Научите Пушкина следить за языком.

Пушкин вместе со своим другом Пущиным на перемене вышел прогуляться по территории лицея. Они шли и дружно болтали, иногда весело смеясь. — Да этот Пилецкий уже всех достал! Только и ругается и ругается. У него походу дамы нет и не было, вот он и злой как волк. — С улыбкой ругался Александр, забавляясь. — Да девственность это его подружка на всю жизнь. — Подхватил его Иван, и оба весело засмеялись, не зная что поодаль от них стоял сам Пилецкий, всё прекрасно слыша. Но Пушкин не зная этого, продолжал. — Да он такой страшный что ни одна прилежная дама в его сторону даже не посмотрит. — Парни дружно рассмеялись, даже не услышав как позади Александра возник надзиратель собственной персоной. Иван, увидев Мартына Степановича уже перестал смеяться, а его взгляд стал более испуганным и растерянным. Он хотел предупредить Пушкина, да не успел. — Да у него и в штанах то наверное ничего нет! — Хохотнул парнишка, как на его плечо опустилась тяжёлая рука. Смех тут же прекратился. Долго гадать не пришлось, только один человек мог так подойти к нему. — Что вы тут делаете, молодые люди? — Холодным тоном спросил Пилецкий, сохраняя бесстрастное выражение лица. — Мы..просто обсуждали кому что ночью приснилось..— Надзиратель приподнял одну бровь. — Вот как. Хорошо. Пушкин, пройдёмте со мной. Нужно поговорить. — Мужчина сжал его плечо и повёл обратно в учебный корпус. Когда они вошли в кабинет Пилецкого, Александр без всяких скромностей расселся на большом диване, мужчина прошёл вслед за ним, но остановился напротив парня. — Александр, постыдились бы вы своих слов. — Пушкин сделал вид что удивился словам надзирателя, приподняв одну бровь в недоумении. — Каких ещё слов? — — Я всё прекрасно слышал Пушкин. Каждое ваше слово. — От слов Пилецкого у Саши всё сжалось внутри. Он всё слышал, а это значит что наказания не избежать. — Ну и что? Что вы мне теперь сделаете? — Смело спросил лицеист, с вызовом смотря в глаза надзирателю. Но на лице того, к неожиданности, вместо ярости появилась лёгкая ухмылка, даже оскал, поселивший в груди юноши зарождающуюся тревогу. Он подошёл к своему столу и достал оттуда небольшой красный дневник. — Это случайно не вам принадлежит, Пушкин? — Увидев свой дневник, внутри Пушкина всё похолодело от ужаса. Глаза расширились, сердце сжалось, а в горле ком застрял. Нельзя, ни в коем случае нельзя что бы он прочитал то, что было внутри! В несколько шагов Александр преодолевает расстояние между ними, но не пытается отобрать, понимая что это может вызвать лишние подозрения, а то и ужеточённую форму наказания. — Отдайте! Вы не имеете права трогать чужие вещи! — Пилецкий хмыкнул и прошёл к дивану, усаживаясь в него и открывая блокнот. Длинные пальцы ловко переворачивали страницу за страницей, пока наконец не остановились почти в конце. — Ну почему же...Ко мне же это тоже относится, не так ли? — Александр сжал руки в кулаки, разворачиваясь лицом к мужчине. Его гнев становился только сильнее, нарастающее желание врезать этому Мартыну только усиливалось. — Ничего там к вам не относится! — Мужчина приподнял бровь. — Правда? А строки...: Любви все возрасты покорны, Говорят так в мире нашем, Но мои фантазии позорны Хоть и они так будоражат. Он пришёл как гром средь лета, Как солнце в яростную зиму, Он стал моим виденьем света Моей любви необъяснимой. Он строг, не терпит возражений, Его голос холоден как лёд Глаза его, стреляют кучей молний Ступает на пол он как кот. И я влюбился в этот образ... В образ вечной мерзлоты, Что давно скребёт мне доблесть... Александр сильнее сжал кулаки, его лицо раскраснелось от стыда и злости на Пилецкого. — Это не про вас! — Мужчина лишь тихо усмехнулся. — Конечно, и это наверное тоже...: "Он снова берёт меня за руку и тащит, В его глазах сквозит лёд, в моих пламя Его строгий тон дрожать меня заставит, Но я ничего не скажу ему прямо. Он гонит меня в кабинет и снова ругает, А я делаю вид что меня это не пугает И я не признаюсь что им я любуюсь Ведь тогда я клеймом дурака знаменуюсь. И никто не знает что это лицейский... Всем известный надзиратель Пилецкий..." Закончил Мартын Степанович, продолжая слегка ухмыляться, смотря на юношу. Он убрал его дневник в карман. Александр стиснул зубы и в момент подлетел к дивану на котором сидел надзиратель, становясь перед ним и слегка наклоняясь, уже чуть ли не с готовностью драться если будет необходимость. — Отдайте мне мои записи! Вы не имеете права их трогать! — Пушкин начал пытаться отобрать свой дневник, но надзиратель с лёгкостью удержал его руки, отводя от себя. — Что же с вами, Пушкин? Пубертатный период давно прошёл, а вы всё пишете любовные стихи. — Послышался насмешливый голос старшего, с явной издёвкой. Александр развернулся спиной к мужчине, отходя к столу и опираясь на него руками. В нём кипела такая ярость, но и такой стыд, что хоть под землю проваливайся, подальше от чужих глаз и осуждения. — Какая вам разница?! — Он опустил голову, всё его лицо красное от стыда, тело напряжено. И что теперь? Его накажут? Выгонят из лицея? Опозорят перед всеми? Он не знал. Сейчас хотелось только убежать куда подальше, не видя ни Пилецкого, ни своих товарищей, никого. Позади юноши послышались тихие шаги, Мартын Степанович с лёгкой ухмылкой подошёл к Александру и прижался к нему сзади, одной рукой перехватывая его за грудь и прижимая к себе. Пушкин удивлённо выдохнул, и тут же попытался отстраниться, но сильные мужские руки не позволили ему этого сделать. — Ну же Пушкин.. Не дёргайтесь...Вы же хотели этого, не так ли? — Вторая рука надзирателя скользнула вниз и несильно сжала пах Александра через белые форменные штаны, вырывая из груди младшего сдавленный стон. Пушкин задышал глубже, его сердце забилось с бешеной скоростью. Он опустил взгляд, видя две руки Пилецкого, что прижимают его к телу мужчины. — ..... — — Никто не узнает. Положитесь на меня. — Александр замешкался. Он мечтал об этом каждую ночь, писал стихи, ублажался думая о нём, а теперь, когда он прижат к самому желанному телу, то почему то боится. Пилецкий чувствовал напряжение юноши и склонил голову, прижимаясь губами к его шее. Его рука, что была на паху Александра, начала слегка двигаться, плавно, вверх-вниз. — Расслабьтесь Александр. Отдайтесь своим чувствам и желаниям. — Надзиратель нежно провёл губами по шее подростка, а после несильно прикусил. Пушкин тихо выдохнул, уже не сопротивляясь. На его щеках проступил яркий румянец, тело поддавалось прикосновениям, под умелыми мужскими пальцами набухала эрекция. — Нам нужно переместиться. — Мартын Степанович мягко отстранился и сел на диван, похлопав себя по бедру. — Сядьте ко мне на колени Александр. — Пушкин прикусил нижнюю губу, медленно шагая ближе. Его лицо всё ещё красное от смущения, но в глазах нет былой злости, теперь только желание. Он подошёл и неловко забрался сверху, расставив ноги, согнутые в коленях по бокам и садясь на бёдра надзирателя. Пилецкий ухмыльнулся, одна его рука тут же скользнула по бедру юноши, передвигаясь к ягодице и сжимая её. Александр выдохнул, запрокидывая голову. Вторая рука мужчины схватила парня за загривок, пальцы ласково провели по волосам, а после Пилецкий надавил на затылок Пушкина, притягивая его к себе и целуя в губы. Юноша покраснел ещё больше, но не отстранился, напротив, приоткрыл рот, позволяя надзирателю завладеть им полностью. Он почувствовал как тёплый язык скользнул в его рот, вызывая табун мурашек по всему телу и прилив жара в паху. Пилецкий, не разрывая поцелуя начинает расстёгивать мундир Александра, его движения плавные, но чёткие и быстрые, как будто он планировал это с самого начала. Первым тишину нарушает Пушкин, слегка отстраняясь от губ мужчины и тяжело дыша. — А если нас услышат?.. — Пилецкий ухмыльнулся. — Всё под контролем, вам не о чем беспокоиться. — Спокойный голос надзирателя слегка успокоил лицеиста, и тот перевёл нервный взгляд на действия мужчины, наблюдая как тот уже стягивает с него мундир, оставляя в белой рубашке, но и та снимается вслед за верхней одеждой, оставляя обнажённый торс Пушкина. Прохладный воздух стеливший кабинет коснулся тёплой кожи лицеиста, заставляя того вздрогнуть, но не от холода. Грубые ладони нежно прикоснулись к разгорячённой коже, очерчивая изгибы юноши и подчёркивая его стройную фигуру. Пальцы поднялись к мальчишеской груди, провели по затвердевшим бусинкам сосков и легонько провели по ним короткими ногтями, вызвав довольно бурную реакцию Александра, вернее тихий, но столь непристойный стон, сорвавшийся с его уст. Лицо юноши зардело ещё больше, все чувства словно скомкались в одном месте и стоит только их тронуть, как разливается приятное тепло, посылающее пульсацию прямиком в пах. Такой спектр эмоций юный Пушкин открыл для себя впервые, как и столь чувствительные зоны. А вот Мартын Степанович словно мастер управлял его телом, зная куда надавить и где прикоснуться так, что и оставалось только сдерживать рвущиеся наружу стоны, при том сладко выгибаясь. Умелыми и ловкими движениями надзиратель брал контроль над телом юнца, подчиняя его себе и заставляя желать больших прикосновений. Взгляд серо-зелёных глаз с упоением скользил от раскрасневшегося лица Александра на его идеальные изгибы тела, наслаждаясь таким развратным видом обычно дерзкого и самоуверенного ученика. И хоть тот уже скоро переступит через порог совершеннолетия, казалось что лицеист абсолютно не знал что такое удовольствие, кроме как в ублажении собственной рукой. — Ты никогда не трогал их, верно? — Подал голос надзиратель, с ухмылкой нежно ущипывая юного поэта за ареолу и слыша стон подобный музыке для ушей. — Н-нет... — — Почему же? Вы даже не представляете сколько возможностей упускаете не пользуясь данным вам преимуществом. — — Я.. Не знал как...и что это может так подействовать... — Тихий смешок слетает с губ Пилецкого, который возвращает зрительный контакт с мальчиком. — И это вы ещё потешались о моей девственности, когда сами не имеете простых знаний о теле человека? — — Я не.. М! — Новый неожиданный щипок заставляет юношу слегка прогнуться, плотно сжав губы, дабы не испустить заветный стон. — Значит я покажу вам на что способно человеческое тело. — Блюститель порядка подаётся вперёд, припадая губами к чувствительному соску и нежно целуя его, а после проводя горячим влажным языком, что заставляет Александра неожиданно охнуть и смущённо прикусить нижнюю губу. Его руки теперь покоились на плечах Пилецкого, который продолжал сводить мальчишку с ума одним только своим обычно острым как лезвие языком, который сейчас доводил юнца до звёзд перед глазами. Одна рука надзирателя легла на всё ещё скрытую под школьными брюками эрекцию Пушкина, нежно её сжимая и поглаживая, благодаря чему помещение наполнилось новой волной стонов-полувздохов. Услышав сию прекрасную мелодию Мартын Степанович отстранился от груди юноши, поднимая на того насмешливый взгляд. — Вам стоит быть тише Александр, конечно если вы не хотите что бы нас услышали и поймали за столь неприличным деянием. — И не дав лицеисту ответить Пилецкий накрывает его губы своими, утягивая в страстный поцелуй, при этом не прекращая стимулировать его паховую область. Язык надзирателя беспрепятственно проник в рот ученика, нагло там хозяйничая, что заставило Александра тихо вздрогнуть, по телу пошли мурашки от столь приятного действа. И хоть Пушкин и был дамским угодником и в свои 17 лет уже не раз целовался, но именно сейчас он будто никогда этого не делал. Его умения были ничтожны по сравнению с Пилецким. А ощущение чужой власти сводило парня с ума, он уже готов был кончить только от такой стимуляции. Но словно предугадав приближение столь прекрасного оргазма Мартын Степанович отстранился и начал расстёгивать форменные штаны юноши, стягивая их вниз вместе с нижним бельём. Ещё немного повозившись и удаётся полностью от них избавиться, как и от мешавшейся обуви. Теперь Александр сидел на бёдрах надзирателя абсолютно нагой, что естественно его сильно смутило, потому как Пилецкий был скрыт под слоями одежды и кажется даже не собирался пока раздеваться. Теперь прохладный воздух коснулся всей открытой кожи Пушкина, посылая дрожь по телу. Ощущение грубой ткани под собой так же вызывали двойственные эмоции. Так же взгляд цепляла не маленьких размеров выпирающая паховая область мужчины, но одежда не давала узреть что же под ней скрывалось, а потому лицеист не смотря на смущение собрал всю оставшуюся храбрость и решился на просьбу, подняв взгляд в очи напротив. — Могу я... — Слова тут же где то потерялись, и не понятно из за чего, то ли волнение так сказалось, то ли смущение, залившее всё лицо парня когда он аккуратно поднёс руки к пуговицам сюртюка надзирателя. Но Мартын Степанович понял задумку юноши, а потому лишь улыбнулся и кивнул. — Как вам угодно. — Снова этот низкий, пробирающий до глубины души голос, что сейчас звучал особенно сексуально. Пушкин не медля начал расстёгивать сюртук надзирателя. Пуговицы покидали петлицы одна за другой. Под пристальным взглядом серо-зелёных глаз это делать было ещё сложнее, а потому руки лицеиста слегка дрожали от волнения, но он старался этого не показывать. Когда элемент одежды наконец был полностью расстёгнут Пилецкий помог снять его с себя, сразу за ним последовала и белоснежная рубашка, под которой так долго скрывалось желанное тело. Александр и представить не мог насколько красив объект его воздыхания. Помимо того что у надзирателя было и без того стройное тело, в некоторых местах оно ещё и было рельефным. Так например на животе проступали очертания пресса, не столь заметные, но всё же они есть. Руки мужчины так же отличались тем что не были столь тонкими как казались. Вероятно Урбанович ещё в детстве хорошо занимался спортом, что обеспечило в будущем ему хорошую фигуру, которую не требовалось поддерживать постоянными тренировками. Юноша невольно засмотрелся на тело, которое только и мог что представлять в своих грязных фантазиях, а потому рука что так неожиданно оказалась на его крайней плоти заставила вздрогнуть, отвлекаясь от наглого рассматривания чужого тела. — Нравится? — С довольной ухмылкой вопрошает надзиратель, так приятно оглаживая достоинство Александра, проходясь большим пальцем по чувствительной головке и вновь пару ласковых скольжений вверх-вниз. — Д-даа... — Почти скулящим тоном выдыхает лицеист, возвращая руки на крепкие мужские плечи, которые теперь не скрывали слои одежды и можно было легко ощутить каждую мышцу. Второй рукой Мартын тянется в карман своих брюк и достаёт оттуда небольшой пузырёк, в котором очевидно находится масло. И судя по небольшой этикетке оно с ароматом каких то трав или цветов? Но это Пушкин так и не узнал пока Пилецкий не откупорил крышку, наливая его на свои пальцы и хорошенько их смазывая. Тут же в ноздри ударил приятный аромат масла со смесью амбры и мускуса. — Вы всегда его носите с собой? — Прозвучал в какой-то степени удивлённый и насмешливый голос лицеиста который не ожидал увидеть сей пузырёк в брюках надзирателя. Тем более средь разгара рабочего дня. — Только когда рядом такие дерзкие поэты как вы. — Ответ заставил немедленно окрасить лицо юноши в ещё более красный от смущения цвет. Он и в правду всегда носит с собой это масло когда Пушкин рядом? Раздумия прервались когда к колечку мышц прижался первый палец, заставив Александра от неожиданности податься вперёд, словно избегая контакта. — Не дёргайтесь Пушкин. И постарайтесь расслабиться, я не собираюсь причинять вам вред. — На сколько то было возможно лицеист успокоил себя и постарался расслабиться, уже не пытаясь повторно избегать чужих прикосновений. Первый палец вошёл без особого труда, легко скользя внутри взад-вперёд. Следом медленно вошёл второй, растягивая уже чуть больнее, от чего юноша напрягся, ещё больше затрудняя проникновение. И оно понятно почему, он впервые испытывал такую непривычную наполненность и тело словно автоматически желало избавиться от инородного предмета. — Александр, посмотрите на меня. — Мягко приказал Пилецкий, безотрывно смотря на лицо ученика. С трудом подняв смущённый взгляд на надзирателя, Пушкин едва ли заставил себя не отводить его. — Если будет очень больно, я перестану. Постарайтесь не напрягаться, этим вы затрудняете мне вас подготовить к большему. Отвлекайтесь на что либо другое. — Так как тело юнца почти касалось тела мужчины, то Мартыну не составило особо труда дотянуться до ключиц лицеиста и начать их нежно целовать. Так он надеялся отвлечь парня от ощущений в заднице и сосредоточиться на чём то более приятном. И это сработало, позабыв о пальцах в заднем проходе Александр сконцентрировался на нежных поцелуях, тая от получаемого удовольствия. Не теряя времени Урбанович возобновил проникновение и наконец оба пальца вошли почти до упора. Поступательными движениями, то вперёд-назад, то словно ножницами раскрывая пальцы изнутри, он медленно но верно растягивал Пушкина, наслаждаясь его тихим рваным дыханием. При том мужчина ни на секунду не отрывался от ключиц юноши, нежно и трепетно выцеловывая каждый их сантиметр, отвлекая его от непрекращающихся скольжений пальцев в заднем проходе. Левая рука надзирателя покоилась на талии парня, оглаживая её изгибы. Очень аккуратно Мартын Степанович добавил третий палец, на что послышался приглушённый стон Александра, явно почувствовавшего боль. На это Пилецкий остановил движения и начал уже несильно покусывать нежную кожу лицеиста, после словно извиняясь он проводил по укусам влажным языком. Это так же сработало как отвлечение от основной боли, благодаря чему надзиратель начал очень медленно и нежно проникать тремя пальцами внутрь. Через пару минут стараний и в какой то степени мучений ему удалось ввести пальцы до упора и наконец начать ими плавно двигать туда и обратно. В скором времени это начало приносить некое удовольствие Пушкину, а боль уже почти полностью прошла, оставляя место накатившему блаженству. Когда удалось наконец хорошо растянуть тугую дырочку Мартын начал ускоряться и вводить пальцы глубже. Те, с характерным тихим хлюпаньем стали входить всё быстрее, пока случайно не задели чувствительный узелок внутри, заставив Александра выгнуться до звёзд перед глазами, сильнее впиваясь руками в плечи надзирателя и сжимая их с такой силой, словно пытаясь оставить синяки. — Мхм..! ~ Прорезавший тишину кабинета стон, ставший усладой для ушей надзирателя отозвался новой вспышкой жара в тесных брюках. Он и сам сдерживался из последних сил. Вид этого дерзкого юноши, что сейчас подобно последней эскортнице извивался на его коленях, выгибаясь от каждого толчка чужих пальцев в тугом колечке мышц, сводил с ума. Вся его смелость и остатки характера испарились, оставив место жгучему жару внизу живота и изнывающему в томлении разрядки достоинству. — Ч-что это...? — Промолвил лицеист тяжело дыша после того как пальцы Пилецкого попали в комок нервов. Новые ощущения пронзили его тело яркой молнией, заставив тело трепещать от удовольствия и желать повторных прикосновений. — Это простата Александр. Она есть только у представителей мужского пола и большинство кому доводилось ощущать массаж этого места отзывался положительно. Это связано с тем что в области простаты находится большое количество нервных окончаний, благодаря чему вы и чувствуете столь яркий спектр приятных ощущений. Малейшее прикосновение к этому комку нервов доставляет невероятное блаженство. Я так понимаю это место так же ранее не стимулировалось вами? — Неловкий кивок последовавший ответом на вопрос заставил Урбановича тихо хмыкнуть и вновь надавить на чувствительную точку внутри юноши, выбивая новый стон и дрожь. Руки Пушкина сильнее впиваются в крепкие плечи пред собой, едва ли не оставляя там синяки. — Тише, нас могут услышать. — Губы надзирателя находят губы Александра и захватывают их в новом полным страсти поцелуе, заглушившем последующий стон юноши. Почти болезненное возбуждение уже грозилось порвать рабочие брюки от неудовлетворённости, а потому Пилецкий с вымученным стоном потянулся свободной рукой к ремню, столь ненужному препятствию в данный момент, но дрожащий голос юнца отвлёк его от сего действия. — Позвольте мне... — — Дерзайте. — Рука надзирателя вернулась на тонкую мальчишескую талию, продолжая её нежно поглаживать. Пальца в заднем проходе неспеша двигались в устойчивом ритме, что слегка мешало парню сконцентрироваться на занятии. Дрожащими руками он расстегнул ремень, а следом и пуговицу с молнией, под которыми сквозь тонкую ткань нижнего белья уже очёрчивались контуры чужого возбуждения. Приподняв бёдра Мартын Степанович сем действием облегчил Пушкину задачу, который смог приспустить брюки вместе с оставшейся одеждой скрывающей достоинство. Когда же освободившийся орган с глухим шлепком ударил по оголённому торсу Пилецкого, послышался его тихий сдержанный выдох, полный облегчения. Юноша же невольно засмотрелся. Представший вид члена завораживал. Налитый кровью, с выступающими венками, аккуратной розовой головкой с которой медленно капал эякулят... — Прикоснись к нему. — Своеобразный приказ, который лицеист незамедлительно решил привести в исполнение, осторожно касаясь рукой крайней плоти, словно он касался тонкого стекла что в миг лопнет только от прикосновения. — Не стоит бояться, он ничем не отличается от вашего. — Александр смелее, а точнее твёрже взялся за основание органа, стараясь максимально повторять то, что он делал и со своим достоинством, однако нельзя не признать что у Пилецкого он больше, как в длину, так и в ширину, что было совсем не привычно, а в голове так и возникал вопрос: "влезет ли это в меня?...". Не став гадать и испытывать терпение возбуждённого мужчины, юноша начал плавно двигать рукой вверх-вниз, на что слышались тихие блаженные стоны. — Да, вот так... Можешь чуть быстрее... — Закинув голову он вместе с нахлынувшим удовольствием ускорил движения пальцев, проникая по самые костяшки, что заставляло Пушкина прикусывать кулак свободной руки что бы сдерживать нескончаемый поток стонов. Наслаждение едва ли позволяло лицеисту продолжать ласкать чужое достоинство, пальцы словно специально задевали простату, заставляя парня выгибаться и извиваться подобно змее на бёдрах надзирателя. И даже так у него получалось в устойчивом ритме ублажать Мартына Степановича, который с запрокинутой головой тихо постанывал. Вид такого раскрепощённого блюстителя порядка возбуждал только сильнее, подначивая Александра ускорять движения своей руки, доставляя ещё большее удовольствия. — Достаточно.. — Промолвил мужчина возвращая томный взгляд на ученика и аккуратно вытаскивая из подготовленной дырочки пальцы. Тут же приятное и уже привычное чувство наполненности пропало, оставляя за собой опустошённость. Не успел Пушкин и возразить как его подхватили и положили на спину вдоль дивана, а нависший сверху Пилецкий лишь улыбнулся. Вот теперь страх по настоящему сковал тело юноши. Неизвестность, пугающая и недоступная загнала его в угол, о чём свидетельствовали расширенные зрачки и слегка подрагивающие кончики пальцев. — Не бойтесь Александр. Если будет больно, я остановлюсь. Если вы откажетесь, я не стану настаивать продолжать. — Лицеист кивнул, хоть и понимал что отказываться не собирается. То ли боясь показаться трусом и слабаком, то ли сильное желание разрядки не давало нормалньо мыслить. Небольшой пузырёк с приятнопахнущим маслом вновь оказался в ловких руках надзирателя, что откупорив крышечку обильно смазал им стоящий колом член, явно не жалея количества. За всем действом Пушкин смотрел на отрывая глаз, словно боясь что то упустить. Заметив это, Мартын Степанович тихо усмехнулся, убирая баночку в сторону и окончательно избавляясь от одежды, представая полностью нагим перед Александром, что с неким восхищением смотрел на открывшийся ему вид. В реальности всё было куда лучше чем в его представлении. Но раздумия прервал в какой то мере ласковый, по большей части возбуждённый голос Пилецкого. — Раздвинь ноги. — Стоило юноше выполнить просьбу, как к тугому колечку мышц прижалась тёплая головка. Надзиратель с трудом сдерживал порыв, обычно он брал то что ему нужно без всяких нежностей, но осознание того что перед ним девственный подросток остудило этот пыл. — Теперь расслабься. Я буду нежен. — Медленно, сантиметр за сантиметром плоть погружалась в горячее и тугое нутро, заставляя мужчину тяжело дышать. — Как.. Туго... Мм... — Стоило только головке чужого достоинства скользнуть внутрь, как Пушкин задышал тяжелее. Это было явно больше трёх пальцев, что до этого растягивали его. Больше и больнее. Сжав руками обивку дивана под собой Александр стиснул зубы, пытаясь расслабиться. Заметив явное напряжение Пилецкий склонился к лицу юноши, нежно целуя его в губы. — Тише, отвлекись... — Лицеист целует в ответ, пытаясь отвлечься от возникнувшей боли, а Мартын Степанович продолжал медленно, очень медленно и аккуратно проникать дальше. Охватившее достоинство тугие стенки едва ли не заставляли сорваться. Слишком уж приятно было внутри мальчишки. Но надзиратель не допускал этой мысли, пока что. Войдя до упора Пилецкий замер, давая младшему привыкнуть к заполненности и размеру. Тот с возникнувшей болью прикусил Мартына за нижнюю губу, вырывая из него тихое шипение. Дождавшись слабого кивка мужчина начал плавно двигаться, медленно и аккуратно, боясь поранить. Поначалу изнутри всё горело от непривычной растяжки, с каждым толчком тело пронизывала неприятная боль, словно молния. Но через несколько минут устоявшегося темпа она начала стихать, оставляя место непонятному, но приятному чувству, тянущему низ живота. Чувствуя что постепенно Александр начал расслабляться, а после и вовсе тихо постанывать Пилецкий ускорился, отстранившись от припухших от поцелуя губ. Толчки стали более жёсткими, рваными, стоны громче и блаженнее. Лицеист чувствовал как наполненность с каждым толчком стала приносить должное удовольствие, нарастающий в паху жар сводил с ума от желания прикоснуться к ноющему от неразрадки члену, но стоило Пушкину только потянутся к нему рукой, как её тут же перехватили. — Не смей. — Прорычал надзиратель убираю руку юноши вбок, при том не прекращая ни на секунду неустанных быстрых движений. Оба уже взмокли, по вискам катились тонкие струйки пота, но это лишь распыляло их соитие. Грубые руки впились в бёдра парня, неожиданно слегка их приподнимая и держа так, продолжая толкаться теперь уже под другим, более глубоким углом. Благодаря другой позе член стал достигать того чувствительного комка нервов внутри Александра, что заставило его едва ли не кричать от нахлынувшего удовольствия. Каждое движение сопровождалось тихим, почти умоляющим скуляжём и стонами. Пушкин словно в бреду что-то шептал, молил, то и дело сжимая обивку дивана под собой. Из глаз покатились слёзы наслаждения. Настолько сильным был напор, что юнец не мог никак их сдержать. Блаженство струями лилось по его телу, посылая вспышку услады в член, что испачкал своей природной смазкой весь живот юноши. Тесность тела ученика сводило Мартына Степановича с ума. Каждым толчком он чувствовал его неумолимый жар, погружаясь в него вновь и вновь с небывалым удовольствием. Чувствуя приближение разрядки Пилецкий наклонился к Пушкину, вновь целуя его и без того пухлые губы, для равновесия поставив руку с правой стороны от кудрявой головы. Найдя опору, руки лицеиста оказались на спине надзирателя, царапая её короткими ногтями в порывах удовольствия. Первым в экстазе выгибается Александр, с протяжным мычанием в губы мужчины и ещё более сильным хватом на спине. Всё его тело пронзает такое наслаждение, о котором он только мечтать мог. Член испускает несколько белесных струй, пачкая собственный живот и грудь. Спустя пару толчков сладкое наслаждение окутывает и самого Мартына Степановича, что с блаженным рыком и яростным движением вперёд изливается внутрь Пушкина. Каждый его нерв горит от полученного удовольствия, мышцы живота продолжают привычно сокращаться пока он наконец не выходит из податливого тела, тяжело дыша. Выдохшийся и обессиленный Саша так и продолжает лежать, с полуприкрытыми глазами и всё ещё пытаясь отдышаться. Желание Пилецкого так же лечь и отдыхать было невероятно высоким, но сейчас это было крайне недоступной возможностью, так как пропажа надзирателя и ученика средь бела дня могла вызвать вопросы, особенно у его переживающих за судьбу Пушкина друзей. А потому втсав, мужчина начал одеваться, за чем безотрывно наблюдал всё так же нагой Александр, абсолютно не стесняясь своей наглости. — Пушкин, вам следовало бы одеться. Ваши друзья и в том числе преподавательский состав будет удивлён пропажей ученика. — — Ну.. Вы же сможете что нибудь сказать? — — Я скажу что проводил с вами воспитательную беседу, но это не значит что вы можете находиться здесь весь оставшийся день. — Строгий взгляд из под очей не оставлял места для возражений. Кивнув, лицеист получил в свою сторону одобряющую улыбку. Пока юноша всё приходил в себя, Мартын Степанович взял вежливо смоченную в тёплой воде чистую тряпку и аккуратно вытер живот парня, так же аккуратно вытерев его изнутри. Такое проявление заботы для Александра было сродню появлению пришельцев. Кто бы мог подумать что вечно строгий и непреклонный надзиратель по учебной и нравственной части мог так заботиться как вотвремя самого процесса соития, так и после? Просто сказка. И именно поэтому глупая улыбка растянула губы лицеиста, что наблюдал за этой своеобразной заботой. Поняв что Пушкин всё ещё не в состоянии нормально мыслить и делать что либо, Пилецкий так же позаботился об этом, одевая его словно маленького мальчика. Но он прекрасно понимал состояние юнца и не собирался требовать от него чего либо. Закончив с одеждой надзиратель так же отошёл к шкафу в своём кабинете, возвращаясь с небольшой баночкой в руке. Внутри была консистенция белого цвета, словно крем. — Возьмите. Это от воспалений. Советую мазать утром и вечером чтобы избежать болезненных ощущений на уроках. А они будут. — Лицеист вежливо принимает баночку из чужих рук и кладёт её в карман. Этот вежливый жест так же заставляет его улыбнуться. — Спасибо. — — Не за что. А теперь идите. А, и вот, держите. — В руках Александра оказывается его красный блокнот, благодаря которому он и оказался здесь. Его парень так же убирает, прежде чем направиться ко двери на выход. Но не покинув кабинет Пушкин оборачивается, видя что Мартын Степанович с привычно ровной осанкой стоит и смотрит вслед лицеисту, сложив руки за спиной. — А... Наша встреча повторится?... — С толикой надежды в голосе спросил юноша, почему то краснея и уже жалея о своём вопросе, особенно под насмешливым взглядом из под очей. — Посмотрим Александр. Идите. — — До свидания. — С бешено бьющимся сердцем Александр скрылся в коридорах лицея.