын?" Та лишь пожимала плечами: "Ушёл. Бывает". Как будто речь шла не о ребёнке, а о соседском коте, который иногда пропадает. В конце концов, школа подала сигнал в опеку. Но когда соцработники пришли в их квартиру, Юта встретил их в дверях — с каменным лицом, со злостью, клокотавшей в каждом взгляде. Он стоял, крепко скрестив руки, и холодно заявил, что "всё в порядке". Правда, пришлось наспех затолкать мать в комнату — её, как всегда, развезло от водки. А потом, когда её вырвало прямо на пол, он молча убирал за ней, стиснув зубы, чтобы не закричать от бешенства. Юта вздрогнул. На экране — последняя фраза: "Герой понял, что счастлив." Он удалил её. Встав, устало вздохнув и протерев своё лицо ладонями,подошёл к окну. Где-то в городе горели огни. Где-то жили люди, у которых не болело. Юта потрогал карман, там лежал пустой пакетик. Он закрыл глаза. За спиной, в дверях, стояла мать. — Юта... — её голос дрожал. Он не обернулся. Тени от уличного фонаря за окном дрожали на потолке, как живые существа. Юта стоял у окна, чувствуя, как холодное стекло давит на лоб. — Юта... — голос матери снова повторил его имя, на этот раз громче. Он медленно разжал кулаки, оставив на ладонях красные полумесяцы от ногтей. — Что. — Это не был вопрос. Плоский, безжизненный тон, словно произнесенный роботом. За его спиной раздался шаркающий звук — мать неуверенно переступила с ноги на ногу. В комнату ворвался запах перегара и немытого тела, смешанный с дешевыми духами, которые она продолжала лить на себя, будто пытаясь смыть собственную ничтожность. — Дай... дай немного денег. Совсем чуть-чуть. — Ее пальцы нервно теребили подол застиранной блузки. Юта резко развернулся. Его глаза — два черных угля в бледном лице — метнули в ее сторону ледяную молнию. — На что? — спросил он, уже зная ответ. Мать опустила взгляд. Ее желтоватая кожа под глазами была похожа на пергамент, а в уголках губ залегли глубокие морщины. — Ты же знаешь... Мне нужно... просто немного... — Чтобы снова напиться? Чтобы снова валяться в собственной блевотине? — Его голос оставался тихим, но каждое слово било точно в цель. Она вздрогнула, как побитая собака. — Я не... Я просто... —Юта резко шагнул вперед. Мать инстинктивно отпрянула, ударившись спиной о дверной косяк. — В прошлый раз ты пропила деньги за квартиру. — Он говорил медленно, подчеркивая каждое слово. — Мы месяц жили без света. Помнишь? —Ее губы задрожали. — Я... я исправлюсь... — Врешь. — Юта повернулся к столу, схватил кошелек и швырнул его в ее сторону. Он ударился о стену, рассыпая мелочь по полу. — Бери. Бери и пропивай. Как всегда. Мать замерла, глядя на рассыпанные монеты. Потом медленно, как в замедленной съемке, опустилась на колени и начала их собирать. Юта наблюдал, как ее дрожащие пальцы подбирают монетки, как ее грязные волосы спадают на лицо. В этот момент он вдруг вспомнил ее другой — молодой, красивой, пахнущей не дешевой водкой, а какими-то духами с запахом сирени. Она смеялась, держа его, семилетнего, за руку, когда они шли по парку... Воспоминание ударило с неожиданной силой. Юта резко отвернулся к окну, чувствуя, как в горле встает ком. — Выйди, — прошептал он. Мать что-то пробормотала в ответ, но он уже не слушал. Когда дверь за ней закрылась, Юта опустился на кровать и уставился в потолок. В ушах звенело, а в груди было пусто. Он потянулся к тумбочке, где лежал тот самый пакетик с остатками порошка. Пустой. За окном Осака продолжала жить своей жизнью — машины, огни, люди, у которых были свои проблемы, свои драмы. А в этой комнате, в этом доме, в этой жизни — только он, пустота и воспоминания о том, что когда-то все было иначе. Юта закрыл глаза. Где-то в квартире упала бутылка, раздался пьяный лепет. Он не пошевелился. Завтра будет новый день. Такой же, как этот. И как вчерашний. И как все остальные. Темнота в комнате была густой, почти осязаемой — словно кто-то вылил в пространство чёрную смолу. Юта лежал на боку, прижав колени к животу, и чувствовал, как рёбра выпирают под кожей. Тело горело изнутри странным, болезненным жаром — не то от голода, не то от усталости. Дойдя до холодильника, снова увидел перед глазами это зрелище. Полки, заставленные пустыми бутылками: водка, пиво, что-то самодельное в пластиковых бутылках, пустые лотки от яиц, плесневелый кусок сыра в углу. И ничего больше. Юта сжал веки, пытаясь прогнать нарастающий гнев. Внезапно в голове всплыло лицо — размытое, как старая фотография. Образ отца. Он не помнил деталей, только ощущение. Громкий хлопок двери. Тишина. "Если увижу — убью."—Мысль пришла сама собой, без злости, без эмоций. Просто констатация факта, как прогноз погоды. Вернувшись в комнату, устало лёг на кровать, свернувшись калачиком. Слегка поддёргиваясь то ли от голода, то ли от холода. Живот втянулся так, что можно было пересчитать все мышцы, язык прилип к нёбу, а пальцы иногда дёргались сами по себе. Юта прижал ладонь к солнечному сплетению, как будто мог этим остановить процесс — желудок, переваривающий сам себя. По комнате хаотично разбросаны грязные носки на полу. Пятно от чая на столе (когда он ещё пил чай?). Постер с рок-группой, уголок которого отошел от стены. Всё это казалось чужим, как декорации в плохом спектакле. Он не спал. Проще было сказать, что он "пережидал" ночь — минута за минутой, час за часом. Иногда проваливался в странное состояние. Видел сны, будто наяву, слышал голоса (мать плачет за стеной? Или это ветер?), чувствовал, как время замедляется. Под утро Юта наконец провалился в забытьё — не сон, а просто чёрная дыра, где не было ни голода, ни боли, ни мыслей. А когда проснулся, первое, что увидел — Луч солнца на стене. И понял, что сегодня всё повторится. Снова. И снова. И снова. Встав с кровати, Юта надел на себя всё те же черные, просторные джинсы, поскольку сегодня на улице прохлодно он надел чёрное потёртое худи. На ногах всё те же старые вансы. Подркрасив чёрным карандашом глаза, Юта заплёл волосы в хвост и схватив рокзак, закинул его на плечо и вышел из своей берлоги, не забыв взять с собой наушники. Утро началось с неестественной тишины. Юта, привыкший к пьяному бормотанию или хлопанью дверей, замер на пороге кухни. Наушники соскользнули на шею, освобождая уши. Парень услышал шипение пустой сковороды на раскалённой конфорке, пд противное тиканье часов над дверью. А в голове громче всех грохотало собственное сердце, внезапно участившее ритм. Он заметил мать, стоящую возле плиты. Растрепанные волосы, собранные в небрежный пучок, синяки под глазами, глубже, чем вчера, фартук, завязанный криво, одной стороной длиннее. — Мам? — его голос прозвучал чужим, будто принадлежал тому Юте, который ещё верил в чудеса. Женщина обернулась. Улыбка. Та самая, из детства. — Доброе утро, сынок. Я решила приготовить завтрак. —Юта почувствовал, как что-то холодное пробежало по спине. Как она можеть что-то приготовить?Со вчера так и остался пустой холодильник, на столе нет продуктов, а запах гари от перекалённого металла лишь усиливается. — Мам, у нас не из чего готовить... — он сделал шаг вперёд, голос дрогнул. Мать нахмурилась, повернулась к плите. Пауза. Медленное осознание. — А... правда? — её голос стал тонким, как у потерявшегося ребёнка. Юта видел, как её глаза бегают по пустой сковороде, будто пытаясь найти там яичницу, которой никогда не было. Ее глаза - стеклянные озера, в которых плавают обрывки воспоминаний. Зрачки слегка расширены, не фокусируются на реальности, будто смотрят сквозь время в какой-то другой, параллельный завтрак, который она действительно готовила - возможно, десять лет назад, когда семья еще была целой. Дрожащие пальцы с облупившимся лаком бесцельно теребят край фартука. На запястье синяк в форме пальцев, то ли от падения, то ли от попытки удержаться за что-то. Губы шепчут что-то неслышное, но каждое слово - маленький укол в сердце Юты. Она стоит напротив плиты, слегка покачиваясь, как тростник на ветру. Левый глаз, дёргается. Нервный тик, появившийся месяц назад. Кожа бледная, с желтоватым оттенком. Легкий тремор рук от алкоголя. В ее разрушающемся мозгу вспыхивают воспоминания, как перегоревшие лампочки в гирлянде. Она одновременно видит перед собой семилетнего Юту за завтраком, чувствуя при этом запах горелой сковороды. Её голова полна непонимания, почему сын вдруг стал таким взрослым. Парень быстро подошёл к плите, шаркая кедами по линолеуму. Дрожащими руками, он выключил газ,убрав сковороду, ручкой которой, дотронувшись, обжёгся, но не показал. — Мам, не надо, пожалуйста... — в голосе прорвалась мольба, которую он ненавидел. Мать стояла неподвижно. Руки повисли вдоль тела. Взгляд — сквозь него, сквозь стены, куда-то в параллельную реальность, где она ещё не сломалась. — Иди ляг, поспи, — он повернул её за плечи к коридору, избегая встречи взглядов. Юта взял её за худые плечи, ощущая кости под пальцами — острые, хрупкие. От неё пахнет дешёвым кондиционером для белья и чем-то кислым. Юта дышит прерывисто, то ли от страха то ли от непонимания. Всё стало странным. Юта прислонился к холодильнику, чувствуя, как холод проникает через ткань толстовки. "Она не помнит...Я не справлюсь..." —проносилось в его голове. Наушники на шее играли какую-то песню, но мелодия казалась теперь издевкой. За окном светило солнце. Где-то смеялись дети. А на их кухне время словно остановилось перед пустой, перегретой сковородой. В его груди - ледяная глыба, которая колется острыми краями при каждом вдохе. Он наблюдает за матерью и чувствует собственную беспомощность, кулаки сжимаются, но бить нечего. Стыд за то, что в первую секунду испытал раздражение. Ужас и внезапное осознание, что это не просто запой, а начало конца. Свою вину. "Может быть, если бы я был лучше..." Ком в горле, который невозможно сглотнуть с каждой секундой становился всё больше, ладони вспотели,челюсть ведёт от сильно стиснутых зубов. Слезы, не вытекающие, а словно застывшие где-то внутри глазниц. "Это деменция? Алкогольный психоз? Или просто мозг отказал от бесконечного горя?" В воздухе висит запах горелого металла и чего-то неназванного - возможно, страха. Юта машинально поправляет наушник на шее, как броню, но музыку не выключает. Тишина между ними густая, как сироп. Мать внезапно улыбается той самой улыбкой, какой встречала его из школы в первом классе, и это самое страшное - потому что через секунду она уже не помнит, зачем стоит на кухне. Школа встретила его гулким эхом шагов по пустому коридору. Юта вошёл, ощущая на себе десятки взглядов, будто на его кожу прилипли крохотные иголки. Они всегда смотрели — шептались за спиной, показывали пальцами, перебрасывались колкими фразами. Но сегодня он даже не напрягся. Эти люди стали для него просто фоном, шумом, не стоящим внимания. Класс встретил его привычным гулом голосов, который резко стих, как только он переступил порог. Юта прошёл к своей парте у окна, где уже сидел сосед, высокий парень с коротко стриженными волосами и вечной ухмылкой на лице. — Привет, — бросил тот, не отрываясь от телефона. Юта молча опустился на стул, доставая учебник. — Что тебе надо? — его голос прозвучал тихо, но так, что сосед тут же оторвался от экрана. — Чёрт, я просто поздоровался, — парень скривился, откидываясь на спинку стула. Юта медленно повернул голову, и его взгляд — холодный, пустой — заставил соседа слегка отодвинуться. — Когда ты уже отъебёшься от меня? В классе на секунду стало тише. Кто-то захихикал, кто-то перешёптывался, но Юта уже отвернулся, уставившись в окно. На улице светило солнце, но в его глазах не было ни отблеска, ни жизни. — Можно было и не так грубо, — пробормотал сосед, но больше не настаивал. Юта не ответил. Он просто сидел, сжав кулаки на коленях, чувствуя, как внутри него клокочет что-то тёмное и невысказанное. Тишину нарушил резкий звук открывающейся двери. В класс вошла госпожа Ямамото — строгая, с тугой собранной в пучок седой косой. Её каблуки отчётливо стучали по полу, пока она шла к учительскому столу. — Садимся на свои места, мы начинаем урок, — её голос звучал ровно, но в нём чувствовалась усталость. Класс затих, стулья заскрипели, учебники раскрылись. — Юта, — учительница не подняла голос, но её слова прозвучали чётко, — подойди ко мне. Он медленно поднялся. Все смотрели — любопытные, злорадные, равнодушные взгляды. Юта шёл, чувствуя, как земля под ногами будто колеблется. Госпожа Ямамото сидела за столом, её пальцы перебирали стопку тетрадей. Когда он остановился перед ней, она подняла глаза. В них не было ни злости, ни раздражения — только какая-то странная, почти жалостливая усталость. — Твой отец прислал письмо, — она протянула ему конверт. Юта не пошевелился. Его руки оставались прижатыми к бокам, пальцы сжаты в кулаки. С чего это бы? И почему через школу? В почтовый ящик уже не присылается? В классе кто-то уронил учебник. Громкий стук эхом разнёсся по комнате. Но он не взял письмо. Он просто развернулся и пошёл обратно к своей парте, оставив конверт лежать на столе. Госпожа Ямамото не стала его останавливать. А класс снова зашептался. Конверт остался лежать на учительском столе, белый и безобидный, будто обычная тетрадь. Но для Юты он был как открытая рана, внезапно напомнившая о том, что он годами пытался забыть. Он вернулся на место, уставившись в учебник, но буквы перед глазами расплывались в чёрные пятна. В ушах стоял гул — смешанный шёпот одноклассников, скрип мела по доске, собственное учащённое сердцебиение. Звонок прозвенел, но Юта не двинулся с места. Класс быстро опустел — все спешили на перемену, толкаясь в дверях. Только госпожа Ямамото осталась, медленно собирая свои вещи. — Юта, — она наконец нарушила тишину. — Ты не обязан читать его сейчас. Но... возьми. —Она осторожно протянула конверт снова. Он поднял глаза. В её взгляде не было осуждения — только усталое понимание. — Зачем? — его голос звучал хрипло. — Чтобы напомнить, как он ушёл?—Учительница вздохнула, опуская руку. — Потому что иногда... даже плохие ответы лучше, чем никаких. — конверт остался лежать на краю парты, когда Юта вышел из класса. После школы он пришёл сюда — на своё место, где город раскинулся внизу, а небо казалось бесконечным. Конверт жгло карман джинсов. Он достал его, разорвал край — резко, будто боялся передумать. Внутри был один листок. "Юта. Я знаю, ты ненавидишь меня. И ты имеешь на это право. Но если однажды захочешь узнать правду — приходи. Адрес ниже. Только... будь осторожен." Ниже — адрес в другом районе города. Юта сжал бумагу в кулаке, чувствуя, как гнев поднимается волной. — Какой... "правды"? — он прошипел в пустоту. Но ответа не было. Только ветер, уносящий смятый листок в темнеющее небо. Мать спала — или была в забытье. Он прошёл мимо, не зажигая свет, и упал на кровать. Письмо. Отец. "Правда." Эти слова крутились в голове, не давая уснуть. Он повернулся к стене, сжав подушку в кулаках. "Нет. Я не пойду. Никогда." Но где-то в глубине души он уже знал — рано или поздно он сделает этот шаг. Потому что, ненавидя отца... он всё ещё хотел понять. И это было хуже всего. Три дня письмо лежало под матрасом, жгло спину по ночам. Юта крутил в пальцах сигарету за сигаретой на крыше гаража, мысленно примеряя адрес из письма к знакомым улицам. Это где-то за вокзалом, в районе старых складов — место, куда он принципиально никогда не ходил. На четвертый вечер он стоял перед ржавой дверью подъезда, в котором явно не меняли лампочку лет десять. В кармане — складной нож (на всякий случай). В горле — ком. — пятый этаж, квартира семнадцать, — пробормотал Юта, поднимаясь по разваливающейся лестнице. Каждая ступень скрипела по-особенному, будто предупреждала. "Уходи. Ты не готов услышать то, что скажут за этой дверью." Обои с геометрическим узором восьмидесятых. Запах жареной рыбы и плесени. Звонок не работал — пришлось стучать. Шаги изнутри. Пауза. Цепочка звякнула. Человек в дверях был и знакомым, и чужим одновременно. — Отец?.. — Заходи, — мужчина отступил в тень коридора. Голос глухой, будто через вату. Полутьма. На кухонном столе — две кружки чая, уже остывшего. На стене — фото матери молодой, улыбающейся, но в рамке треснуло стекло. — Ты вырос, — отец сел, обхватив кружку руками. Его пальцы — длинные, как у Юты, — дрожали. — Где ты был? — вырвалось само собой. Голос хриплый, будто после долгого молчания. Мужчина потянулся к пачке сигарет, но передумал: — В тюрьме. Тишина.— За что? — Юта сжал кулаки. Отец поднял глаза — в них было что-то, от чего стало не по себе. — Я... пытался защитить вас. От её брата. — он грустно уставился на фото. Вспышка. В памяти — обрывки. Крики за стеной. Дядя Кейдзи, который всегда приносил "вкусненькое" и слишком долго гладил его по голове. Отец, внезапно врывающийся в комнату с окровавленными костяшками... — Он... — Юта встал, столкнув стул. — Умер в больнице, — отец выдохнул дым. — А я получил восемь лет. Твоя мать... она не вынесла правды. Стала пить. А мне запретили приближаться к вам. "Всё это время... она знала." Слово "умер" повисло в воздухе, как нож, занесённый над головой. Юта почувствовал, как пол уходит из-под ног. Ладони моментально вспотели, в висках застучало так, что стало трудно дышать, в глазах поплыли чёрные пятна. Он вскочил так резко, что стул с грохотом упал на линолеум. — Врёшь! — голос сорвался на крик. Отец не встал. Только поднял дрожащие руки и провёл по лицу. — Проверь. Дело было в... Юта уже не слушал. Он пятился к двери, натыкаясь на тумбочку с пыльными фарфоровыми слониками, вешалку, которая с треском упала о стену. Судорожно повернувшись, увидел собственное отражение в зеркале, в коридоре — бледное, перекошенное. Он бежал вниз по лестнице, хватая ртом липкий воздух подъезда. На втором этаже Юта споткнулся о кошачью миску. На третьем — ударился плечом о перила. На площадке между этажами его вырвало, остатки школьного обеда. Юта не помнил, как оказался на улице. Одно мгновение он стоял в душной квартире, где слова отца висели в воздухе тяжелыми свинцовыми гирями, а в следующее уже бежал по темному подъезду, спотыкаясь о разбитые ступени. Его тело двигалось на автомате, ноги сами находили дорогу, в то время как сознание отчаянно пыталось переварить услышанное. Сердце колотилось так сильно, что звон в ушах заглушал все остальные звуки. Он врезался плечом в дверной косяк, вылетая во двор, но не почувствовал боли - только жгучее желание бежать, скрыться, раствориться в вечернем городе. Ноги несли его через детскую площадку, где качели скрипели на ветру, будто дразня его детскими воспоминаниями, которые теперь казались фальшивыми. Где-то за спиной раздался крик - то ли отец пытался его догнать, то ли просто сосед возмутился шуму. Юта не оборачивался. Он мчался через пустырь, где высокая трава хлестала по ногам, оставляя на джинсах мокрые полосы. В груди горело, каждый вдох обжигал легкие, но остановиться было невозможно - будто если он замедлит шаг, правда настигнет его и раздавит своим весом. На перекрестке он едва не попал под машину - тормоза взвыли, кто-то крикнул ругательство, но Юта уже нырнул в узкий проулок между домами. Здесь пахло мусором и кошачьей мочой, асфальт под ногами сменился разбитой плиткой. Он споткнулся о пустую бутылку, упал на колени, острые камешки впились в кожу, но тут же вскочил и побежал дальше. Только у стройплощадки, за несколько кварталов от того дома, силы окончательно оставили его. Юта рухнул на груду бетонных плит, его тело сотрясали судорожные вздохи. Где-то по пути он потерял нож - тот самый, что всегда носил с собой "на всякий случай". Выронил зажигалку - подарок Хечана. Но самое страшное - потерял ненависть, которая годами согревала его по ночам, заменяя любовь и понимание. Теперь перед ним зияла пустота, и единственным якорем стал телефон в кармане - треснутый экран показывал пропущенный звонок от Сычена. Юта сжал аппарат в дрожащих пальцах, чувствуя, как слезы - первые за многие годы - катятся по грязным щекам. Он нажал кнопку вызова, и когда в трубке раздался знакомый голос, понял, что бежать больше некуда. Правда настигла его, и теперь нужно было учиться жить с этим. Парк возле школы. Поздний вечер. Тусклые фонари отбрасывают длинные тени, в воздухе висит запах мокрой листвы. Юта сидит на скамейке, сжимая в руках телефон. Сычен подходит медленно, как будто боится спугнуть. Сычен тихо присел рядом. — Ты ответил... Я уже думал, что больше никогда не дозвонюсь. —Юта не смотрит на него. Глаза опущены, пальцы нервно перебирают край куртки. — Ну вот, дозвонился. Чего хотел? —произнёс Юта хрипло, безэмоционально. Сычен вздыхает, сжимая руки на коленях. Он знает, что Юта не любит пустых разговоров.— Я видел, как ты убежал после уроков. Ты выглядел... будто увидел призрака. Юта резко поворачивает голову, глаза горят.— А тебе какое дело? Ты что, мой сторож теперь? —Сычен не отводит взгляд, хотя Юта явно пытается его запугать. — Нет. Просто... я переживаю. —Юта фыркает, отворачивается, закуривает. Дым клубится в холодном воздухе. — О, как трогательно. Сычен, мой спаситель. -язвительно произнёс Накамото. Сычен сжимает губы, но не поддается на провокацию. — Ладно, можешь злиться. Но я не уйду, пока не узнаю, что случилось. Юта замирает, сигарета застыла в пальцах. Глаза сужаются. — Ты правда хочешь знать? —сказал Юта тихо, но с угрозой.—Хочешь услышать, как мой отец, оказывается, не ушел, а сел в тюрьму за то, что убил моего дядю? А моя мать... —Голос дрожит. —Она знала. И просто... сломалась. —Сычен бледнеет. Он не ожидал такого. Но не отступает. — Юта... я... —мягко начал тот. — Что?! Что ты скажешь? "Мне жаль"? "Держись"? Оставь эту дешевую жалость! —Юта внезапно для себя самого, не выдержав, взрывается. Сычен молчит, давая ему выговориться. Юта тяжело дышит, кулаки сжаты. — Я не буду говорить, что понимаю. Потому что не понимаю. Но... ты не один. -выдержав недолгую паузу, начал Дун. Юта закатывает глаза. — О, боже, вот и оно. "Ты не один". Как оригинально. —Сычен не улыбается. Его лицо серьезно. — Я не предлагаю дружбу или еще какую-то хрень. Просто... если захочешь поговорить — я здесь. Тишина. Где-то вдали лает собака. Юта смотрит на окурок, потом резко давит его ботинком. — Зачем? - шторм, бушевавший внутри японца, стих. — Потому что кто-то должен.— Сычен пожимает плечами. Юта смотрит на него долгим взглядом, будто пытается разгадать подвох. Но Сычен просто сидит, не отводя глаз. — Ладно. —Накамото сдавлено ответил. Это не "спасибо". Не "я рад". Но для Сычена достаточно. Они сидят молча, пока ветер шевелит листья под ногами. Тишина между ними растянулась, густая и неловкая, но уже не такая враждебная. Юта достал новую сигарету, пальцы слегка дрожали, когда он прикуривал. Оранжевый огонёк зажигалки осветил его лицо на мгновение — тени подчеркнули резкие скулы, синяки под глазами. — Ты вообще спал в последние дни? — Сычен не удержался. Юта выпустил дым в сторону, щурясь. — Ты мой терапевт теперь? — Нет. Просто... выглядишь дерьмово. Неожиданно Юта хрипло рассмеялся. — Вот это честно, — он потёр глаза, вдруг почувствовав всю усталость последних дней. Сычен осторожно улыбнулся в ответ. — Так что теперь? — спросил он после паузы.Юта задумался, наблюдая, как пепел с сигареты падает на землю. — Не знаю. Отец... он хочет встретиться снова. Говорит, есть ещё что-то, о чём нужно поговорить. — А ты? — Я не уверен, — Юта неожиданно признался. — Раньше всё было просто. Я его ненавидел. А теперь...Он замолчал, не находя слов. Сычен кивнул, не настаивая. — Если пойдёшь... я могу пойти с тобой.—Юта резко повернулся к нему. — Зачем? — Чтобы убедиться, что ты... вернёшься, — Сычен пожал плечами, но в его глазах читалась твёрдость. Юта изучал его лицо, будто видел впервые. — Ты странный, — наконец сказал он, но без привычной злости. — Знаю, — Сычен усмехнулся. Где-то вдали прозвучал гудок поезда. Юта вздохнул и встал, отряхивая джинсы. — Ладно. Если решусь... позвоню.—Сычен поднялся следом. — Я буду ждать. —Юта кивнул и повернулся, чтобы уйти, но после нескольких шагов остановился. — Эй, Сычен... — Да? — Спасибо. —Это было тихо, почти шёпотом, но Сычен услышал. Он только кивнул в ответ, зная, что для Юты и это — огромный шаг. Юта засунул руки в карманы и зашагал прочь, его силуэт растворялся в вечернем тумане. Сычен смотрел ему вслед, понимая, что завтра всё может снова измениться. Но сегодня... сегодня было достаточно. Он достал телефон, собираясь написать домой, что задерживается, когда заметил на скамейке забытую зажигалку Юты — потрёпанную, с наклейкой старой рок-группы. "Значит, будет повод встретиться снова", — подумал он, бережно убирая её в карман. Где-то в городе зажглись огни, и ночь стала чуть менее тёмной.