Light my fire

      — Джеймс Флимонт Поттер, ты сделал что?! — раздался с кухни громкий голос Юфимии, едва их филин принес свежий номер «Пророка». — А ну немедленно иди сюда!       Джеймс подскочил на кровати так резко, будто под ней разорвалась петарда. План был идеальный: скатиться с постели и уже на ходу придумать правдоподобную ложь. Но реальность распорядилась иначе. Вместо этого он с размаху врезался лбом прямо в стену. Искры из глаз смешались с глухой пульсирующей болью.       Джеймс уже совсем забыл, что вернувшись вчера из поместья Альфарда, он, стараясь не разбудить Лили, чтобы та не стала задавать вопросы касательно ссадин на лице и подозрительного следа вокруг лодыжки, лёг к стене, надеясь проснуться с первыми лучами солнца.       Те должны были просочиться прямо в окно рядом с кроватью, ласково разбудив его, и тогда у него будет целых десять минут, чтобы добежать до ванной и замазать всё это безобразие.       Но, разумеется, Джеймс проспал.       А теперь Лили, которая сначала подскочила от ужаса — он ведь сам чуть не отправил себя в Мунго с сотрясением, — смотрела на него не менее грозно, чем разгневанная Юфимия. А как он уже убедился, в гневе они были одинаково страшны.       И не успел Джеймс и глазом моргнуть, как одеяло, за которое он в панике вцепился, вылетело из его рук.       — Мне кажется, тебе есть что мне рассказать, — Лили ещё раз дёрнула на себя край одеяла с такой решимостью, что спорить уже было бесполезно. Её зелёные глаза, обычно мягкие и тёплые, сейчас напоминали два куска авантюрина — такие же твёрдые и непроницаемые. И в них читалось: «Я. Жду. Объяснений».       Мозг Джеймса принялся лихорадочно просчитывать варианты. Но если Юфимия каким-то чудом уже узнала о вчерашнем, значит, и Лили узнает обо всем через пять минут. Получается, особо увиливать больше смысла не было.       — Ну… — он глуповато хихикнул, потому что хохот — это последний рубеж обороны гриффиндорца. — Мы попали в небольшую передрягу. Ну, такую, знаешь… средненькую. Но всё закончилось хорошо!       Лили прижала ладонь ко рту, и её глаза стали огромными.       — Хорошо? Джеймс, ты видел своё лицо? Мерлин, тебе срочно нужно в Мунго!       Она дёрнулась, намереваясь вскочить с кровати и, очевидно, силой отправить его в больницу, но Джеймс, несмотря на боль в рёбрах, успел схватить её за запястье.       — Да брось, Лилс, — с жаром затараторил он. — Что такое пара царапин? Ну… Я пару раз упал. Один раз – со второго этажа. И, честно говоря, не по своей воле. Оно само собой так вышло.       Зелёные глаза расширились до размеров блюдец — ещё немного, и они бы, кажется, заняли пол-лица. Пока Лили не успела закричать на весь дом, Джеймс быстро притянул её к себе, уткнувшись носом в мягкую ткань пижамной майки, пахнущей лавандой и мятой.       — Но я же жив, видишь? — пробормотал он в ей грудь, стараясь звучать как можно более убедительно. — Просто было немного больно. Давай без Мунго? Умоляю.       — А если у тебя сотрясение? Или закрытый перелом? Или разрыв связок? — Лили попыталась придать голосу ледяную строгость, но Джеймс заметил, как обиженно сдвинулись её брови над переносицей. — Я как будущий целитель на такое закрыть глаза не могу! Как и на то, что ты вчера мне соврал! — добавила она тише, но от этого не менее пронзительно. — Я думала, мы решили всегда говорить друг другу правду…       — Ну, я не совсем соврал. Просто умолчал о некоторых деталях…       — Джеймс Поттер! — воскликнула Лили и начала осторожно, но твёрдо отпихивать его от себя.       Так и знал, что не надо было Сириуса слушать…       — Просто… понимаешь, мы очень торопились, — виновато поднял глаза Джеймс, мягко усаживая её обратно на кровать. — Бродяга был ужасно взвинчен. Ты же знаешь, когда он такой, с ним бесполезно спорить. Он узнал, что Марсо должны были заклеймить прямо на зимнем приёме у Малфоев. И мы, как истинные гриффиндорцы, не могли этого допустить.       Укоризна мгновенно исчезла из глаз Лили, сменившись ледяным шоком.       — Годрик… — выдохнула она слабым голосом. — Джеймс, вы вчера сражались с самим…       — Ой, да брось. Видела бы ты эту рожу, — Джеймс скривился с театральным отвращением. — Он уродец похуже тех, что Слизнорт консервирует для своих зелий.       Лили судорожно сглотнула, всё ещё не веря, в то, что только что услышала.       — Но вы успели? — спросила она почти шёпотом. — С Лией… ничего не сделали? Она… она не стала одной из… них?       — Конечно нет! — Джеймс гордо расправил плечи, которые тут же неприятно заныли. — Они с Сириусом уже давно у него дома. Правда, нас всех немного потрепало… Но поверь, Пожирателям досталось не меньше… — он обвел царапины на лице и руках. — Вот это, например, оставил Долохов. Но зато мы с Марсо отправили его проводить остаток вечера под обрушенным потолком… Ты бы видела, как ловко мы с ним управились!       И, разгорячившись и совсем забыв об осторожности, он резко откинул одеяло, ткнув пальцем на багровый след от кнута вокруг лодыжки:       — А это подарочек от кузины Бродяги. Честно, я раньше думал, что такие мегеры бывают только в страшных сказках про ведьм, которые едят детей. В любом случае, Сириус её немного подпалил, так что мы квиты!       Джеймс облизал пересохшие губы и только тогда поднял взгляд на Лили. Она сидела, прижав ладонь к лицу, и в её глазах не было ни капли восторга. Только выстуженная добела тревога.       — Годрик, Джеймс… — выдохнула она.       Ах, точно. Он опять забыл: такими деталями не стоит делиться со своей девушкой.       И не потому, что Лили трусиха. А потому, что она за него переживает так, как не переживает никто на свете. Ведь для неё он просто Джеймс — тот самый мальчик, который воровал у неё печенье на втором курсе и который сейчас сидит перед ней с разбитым лицом и сияющими, как у идиота, глазами.       И пусть Джеймсу было приятно, что кто-то за него так переживает, в целом, если бы Марсо ещё раз похитили и они бы ещё раз её спасли, это было бы… очень заманчиво. Но хотя бы в этот раз он не потеряет очки и не предстанет перед фотографом с перепачканным пылью лицом и в рваной одежде.       Годрик, он ведь еще даже не закончил школу, а уже попал в «Пророк»…       И, откровенно говоря, Джеймс уже начал сомневаться, что лучше — оказаться на первой полосе за героическое спасение человека из цепких лап Волдеморта и его прихвостней или за выигранный кубок Чемпионата мира по квиддичу.       Если вся работа аврором была такой же веселой, то, пожалуй, и на страшилки Алисы про зубрежку и бесконечные тренировки можно не обращать внимания.       А царапины и синяки? Подумаешь. За годы исследования замка с Мародёрами у него было куда больше травм и куда больше шансов свернуть себе шею. Главное, что читатели будут ахать, девушки — завидовать Лили, а парни — мечтать пожать ему руку…       Правда, от предложения снова упасть со второго этажа сквозь дыру в потолке прямо на мраморный пол Джеймс бы благоразумно отказался. Одного раза достаточно, спасибо.       Отчасти ему было даже немного грустно, что с ними вчера не было Римуса. Конечно, Рем меньше всего походил на человека, способного сражаться или лезть в самое пекло, но то, что они вчера провернули, было по-настоящему мародёрским поступком. А Мародёры всегда должны держаться вместе.       Но и сражаться вдвоем с Сириусом было потрясающе. Джеймс чувствовал каждый вздох Бродяги за своей спиной, каждое его движение, каждое проклятие, которое срывалось с его губ. Это было чем-то большим, чем просто сражение с Пожирателями. Ведь они были вместе. А чего можно бояться, когда рядом с тобой твой лучший друг?       Только вот пугать Лили всё равно не следовало.       — Зато будешь подружкам хвастаться, что встречаешься с главным претендентом на поступление в Аврорат, — Джеймс мягко заправил выбившуюся рыжую прядь ей за ухо, озорно улыбнувшись. — Или как минимум – с гордостью всего Гриффиндора. Или ты думаешь, что Годрик мной не гордился бы?       Лили тихонько усмехнулась, покачав головой.       — Гордился бы, конечно. Это меня и пугает.       Ну вот, уже лучше…       Утро поскорее нужно было сделать добрым. Иначе, когда они спустятся вниз, Лили может и не захотеть защищать его от разгневанной Юфимии. Да и к тому же с растрёпанными после сна волосами и россыпью веснушек на плечах, которые он про себя называл «своими личными создведями», мисс Эванс выглядела ну слишком привлекательно.       Поддавшись вперёд, Джеймс наклонил голову и мягко коснулся её припухших после сна губ. На язык попал приятный холодок мятной пасты.       — Тебе нечего бояться, — прошептал он, отстранившись лишь на дюйм. — Со мной ничего особо не случилось. А если и случится, ты меня подлечишь. Или забыла, что ты обещала мне это на нашем первом свидании?       — Дурак, — вздохнула Лили тем особенным вздохом, который означал «ты невыносим, но я тебя люблю», и начала вставать с кровати, поправляя сбившуюся пижаму.       — Стой. А ты куда? — сразу всполошился Джеймс. — Нам совсем не нужно торопиться…       — За заживляющей мазью, — Лили скрестила руки на груди. — Потому что с тобой уже кое-что случилось. И даже не смей спорить.       — Но она щипать будет…       — Джеймс, это может вытерпеть даже первокурсник, — отрезала Лили, и на её лице отразилось искреннее изумление: как тот, кто полез в драку с Пожирателями, может бояться обычной мази?       Джеймс, извернувшись змеёй, переместился на край кровати, свесил вниз здоровую ногу и уцепился пальцами за край её майки.       — Мне и твоего поцелуя хватит, — состроил он ей глазки. — Или ещё кое-какой физической активности. Знаешь, целители всегда рекомендуют пациентам заниматься… ну… приятной реабилитацией. А не просто лежать и чахнуть.       Лили вдруг склонилась так низко, что кончики её рыжих волос защекотали ему щёки. Джеймс уже приготовился к тому, что предложение принято, но получил только лёгкий щелбан по лбу.       Щёлк.       — С твоей лодыжкой тебе ближайшие двадцать четыре часа не полагается никакой физической активности, — отчеканила Лили голосом, не терпящим возражений. — И никаких «но», мистер Поттер. Сейчас я иду за мазью, и ты меня больше не отвлекаешь. Иначе я и правда рассержусь.       Она сделала шаг назад, и пижамная майка выскользнула из его пальцев. Но уже у самой двери Лили обернулась, и её лицо смягчилось.       — Но так и быть, — добавила она уже ласково. — После… я тебя поцелую. А пока сиди смирно, и даже не думай куда-нибудь сбежать.       Ну что ж, такими темпами мы легко сократим двадцать четыре часа до пары…       Стоило её шагам отдалиться, как Джеймс покорно откинулся обратно на подушку, раскинув руки в стороны и глядя в потолок с блаженной, ничем не омрачённой улыбкой. Куда он вообще мог деться после такого обещания? Да и страшный зуд и пекло от травяных мазей можно ради Лили и перетерпеть.       И даже перспектива скорого завтрака и встречи лицом к лицу с ещё одной женщиной, которая в гневе была пострашнее Беллатрисы и безносого уродца вместе взятых, плавно переткла на второй план. День начался просто отлично.       Когда он, подлатанный и награждённый десятком поцелуев, слегка прихрамывая, спустился на первый этаж, Юфимия вылетела к нему навстречу раньше, чем он успел сделать третий шаг по коридору. И, судя по её раскрасневшемуся лицу, горящим глазам и поджатым губам, его выводы о том, что начало дня будет легким, были верхом глупости и самоуверенности.       — Джеймс, это что, правда?! — воскликнула она, размахивая газетой перед его носом. — Мерлин, скажи, что на этой фотографии не ты!       Джеймс вытянул шею, пытаясь разглядеть, что такое там напечатали на первой полосе. Но мир без очков, как обычно, напоминал смазанное акварельное пятно, в котором можно было разобрать только общие контуры. Вроде бы фасад поместья, какая-то вспышка и чья-то фигура, размахивающая палочкой… Может, это был он. А может, и Сириус.       — Ну, если фотография неудачная, тогда, конечно, на ней не я, — пошутил он, потирая затылок.       Юфимия шутку не оценила, прижав к газету к груди так, что та хрустнула.       — Ты не ранен? — её голос задрожал на верхних нотах. — Годрик, я прочитала эту статью Скитер… Это правда, что вы взорвали весь второй этаж в поместье Малфоев? Не ври мне, я всё вижу по твоим глазам!       Джеймс нахмурился и шагнул вперёд, протягивая руки, чтобы её успокоить.       — Ма, да не переживай ты, — с жаром закивал он, стараясь, чтобы голос звучал как можно более буднично, словно речь шла о разбитой чашке. — Не целый этаж, а только его часть. И со мной всё в порядке. Видишь? Жив, здоров, даже волосы на месте.       Лили, которая спустилась вслед за ним и замерла в дверях, посмотрела на него с таким укоризненным выражением, что он сразу понял: она сейчас скажет что-нибудь вроде «Джеймс, перестань врать своей матери». Но вместо этого Лили перевела взгляд на Юфимию и спросила очень мягко, почти вкрадчиво:       — Миссис Поттер, может быть, вам лучше присесть? Помните, вы вчера показывали мне, что у вас в теплице растёт ромашка и чабрец? Я могу заварить вам успокаивающий чай…       Юфимия моргнула, на мгновение отвлекшись от сына.       — Лили, дорогая, с этим мальчишкой не хватит никакого чая, — пробормотала она, потерев виски. — И я же просила называть меня просто Юфимия… «Миссис Поттер» звучит так официально. Я ещё не такая старая…       И тут её взгляд, острый и намётанный годами высматривания синяков под вечно взлохмаченной чёлкой, застыл на следах от заживляющей мази на щеке Джеймса. Потом на руках, на которые Лили наклеила небольшие самоклеящиеся повязки. А потом, и это было самое страшное, на уголке компресса из лечебных трав, который предательски выбился из-под ворота футболки, несмотря на все старания Джеймса заправить его поглубже.       Юфимия посмотрела на повязку. Потом на его лицо. Потом снова на повязку. Её глаза наполнились слезами.       — Моя крошка… — голос у неё сорвался. Она называла Джеймса так только в самые страшные моменты: когда он в пять лет упал с метлы и сломал руку, когда в двенадцать его клюнул в глаз филин Блэков, и когда на четвёртом курсе он вернулся из Хогвартса с проклятым ожогом на полспины. — Посмотри на своё прекрасное личико… Как вы вообще там оказались? Если ты запомнил, кто это сделал, мы немедленно пойдём в Министерство! Даже в сам Аврорат! Я к самому министру пойду, я… я… За что же ты так со мной?       Она всхлипнула и неуклюже вытерла глаза уголком передника.       Джеймс почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Он терпеть не мог, когда мама плакала. Это было хуже любого проклятия. Даже хуже проигранного матча в квиддич. Потому что против слёз у него не было ни одного заклинания — ни полезного, ни бесполезного.       — Ма, понимаешь, Марсо, девушка Бродяги, влипла в одну очень неприятную историю, — бросился оправдываться Джеймс. — И Сириусу нужна была помощь. Разве я мог ему отказать?       — Эта миловидная девочка? — Юфимия вытерла глаза уголком передника. — На фотографии она выглядела такой хрупкой…       — Видела бы ты, как она вчера сражалась… — начал было Джеймс, но быстро осекся, заметив, как Лили прижала палец к губам, велев ему молчать. — Если кратко: её папаша собирался отдать её Волдеморту. И если бы мы не пришли за ней, я даже не знаю, что бы сейчас с ней было.       В глазах Юфимии зажглись совсем недобрые огни, разом высушив все слезы.       — Её отец?! — воскликнула она. — Мерлин мне свидетель, что он за родитель такой?! Как можно собственную дочь… Бедная девочка… Джеймс, мы непременно должны послать им с Сириусом каких-нибудь гостинцев, и побольше лечебных мазей… — Вновь распалившись, она начала жестикулировать газетой, как дирижерской палочкой. — А потом мы пойдём прямо к министру магии! Чем они вообще там занимаются? Все полгода «Пророк» нахваливал этого Марсо, убеждая всех, какой он опытный политик и замечательный семьянин! А что в итоге? Нет, это просто так оставлять нельзя… Свою же дочь… Я готова лично наведаться к нему домой и объяснить, как нужно обращаться со своим ребенком!       Джеймс усмехнулся, прекрасно понимая, что в таком состоянии Юфимию ничто не остановит. Он мягко приобнял её за плечи и повёл в сторону кухни, откуда доносился изумительный аромат бекона и свежей выпечки.       — Мам, давай сначала позавтракаем, а потом решим, чей дом штурмовать, — протянул он, принюхиваясь. — На голодный желудок, знаешь ли, великие планы не строят.       Он довёл Юфимию до стула, заклинанием приманив парочку подушек из гостиной ей под спину и заодно заприметив на плите зажаристую яичницу — золотистую, с хрустящими краями, которая выглядела так, будто была создана специально для него. Только сейчас Джеймс осознал, какой зверский аппетит вызывают такие физические нагрузки посреди ночи.       Интересно, кто накормит Бродягу и Марсо? Сами-то они, наверное, весь дом спалят, если хоть подойдут к плите…       Бережно усадив продолжавшую причитать маму на стул, он положил им с Лили на тарелки завтрак поистине исполнительских размеров и принялся за еду с таким энтузиазмом, будто не ел неделю.       — Что, проголодался? — Флимонт, до этого невозмутимо попивавший кофе, пряча лицо за газетой, отгнул её край и изогнул бровь. — Считай, что это твой последний завтрак. После того, как мы заплатим Малфоям за все люстры, мраморные статуи и картины, семья Поттеров точно разорится.       — Ты ведь шутишь, да? — спросил Джеймс с набитым ртом, вытаращив глаза. — Не будем мы им ничего платить!       Флимонт усмехнулся, отложил газету и сделал новый глоток кофе.       — Не поверишь, я собирался ответить им то же самое, напиши они нам. Но после статьи Скитер такое вряд ли произойдёт. Знаешь, что она про них написала?       Джеймс разом проглотил ломтик бекона и спросил с нешуточным любопытством:       — А что она написала?       Флимонт с загадочной полуулыбкой подвинул к нему свой «Ежедневный пророк». Джеймс схватил газету, поднёс к лицу — и ничего не увидел. Только расплывчатые пятна и размытые заголовки. Он поморщился, почесал переносицу и осторожно спросил у Юфимии:       — Ма, а у нас не осталось моих запасных очков? Прошлые вчера разбились.       Лили, которая молча пила зеленый чай, поставила чашку на блюдце и предложила:       — Я могу наложить на них укрепляющие чары. Тогда они не будут так легко биться. Или… — она замялась на секунду, — можем купить тебе линзы.       — Линзы? А что это?       — Маггловское изобретение, — с ноткой гордости ответила Лили. — Такой маленький мягкий кусочек пластика, который нужно вставить в глаз. Работает как очки.       Джеймс переваривал эту информацию около секунды. А потом его лицо приняло выражение человека, которому только что предложили съесть живого слизня.       — Прямо в глаз? — переспросил он с сомнением. — Жуть какая… Наверное, их придумал тот, кто решил, что резать других людей и болты им в кости вкручивать – это лечение. Знаешь, Лилс, у вас там, в маггловском мире, конечно, интересно, но иногда вы пугаете меня до чёртиков.       — Маггловские способы лечения тоже спасают много жизней, — терпеливо ответила Лили, постучав ногтем по краю чашки. — Они просто… другие.       — Нет уж, Лилс, прости, но я останусь в очках, — Джеймс откинулся на спинку стула и подмигнул ей. — В них я выгляжу умнее. А девушкам же нравятся умные парни, правда?       Лили слегка порозовела и принялась намазывать тост джемом, пробормотав себе под нос:       — Жаль только, что в голову тебе обычно приходят безрассудные и самоубийственные затеи… И очки тут не помогут.       Но что именно она сказала, Джеймс уже не разобрал, потому что в кухню вернулась Юфимия, неся в руках футляр от очков. Поставив его перед ним, она тяжело вздохнула и открыла футляр.       — Уже двадцать седьмая пара, — внутри на бархатной подушечке лежали новые очки — точно такие же, как и прошлая пара: с немного старомодной круглой оправой. — У нас их осталось всего пять.       — Но почему вы просто не починили предыдущие? — удивленно приподняла бровь Лили. — Это ведь проще, чем покупать новые.       — Потому что кое-кто их каждые каникулы не просто разбивал, а где-то терял, — ответила она, глядя на сына. — На ярмарке, в соседском саду, под половицами на чердаке… Один раз мы нашли их в совятне. Как они туда попали – загадка.       — Зато вам со мной не скучно, — лучезарно улыбнулся всем Джеймс и, нацепив очки, пододвинул к себе газету. — А теперь посмотрим, что там эта Скитер нацарапала…       В начале статьи были напечатаны две фотографии. На первой он, Сириус и Марсо замерли у входа в поместье, оглядываясь на обрушенный за ними холл. Бродяга смеялся, обнимая девушку за талию, а сам Джеймс пусть щурился без очков, как слепой крот, но все же выглядел достойно.       А сколько студентов после такого возьмет у меня автограф… Красота.       На втором же снимке была запечатлена Нарцисса Малфой, восседающая в гостиной своего разрушенного поместья с таким видом, будто она позировала для парадного портрета, а не давала интервью среди обломков лепнины и следов копоти на стенах.       Хмыкнув, Джеймс бегло пробежал глазами по интервью, где Нарцисса утверждала, что причиной переполоха стал «несчастный случай с фейерверком, завезённым с континента», а никак не подозрительные волшебники, нанятые исключительно для охраны и поддержания порядка. Она даже добавила, что «семья Малфоев всегда славилась гостеприимством, и любые намёки на обратное являются клеветой и будут оспорены в судебном порядке».       Фейерверк, ну конечно. Нормальные «фейерверки» веселят людей, а не раскидываются Круцио и оглушающими направо и налево. Хотя если привязать Беллатрису к огромной петарде и запустить прямо в небо…       Поняв, что его лицо стало слишком кровожадным — всё-таки больная лодыжка и ноющее плечо были достаточно веским поводом для обиды, — Джеймс незаметно поправил очки и перешел к следующей части статьи, где Скитер тонко подметила, что обычно фейерверки не приносят с собой троих перепачканных пылью волшебников в порванных нарядах.       Джеймс невольно усмехнулся. Вот тут она попала в точку.       Однако если поначалу сравнение Сириуса с «вольным жеребцом, которого пленила коварная француженка и которую он в лучших традициях бульварных романов похитил, позвав в подмогу своего верного друга» ещё можно было воспринять с лёгкой иронией, то очень быстро всё восхваление их храбрости в статье закончилось.       — «Но такие ли они невинные жертвы?» — зачитал Джеймс вслух, повышая голос с каждым словом. — «Может быть, поместье Малфоев просто подверглось нападению вандалов?»       Лили подняла бровь, но промолчала. А Джеймс продолжил, чувствуя, что следующие строчки точно не пойдут на пользу его ранимому душевному равновесию:              «…И если от Сириуса Блэка можно было ожидать чего-то подобного — вспомнить только его прошлые выходки на подобных мероприятиях, после чего на них совершенно беспрецедентно перестали пускать прессу, — то вот о юном мистере Поттере такого определённо нельзя сказать. Или можно?       На первый взгляд, росший в благополучной семье известного волшебника и основателя компании „Простоблеск“ Флимонта Поттера, юный Джеймс может показаться душой компании и образцовым учеником своего факультета. Однако, как нам рассказал его однокурсник мистер Эйвери, на самом деле мистер Поттер — личность, не обладающая особым интеллектом, человек, не чтящий традиций, и крайне посредственный игрок в квиддич…»       Глаза Джеймса расширились до размера блюдец. Он отшвырнул газету так, что та пролетела через полкухни и шлёпнулась на пол.       — Посредственный игрок?! — взревел он, вскакивая со стула. — Нашли у кого спрашивать! Да Эйвери не отличит снитч от бладжера, даже если бладжер врежется ему в голову! Ещё бы у Нюнчика взяли интервью!       Лили бросила на него недовольный взгляд, но Джеймса было уже не остановить. Он заметался по кухне, размахивая руками.       — И это они напечатали в «Пророке»?! Эта Скитер – настоящая гадина! Ещё посмотрим, посмеет ли она такое обо мне написать, когда я стану аврором! Я ей такое интервью дам – она пожалеет, что вообще брала в руки перо!       Из рук Юфимии, которая начала убирать посуду со стола, выпала чашка. Она разбилась о каменный пол с тонким звоном, разлетевшись на осколки.       — Аврором? — едва слышно выдохнула она.       Черт. Черт, черт, черт. Он опять не уследил за своим языком.       На самом деле Джеймс ещё не придумал, как будет лучше сказать родителям о своих планах. Особенно маме. Он предполагал что-то торжественное, возможно, с заранее заготовленной проникновенной речью и её любимым вишневым тортом в качестве смягчающего обстоятельства. А не вот так — посреди разборок со Скитер и обвинений в вандализме.       Юфимия прижала руку к груди. Её лицо, ещё минуту назад раскрасневшееся от гнева, вдруг побледнело настолько, что Джеймс искренне испугался, что она сейчас просто упадет в обморок.       — И давно ты это решил?       — Да, — виновато кивнул Джеймс, глядя в пол. — В начале года.       — Так вот почему твои оценки вдруг стали лучше… — пробормотала Юфимия. — Я-то думала, это всё влияние нашей дорогой Лили…       Лили неловко заёрзала на стуле, теребя край свитера, надетого поверх пижамы.       — Я, конечно, немного помогла, — ответила она смущённо, — но Джеймс сам со всем теперь справляется. Он очень целеустремлённый и совсем не глупый.       — Совсем не глупый? — переспросила Юфимия с лёгкой горечью. — Джеймс, ты… Ты понимаешь, на что идёшь?       Джеймс открыл было рот, чтобы ответить что-то лёгкое, ляпнуть какую-нибудь шутку про то, что он «всё просчитал и Пожиратели ему не страшны», но Юфимия не дала ему даже начать. Она шагнула вперёд, и в этом шаге было столько материнской решимости, что Джеймс невольно отступил назад.       — А как же твоя квиддичная карьера? — её нижняя губа задрожала. — Кубок мира? Ты ведь всю жизнь об этом мечтал. Ты говорил об этом с пяти лет, Джеймс! «Я буду лучшим ловцом в истории!» – это твои слова!       Джеймс повернулся к ней. Он хотел сказать что-то лёгкое, отшутиться, как всегда. Но потом посмотрел на Лили — на её рыжие волосы, на зелёные глаза, которые смотрели на него с такой любовью и безоговорочной поддержкой, что у него перехватило дыхание. И слова пришли сами собой.       — Я хочу защитить Лили от Пожирателей, — просто сказал он. — И других магглорождённых тоже. Всех, кого смогу. Квиддич может подождать. Метлой я убийц в Азкабан не отправлю.       Юфимия прижала ладонь к губам. По её щеке скатилась слеза. Одна, потом вторая. А потом она перестала их вытирать, потому что они текли быстрее, чем она успевала уследить.       — Но ведь есть другие, — прошептала она. — Это не обязательно должен быть ты, Джеймс. Это… это ведь смертельно опасная работа. Почти каждую неделю в «Пророке» пишут, что кто-то из авроров попал в Мунго. А иногда и не попал, а…       Переведя взгляд на мужа, который всё это время молча сидел, отложив газету, Юфимия взмахнула рукой с таким отчаянием, будто он был её последней надеждой.       — Флимонт, а ты почему молчишь? Это ведь наш единственный сын!       Старший Поттер медленно поставил чашку с кофе на стол. В кухне снова стало тихо — только остывающий бекон потрескивал на сковороде.       — Защита тех, кому угрожает опасность, — сказал он негромко, но очень чётко, — благородный поступок. И если ты, Джеймс, готов ко всем трудностям, то я могу только пожелать тебе удачи. Да и к тому же, — Флимонт слабо улыбнулся, и в этой улыбке была та самая поттеровская искорка, которую Джеймс видел в зеркале каждое утро, — будь я против, ты бы меня всё равно не стал слушать.       — Ах вот так! — воскликнула Юфимия. — Ну, если моё мнение вам не важно, тогда больше не буду утруждать вас своим присутствием! Делайте что хотите! Идите воевать, идите в авроры, идите хоть к Волдеморту в логово! А я… А я…       Она рывком сняла с себя фартук и вылетела из кухни с такой скоростью, что подол её платья взметнулся, как знамя. В конце коридора хлопнула дверь.       Джеймс откинулся на спинку стула и прикрыл лицо руками.       — Чёрт, — сказал он в пустоту. — Я не хотел, чтобы вы так об этом узнали.       Он вздохнул, провёл ладонями по лицу, как будто пытался стереть с себя всё случившееся, и поднялся со стула.       — Я пойду поговорю с ней.       — Я бы дал ей сначала переварить эту новость, — покачал головой Флимонт. — Для твоей мамы это было большой неожиданностью. К тому же, если вы сегодня ужинаете в Лондоне с сестрой Лили, вам нужно подготовиться. Собраться, привести себя в порядок…       — Нет, — покачал головой Джеймс. — Я лучше сейчас с мамой поговорю. Пока она не напридумывала себе лишнего и не похоронила меня раньше времени… Ты же её знаешь – через час она уже будет представлять мои похороны и выбирать, какую песню заказать для оркестра. А через два – начнёт искать чёрное платье, — он наклонился, поцеловал Лили в макушку и стащил у неё из тарелки половину тоста с джемом. — Скоро вернусь. Не скучай и не строй планы, в какую рубашку меня запихнешь для ужина с этим Дурслем. Галстук я ни за что не надену.              Остановившись перед дверью в родительскую спальню, Джеймс на мгновение замялся, потоптавшись на месте.       У него были причины принять такое решение о своём будущем. А у Юфимии были не менее веские причины это решение не одобрить. Она была матерью, а матери имеют право бояться за своих детей. И, учитывая, что упрямство в их семье было общей чертой, ему навряд ли удастся убедить её, что она должна теперь плакать от счастья, а не от переживаний.       Хотя, как бы логично это ни было, в такой реакции было что-то немного обидное. Обычно до этого момента родители поддерживали все его идеи и начинания: будь то квиддич, коллекционирование значков и постеров или стремление непременно выиграть какой-нибудь очередной спор с Бродягой — кто дольше продержится без сна, кто сможет запихнуть в рот больше взрывных шипучек или кто быстрее съест противень печенья Юфимии.       Родители всегда были на его стороне. Без исключений. И пусть Джеймс сам понимал, что, возможно, слишком редко говорит им за это спасибо — слова застревали в горле, потому что он не умел говорить красиво, как Римус, или с таким пафосом, как Сириус, — он был искренне им благодарен.       Как и прекрасно понимал, что не всем так повезло с семьёй. У него перед глазами было множество показательных примеров: Сириус и Блэки, теперь ещё Марсо с её папашей, да даже Лили с её сестрой и родителями, ради которых им сегодня придётся терпеть общество этой высокомерной блондинки и её драгоценного жениха, прея в неудобном костюме и следя за тем, чтобы ненароком не сказать словно «магия» или «заклинание».       Иногда Джеймс задумывался о том, что было бы, будь у него брат или сестра. Он сомневался, что они жили бы мирно — дрались бы за игрушки, за ванную, за внимание родителей, — но он точно никогда не стал бы вести себя с ними так, как Петуния вела себя с Лили. Или как Сириус и Регулус вели себя друг с другом, всё глубже погружаясь в пучину взаимной ненависти.       Хотя что ему делать с гипотетической сестрой, Джеймсу представить было трудно. Вероятно, круглосуточно беречь её честь и достоинство от губительной обворожительности своего любвеобильного друга. Или, может, сватать к Римусу вместо этой Марч…       Нет, брат — это совсем другое дело. Если младший, так вообще замечательно. Его можно учить квиддичу с утра до ночи, орать на него за кривые виражи и лично учить ловить снитч. Он бы таскался за Джеймсом хвостом, слушал каждое слово с раскрытым ртом и считал старшего брата самым крутым человеком на свете. Ну и, разумеется, его всегда можно было бы ещё пару часов погонять над полем.       Но всё-таки это были просто фантазии. В семье Поттеров Джеймс был единственным и долгожданным ребёнком. Всё бремя родительской любви, надежд и страхов лежало только на нём одном. И либо сейчас он сможет убедить Юфимию в том, что с её любимым сыном ничего не случится, либо она того и гляди ещё обратно в Хогвартс его не пустит.       Выдохнув, Джеймс поднял руку и постучал в дверь.       — Мам, можно войти?       Ответа не последовало. Джеймс постучал ещё раз, чуть настойчивее.       — Мама, я знаю, что ты там, — сказал он почти шёпотом, прижавшись лбом к дверному косяку. — Давай поговорим. Пожалуйста.       — Ладно, входи, — донёсся из-за двери приглушённый, слегка гнусавый голос Юфимии. — Только постой, мне нужно привести себя в порядок…       Но Джеймс уже распахнул дверь, оказавшись в родительской спальне. Комната пахла вереском, апельсинами и старым деревом — всё как в детстве, когда прибегал сюда по утрам, чтобы забраться к родителям в кровать и потребовать сказку: «Я хочу про дракона! Другую, мам, эту я уже сто раз слышал!». И она рассказывала. Каждое утро, ни разу ему не отказав.       Теперь же у Юфимии были седые волосы на висках и морщины вокруг глаз, которые появляются от улыбки и от слёз. Она сидела на краю кровати, накрытой клетчатым покрывалом, сжимая в руках носовой платок с вышитыми ирисами, который Джеймс подарил ей на день матери в пять лет.       — Джеймс, я же сказала тебе подождать! — воскликнула она, увидев сына и прижав платок к лицу, чтобы скрыть покрасневшие глаза. — Неужели ты не знаешь, что нельзя вот так врываться к дамам в спальни? Где все твои манеры?       — Ма, тебя к этому Сириуса надо было приучать, пока он тут жил, — хмыкнул Джеймс, поиграв бровями. — И к тому же я твой сын. Мне можно.       Он опустился на мягкий пушистый коврик у кровати, прислонившись виском к её коленям. Та ещё раз всхлипнула носом, убрала платок и стала мягко перебирать его вечно лохматые волосы, которые не брали никакие расчёски. Её пальцы то и дело застревали в них, но она терпеливо распутывала узлы, не дёргая.       — Мне нужно извиниться перед Лили, — прикусив губу, вздохнула Юфимия. — Она, наверное, подумала, что я против того, чтобы ты встречался с ней и оберегал её… Что я эгоистичная старая женщина, которой плевать на чужих детей, лишь бы её собственный был в безопасности.       — Брось, ма, не придумывай, — тут же возразил Джеймс. — Конечно, она так не думает. Ты просто переволновалась – вот и всё. Я бы на твоём месте, наверное, тоже устроил скандал.       — Все эти слёзы, страхи… — женщина посмотрела куда-то в сторону, на фотографию на тумбочке — их свадебное фото, где Флимонт нес её на руках, а она смеялась, запрокинув голову. — Ты был прав. Я просто стала слишком стара, вот и всё.       — Эй, — нахмурился Джеймс, поворачиваясь к ней. — Ты не старая. Ты просто мама. А мамы всегда волнуются, — он помолчал несколько секунд и добавил: — Но понимаешь, мне будет куда легче в Аврорате, если я буду знать, что ты сидишь и ждёшь, когда в газете напишут не о том, что я попал в Мунго, а о том, что я всех Пожирателей пересадил в Азкабан. Ладно? У меня всё получится. К тому же, со мной будет Сириус.       — Неужели и он тоже решил пойти в авроры? А Римус? Он же такой нежный мальчик…       — Нежный – это мягко сказано, — усмехнулся Джеймс, почесав нос. — Хотя я пару раз видел, как он взмахом палочки отправлял слизеринцев на больничную койку. Но такую свою сторону Рем почему-то не любит никому показывать. Так что в Аврорат он с нами не пойдёт. Ему, вроде как, предложили работу в аптеке…       — Я так и знала, что твоему отцу не следовало продавать бизнес, — цокнула языком Юфимия. — Ты бы тоже тогда устроился на спокойную, обычную работу. Сидел бы в офисе «Простоблеска», бумажки перебирал…       Джеймс театрально схватился за сердце, закатив глаза.       — Спокойную? Я бы от тоски там через неделю умер! Ма, да ты с ума сошла.       — Знаю, Джейми, — негромко рассмеялась она, потрепав его по голове. — Это меня и пугает.       Джеймс, чувствуя, что он на верном пути и лёд тронулся, залихватски подмигнул ей и отстранился, чтобы видеть её лицо.       — Да и потом, я всегда могу одолжить у нашей соседки армию гномов, — сказал он с самым серьёзным видом, на который был способен. — Против них ни один Пожиратель не выстоит.       Юфимия покачала головой, но улыбка уже расползалась по её лицу, и она не могла её спрятать, как ни старалась.       — Джейми, ну что ты такое говоришь… Зачем брать соседских? У нас и свои есть. Не хуже.       — Но вот видишь, — довольно улыбнулся он, сжав её ладони в своих, — ты уже шутишь. Значит, всё не так плохо. А если что, вы с Лили всегда меня подлатаете. Делов-то. Зато я стану всемирно известным героем! А потом и Кубок мира взять можно. Знаешь, как наши игроки обрадуются, когда «герой войны» согласится за них выступить? Билеты раскупят за час. А ты будешь сидеть в ложе для почётных гостей, в шляпе с перьями, и говорить соседям: «Это мой сын».       Он говорил легко, быстро, с той мальчишеской самоуверенностью, которая всегда обезоруживала Юфимию. Ещё когда он в пять лет заявлял, что «поймает снитч быстрее любого профессионала», и в десять, когда объявил, что «станет самым молодым капитаном в истории Хогвартса». И сейчас она тоже сдалась.       — Я нисколько не сомневаюсь, что так и будет. Ты вырос очень храбрым, Джеймс. Но… — в её глазах мелькнула слабая надежда, — может, всё-таки есть вероятность, что ты передумаешь? Вокруг есть ещё много других молодых и смелых волшебников, готовых сражаться за то, во что ты веришь.       Джеймс в ответ молча покачал головой. Медленно, но решительно.       Юфимия изучающе смотрела на него долгих пять секунд. Пять секунд, за которые она, кажется, прожила ещё одну маленькую жизнь — ту, где её сын не воюет с Пожирателями, а ловит снитчи и улыбается с обложки спортивного журнала. А потом шмыгнула носом в последний раз, резко встала с кровати, подбоченилась и объявила тоном, не терпящим возражений:       — Что ж, если ты уже так вырос, у меня для тебя есть один взрослый подарок. Уверена, на ужине с сестрой Лили тебе это пригодится. Знаешь, когда твой отец пытался понравиться моему отцу и прочей родне, он был именно в них.       — Не собираюсь я перед ними прыгать на задних лапках, — отрезал Джеймс, поднимаясь с ковра. — Ты бы видела эту Петунию! Я не верю, что они с моей Лили родные сёстры. Это какая-то ошибка природы.       Юфимия, открыв ящик деревянного комода, покачала головой, не оборачиваясь.       — И всё равно веди себя прилично. Особенно если ты уже такой взрослый, как говоришь. Взрослые люди умеют быть вежливыми даже с теми, кто им не нравится.       Джеймс уже собирался обиженно насупиться и демонстративно отвернуться к окну, но любопытство, что же такое подарит Юфимия, пересилило.       Только бы не что-то с подковами… И не фамильная мантия Поттеров.       Но, на его счастье, Юфимия достала из ящика только маленький бархатный мешочек винного цвета. Она развязала тесёмки — и на её ладонь упали две золотые запонки. Простые, элегантные, с гравировкой в виде крошечных дубовых листьев по бокам. Ничего лишнего.       — Ну вот, теперь точно придётся надевать рубашку, — тяжко, очень тяжко вздохнул Джеймс, разглядывая подарок. — А я так надеялся пойти в пижаме. Или в мантии с драконами. Петуния бы оценила.       — Ничего, потерпишь, — фыркнула Юфимия, закатив глаза. — Это всего пара часов. От такого не умирают.       Она осмотрела его с головы до ног, как когда-то, перед отправкой в Хогвартс в первый раз. И вдруг её лицо смягчилось. Миссис Поттер снова вздохнула, но этот вздох был уже другим — тихим, почти счастливым.       — Всё-таки ты и правда очень вырос, Джеймс. Мы с отцом гордимся тобой. Очень. И всегда будем гордиться, что бы ни случилось.       — Знаю, — обворожительно улыбнулся тот, крепко её обняв. — Но всё равно спасибо. И не переживай, — сказал он ей в плечо, чувствуя, как её руки смыкаются у него на спине. — Я вас точно никогда не подведу.       Юфимия ничего не ответила. Только погладила его по лохматой голове и, кажется, снова всхлипнула. Но на этот раз от чего-то очень хорошего.

***

      Перед вычурным рестораном в самом центре Лондона они оказались почти за полчаса до назначенного времени.       Здание было из тех, что кричат о своём величии мраморными колоннами, золочёными буквами на вывеске и швейцаром в ливрее, который смотрел на прохожих с таким видом, будто они все были его должниками.       Лили ужасно нервничала — это было видно по её рукам, которые то и дело теребили край пальто, по тому, как она кусала губу, и по тому, как часто она смотрела на часы — сначала наручные, потом настенные, потом снова наручные, будто они могли показывать разное время. Опаздывать точно было нельзя — Петуния тогда впала бы в настоящее бешенство.       Когда они вошли внутрь и оставили вещи в гардеробе, Лили в который раз поправила волосы и спросила:       — Я точно хорошо выгляжу?       — Ты всегда великолепна, — Джеймс мягко приобнял её за плечи.       И это была чистая правда. Даже в этом строгом платье, которое она выбрала специально, чтобы «не дать Петунии повода для критики», Лили была прекрасна. Хотя, по мнению Джеймса, короткое зеленое платье с Рождественского бала ей шло куда больше.       Сам он при этом мечтал хоть на минуту снять галстук или хотя бы расстегнуть верхние пуговицы рубашки, чтобы вдохнуть полной грудью. Нутро подсказывало, что ужин будет невыносимо скучным, и корпеть над внешним видом ради Дурсля ему не хотелось.       Конечно, Джеймс понимал, что не стоит начинать заранее ненавидеть человека, ещё с ним не познакомившись. Это было нечестно. Не по-гриффиндорски. Но кто мог выбрать себе в невесты такую, как Петуния? Либо слепой, либо человек, любящий так же портить другим жизнь, как и его невеста.       И, разумеется, эта парочка начала отравлять им и без того нервный вечер заранее.       После завтрака, когда они под руку отправились на прогулку по Годриковой Впадине — потому что Джеймс наотрез отказался сидеть дома, когда солнце светило так ярко, а ветер был таким тёплым, — Лили ещё шутила и улыбалась.       Он показывал рукой на соседские дома и сады, в красках расписывая, как они то с Лунатиком, то с Бродягой воровали там и тут яблоки, груши, а один раз — целую корзину малины, которую миссис Фергюсон только что собрала для варенья.       Лили смеялась, называла его «неисправимым хулиганом» и грозила пальцем, но в её глазах переливались те самые искорки, ради которых он был готов на любые безумства.       Но после обеда Лили начала становиться всё мрачнее. Словно открылся какой-то внутренний шлюз, и все тревоги хлынули наружу.       Джеймс сначала никак не мог понять: если ты не хочешь идти на этот ужин, зачем себя мучать? Лили была умной и явно прекрасно понимала, что эту встречу, как и его знакомство со старшими Эвансами, Петуния вывернет в свою пользу, начав принижать Лили и язвить, как последняя гадюка.       Но потом Джеймс, скрипя сердцем, принял тот факт, что если бы ради счастья и спокойствия своих родителей ему пришлось бы отправиться на какой-то идиотский ужин, он бы, скорее всего, туда пошёл.       Потому что родители — это родители. Потому что иногда любовь — это делать то, чего тебе совсем не хочется.       Только в отличие от Лили он пошёл бы не с пустыми руками, а с парочкой икотных конфет или навозных бомб из «Зонко», для того чтобы скрасить себе и окружающим вечер.       В итоге к моменту, когда им уже было пора отправляться, Лили была так напряжена и расстроена, что они чуть не поссорились из-за пиджака (который он всё-таки надел) и из-за того, как Джеймсу стоит себя с этим Дурслем вести.       С такой формулировкой он был в корне не согласен. «Как себя вести» звучало как посягательство на весь его мародерский дух и свободу. А это было просто непростительно.       И что с того, что они волшебники, а эта парочка — нет? Как можно вообще просто взять и запретить себе говорить о мире, где ты родился и рос? О мире, который является частью тебя?       Джеймс не выбирал родиться волшебником — магия уже была в его крови. И прятать её или делать вид, что её не существует, было бы предательством самого себя.       В итоге Дурсли очень быстро заняли в голове Джеймса место почти наравне с Пожирателями. Ведь и те, и те считали тех, кто от них отличался, какими-то неполноценными уродами.       Джеймс не хотел напоминать об этом Лили, но он прекрасно помнил, как она рассказывала о том, что в детстве сестра называла её «уродкой».       И если при родителях Лили он ещё держал себя в руках, то тет-а-тет в ресторане затолкать себе поглубже в глотку саркастические комментарии, подколы и шутки будет очень и очень сложно.       Его язык и так всегда жил собственной жизнью, выдавая те фразы, которые лучше было бы оставить при себе.       Но Лили выглядела такой расстроенной, такой уставшей от этой войны, которая длилась с детства и, кажется, не собиралась заканчиваться, что Джеймс решил не развивать ссору и просто пообещал, что постарается вести себя прилично.       Он не собирался быть ковриком для вытирания ног, но и портить вечер Лили он тоже не хотел.       И вот теперь они стояли в большом зале, посреди столиков с белыми скатертями, скрупулёзной сервировкой, где каждая вилка лежала под идеальным углом, и горящими тонкими красными свечами в хрустальных подсвечниках.       Выложенные ёлочкой дубовые плитки паркета блестели как зеркала — Джеймс мог разглядеть в них своё отражение и криво ухмыльнуться. Каблуки официантов, одетых в строгие чёрные костюмы, громко и ритмично цокали по ним, словно они шли на зубьях коньков по толстому льду.       Это место так кричало о своей элитарности, что было даже удивительно, что чистокровные аристократы так презирали магглов. Многие из них в своих замашках были им явно близки. Разница была только в одной мелочи: чистокровки не делали вид, что они лучше всех. Они в этом были уверены.       Официант, не теряя времени, провёл их к столику в самом углу зала, словно нарочно спрятанному вдалеке от других посетителей. Зато, пока они следовали за своим проводником, Джеймс успел приметить солидную винную витрину с длинными рядами темных бутылок.       Если ему нельзя острить, можно будет хоть напиться. То есть выпить столько, чтобы Лили не начала бросать на него грозные взгляды. А если первый бокал принесут до того, как сюда придут Дурсли, вечер может стать почти сносным…       Но радость Джеймса была недолгой. Разумеется, те уже были на месте.       Взглянув на Петунию, Джеймс в который раз поразился тому, насколько она не похожа на Лили. Худющая, угловатая, с длинной шеей, идеально подходящей для того, чтобы подглядывать за соседями, с поджатыми губами и кислым выражением лица, новоиспечённая миссис Дурсль больше напоминала ему скелет в парике, чем человека.       С трудом выдавив из себя приветливую улыбку, Джеймс поздоровался с ней, кивнув и пробормотав что-то вроде «добрый вечер». А затем, с лёгкой опаской, пожал руку Дурслю.       Вернон был настолько огромным, что Джеймс на секунду испугался — вдруг тот ненароком что-нибудь ему сломает. Дурсль напоминал моржа, втиснутого в костюм. Пуговицы на пиджаке грозили отлететь при первом же глубоком вдохе, а брюки, казалось, трещали от натяжения.       Лицо у него было мясистое, красное, с маленькими заплывшими глазками и огромными усами, которые топорщились в разные стороны. Рядом друг с другом они с Петунией выглядели крайне комично — как спичка рядом с бочонком.       Когда все заняли свои места, Вернон громко щёлкнул пальцами.       — Я на короткой ноге с местным метрдотелем. Фредди – отличный парень, знает толк в хорошем сервисе. Поэтому не переживайте, — гордо объявил он, обведя взглядом зал, — нас обслужат по высшему разряду.       Когда к ним подплыл мужчина с рыбьим лицом и слегка оттопыренной нижней губой, Вернон, даже не взглянув на винную карту, буквально втолкнул её метрдотелю в грудь, так, как будто тот был его прислугой.       — Нам бутылочку Château Margaux, урожая семьдесят первого года, — важно объявил он. Когда же метрдотель отошёл, Вернон, откинувшись на спинку стула и поправив узел галстука, добавил: — Думаю, никто не будет против, если и вы сегодня выпьете. Как я уже говорил, я тут постоянный клиент, и они легко сделают нам такую маленькую поблажку.       — Нам и так можно, — пожал плечами Джеймс. — Мы уже совершеннолетние.       — Разве вам есть восемнадцать? — изогнул бровь Дурсль.       — У волшебников совершеннолетие наступает в семнадцать.       Лили едва заметно пихнула его в бок и, широко улыбнувшись, с преувеличенным интересом спросила у Вернона:       — А что ты посоветуешь взять на горячее?       Джеймс не мог не заметить, как Петуния то и дело поправляет свои светлые, выбеленные перекисью волосы и нервно озирается, опасаясь любопытных взглядов из-за соседних столиков.       С каждой минутой вести себя прилично становилось всё труднее. Если на мнение этой парочки о себе Джеймсу было глубоко плевать, то тот факт, что они относятся к Лили как к прокаженной, откровенно его злил.       Терпи, Джеймс, терпи… Ты ведь пообещал.       Однако мысль, что после какой-нибудь его маленькой выходки Дурсли сами сбегут, прихватив свои розовые оборочки и дурацкий галстук, была слишком соблазнительной.       Но к его огромному облегчению (или разочарованию?), рядом материализовался метрдотель с бутылкой вина в руках и бокалами на подносе. С особенной улыбкой, словно показывая портрет единственного сына, метрдотель повернул бутылку этикеткой к Вернону. Тот кивнул ему, и он, вынув пробку, разлил вино по глотку на бокал.       Выпив свою порцию залпом, Джеймс буквально ощутил на языке концентрированный вкус денег. Таким кислым было это подобие хорошего алкоголя. Ни в какое сравнение с эльфийским вином или огневиски. Но выбирать особо не приходилось.       Пока они ждали выбранные Дурслем блюда — тот заказал что-то с длинными французскими названиями — Вернон, откинувшись на спинку стула и снова поправив галстук, с важностью объявил:       — Сегодня ужин за мой счёт. На работе мне дали повышение. Теперь я старший менеджер отдела. Собственный кабинет, секретарша, всё как у взрослых людей.       У Петунии в этот момент глаза буквально засветились от превосходства. Глядя на Лили, она словно хотела сказать: «Вот, посмотри, какого мужчину я себе нашла».       — Поздравляю, Вернон, — вежливо улыбнулась Лили. — Но за ужин… Мы можем сами рассчитаться. Правда, не стоит беспокоиться.       — Ну что вы, — снисходительно кивнул он. — Я настаиваю.       — Ваше право, — фыркнул Джеймс, отхлебнув ещё вина.       Слово «спасибо» у него застряло где-то в горле. Язык не поворачивался благодарить человека, который смотрел на него так, будто перед ним стоял пятилетний мальчишка с грязными коленками, который наступил на только что вымытый пол.       — А где вы работаете? — вежливо поинтересовалась Лили, к искреннему недоумению Джеймса. Он даже бровь приподнял — неужели она не помнит? Даже он за короткое чаепитие с Эвансами узнал об этом морже в пиджаке больше, чем знал о своих лучших друзьях за все семь лет совместной жизни в одной спальне.       — Моя фирма занимается производством дрелей, — с достоинством сообщил Дурсль. — Лучших дрелей в Англии и даже больше. Могу сказать без ложной скромности – наша продукция известна далеко за пределами страны.       И, не дожидаясь дополнительного интереса — а его и не было, кроме вежливого кивка Лили, — пустился в подробности.       Джеймс ещё никогда в своей жизни не слышал столько бесполезной и ненужной информации. Если поначалу его и интересовали дрели — потому что он понятия не имел, что это такое, то очень быстро понял, что легко смог бы прожить и без этой информации.       Оказалось, дрели бывают ударные и безударные, сетевые и аккумуляторные, для домашнего пользования и профессиональные. Вернон с гордостью рассказывал, какие модели пользуются особым спросом у «надёжных клиентов», с каким энтузиазмом он ведёт переговоры и как знает всё о мощности, патронах и свёрлах.       Он даже умудрился сравнить дрель с плавным пуском с настоящим джентльменом — «потому что она не дёргается, а входит в материал плавно, с достоинством», — а компактную дрель назвать «удобной леди, которая не занимает много места и всегда готова помочь».       С каждым новым фактом о дрелях голова у Джеймса постепенно начинала гудеть — воображение услужливо нарисовало маленького человечка, который с увлечением сверлит его мозг, рассыпая серое вещество по закоулкам черепной коробки.       Но тут Петуния, поняв, что внимание за столом переключилось на её будущего мужа, решила, что настал её час.       — О, Лили, я совсем забыла тебе сказать, — её голос стал сладким, как глазурь на дешёвом торте. — Вернон и я… Мы решили устроить свадьбу уже этой весной. Мы так долго ждали, и наконец его карьера позволяет нам не экономить.       — Моя Петуния заслуживает только самого лучшего, — поддакнул Вернон, с гордостью поглядывая на её руку, где сверкало помолвочное кольцо.       Да я Лили могу хоть сотню таких колец купить…       …Черт, а может и правда стоит?       — Это будет свадьба, о которой будут говорить, — Петуния мечтательно закатила глаза. — Мы заказали белый лимузин с кожаными сиденьями и мини-баром. Вернон, дорогой, какой там салон?       — «Линкольн», — важно сообщил тот. — Двадцатифутовый.       — И голуби! — Петуния чуть не подпрыгнула на стуле от воодушевления. — Мы выпустим в небо белых голубей – пятнадцать пар! А мое платье… К тому же у нас уже забронирован банкетный зал в отеле «Хайд-парк». И меню у нас будет из шести блюд с устрицами и лобстерами. Вернон настоял, чтобы всё было только высшего качества. А торт! Торт будет четырёхъярусный, с марципановыми розами…       — Потрясающе, — не выдержав, съязвил Джеймс. — Только знаете, на волшебных свадьбах всё гораздо интереснее. Фонарики, парящие в воздухе, живые ледяные скульптуры, хор фей… — он изогнул бровь, одарив Дурслей самой обворожительной улыбкой. — Не переживайте, на нашу с Лили свадьбу вы будете приглашены одними из первых. Нельзя же пропустить банкет, устроенный эльфами.       Лили от таких слов чуть не выронила вилку.       — Джеймс! — шикнула она на Джеймса. — Что ты такое говоришь?       Она хотела выглядеть строгой, возмущённой, даже злой. Но Джеймс видел, как уголки её губ дрогнули, а в зелёных глазах зажглись те разноцветные искры, которые появлялись только когда она была по-настоящему счастлива. В итоге Лили пришлось опустить голову, чтобы никто не заметил этого предательского тепла на её лице.       Конечно, они никогда не обсуждали подробно ни брак, ни их жизнь после школы, но сомнений в том, что он хочет провести с ней всю жизнь и вместе состариться, у Джеймса не было. Им ещё предстояло вырастить новое поколение Мародёров, чтобы никто в Хогвартсе не расслаблялся.       — Как… мило, — процедила Петуния, глубоко вздохнув и бросив на Лили колючий взгляд. — Однако такие мероприятия все нормальные люди отмечают в приличных местах. А не… — она повела рукой в воздухе, как будто отгоняла назойливую муху, — не в этих ваших… лесах с феями. Которые, между прочим, только в детских сказках и бывают. Может, и свадьба у вас тоже будет выдуманная?       Джеймс, который до этого с трудом сдерживал смех, почувствовал знакомый холодок в груди. Он перевёл взгляд на Лили, но та уже не смотрела в его сторону — она вглядывалась в лицо сестры, будто искала в нём что-то, что когда-то потеряла, и не находила.       А Петуния всё продолжала тараторить о ленточках, розах и салфетках, войдя во вкус, как актриса, наконец-то получившая главную роль.       Официант, наконец-то подавший им горячее — стейк, запечённый картофель и овощи, выложенные с ювелирной точностью, — и заставивший Петунию заткнуться, показался Джеймсу настоящим ангелом-спасителем.       Годрик, когда это закончится, я руки ему расцелую…       — Прекрасное мясо, — перенял эстафету у своей невесты Дурсль, нарезая поданный стейк и отправляя в рот самый жирный кусок. — Очень питательно. Настоящему мужчине нужно много белка, чтобы поддерживать форму.       — Вернон играет в гольф, — важно объявила Петуния, стрельнув глазами в сторону Лили. — Три раза в неделю, не пропуская ни одной тренировки. Ему важно выглядеть спортивно.       Джеймс чуть не подавился от смеха. Вино пошло не в то горло, и ему пришлось закашляться, прикрыв рот салфеткой. Лили бросила на него предупреждающий взгляд, но он всё равно не смог сдержать улыбку.       — Я являюсь членом самого престижного гольф-клуба Сюррея, — поддакнул Вернон, вытерев жир с губ салфеткой и промокнув усы, на которых остались кусочки соуса. — Не каждого туда принимают, знаете ли. Нужно иметь рекомендации и определённый статус в обществе.       — А я капитан школьной команды по квиддичу, — объявил Джеймс, решив, что тоже имеет право похвастаться.       Вернон замер. Его вилка застыла на полпути ко рту.       — И что это за спорт? — спросил он, медленно опуская вилку обратно на тарелку и уставившись на Джеймса так, будто тот только что назвал себя чемпионом по поеданию жуков.       — Ну, это вроде игры с мячом, — с энтузиазмом начал объяснять Джеймс, чувствуя, как внутри просыпается знакомый азарт. — Есть три вида мячей: квоффл, бладжеры и снитч. Кольца на шестах защищает вратарь, охотники забивают голы, а ловец ловит снитч. И все игроки летают на мётлах…       — Очень смешно, — перебил его Дурсль, дожевав стейк и откашлявшись. — Хочешь сказать, вы просто берёте, садитесь на метлу и взлетаете?       — Конечно, — совершенно спокойно кивнул Джеймс, отпивая вино. — Метла – самый популярный транспорт у волшебников. Есть, правда, риск свалиться, но если ты опытный игрок или наездник, то держишься уверенно.       — Тише! — Петуния зашипела, так будто у неё из ушей сейчас пойдёт пар. — Не произносите этого слова здесь! А то окружающие решат, что мы такие же, как вы! Что мы одобряем эти ваши… ваши штучки! Верно, дорогой? — добавила она, повернувшись к Вернону.       — Именно, — тот понизил голос до гулкого баса. — Мы уже взрослые люди, которые не верят в подобные сказки. Мы живём в реальном мире, где есть работа, дом, машина и гольф. А не в выдуманных мирах с метлами и прочей чепухой. И уже тем более мы не выставляем других в плохом свете в приличном обществе. Видимо, не в каждой семье принято учить детей хорошим манерам. Вам лучше брать пример с меня, мальчик.       Пожалуй, эта фраза была роковой.       Внутри Джеймса всё клокотало. Он вчера сражался с Пожирателями. Он вчера рисковал жизнью. Он помог Сириусу спасти Марсо от самого Волдеморта. А этот Дурсль — этот толстый, самодовольный морж — разговаривает с ним так, будто он нашкодивший щенок, да ещё и смеет намекать на то, какие у него плохие родители.       Ну нет. Это была последняя капля. И плевать, что скажет Лили. Он только окажет ей услугу, если эти двое после сегодняшнего ужина больше не захотят с ними общаться.       — Есть ещё летучий порох и трансгрессия, — добавил Джеймс, вальяжно облокачиваясь на спинку стула. — Но, честно говоря, метла куда практичнее. А раз в четыре года устраивают Чемпионат мира по квиддичу. Следующий как раз будет проводиться здесь, в Англии. Билеты, правда, дорогие, но зрелище того стоит – сто тысяч волшебников приезжают на стадион со всех уголков мира, все кричат и свистят, а игроки носятся над полем как угорелые.       Неверие в глазах Дурсля сначала сменилось на злобу, а потом на откровенный ужас. Он прищурил свои маленькие заплывшие глазки, отчего стал похож на свинью в пиджаке. У Джеймса проскочила чудесная мысль, что трансфигурировать его в окорок на пару часов было бы очень забавно. Ужин бы точно запомнился.       Но Лили, как всегда, пришла на помощь — не ему, не себе, а той хрупкой конструкции, которая называлась «семья».       — Вернон, ты упоминал гольф, — постаралась спасти ситуацию она. — Ты, наверное, и в… клюшках разбираешься?       Дурсль тут же оживился, словно только этого и ждал. С видом знатока он принялся объяснять, что драйверы нужны для длинных ударов, айроны — для средних, а паттеры — для коротких.       Он с жаром рассуждал о преимуществах титана против стали, о правильном хвате, о том, что настоящий джентльмен должен владеть не менее чем дюжиной разных клюшек, каждая из которых имеет своё строгое назначение, и что он лично берёт с собой в клуб целый набор, потому что так делают настоящие профессионалы.       Джеймс, слушая этот поток скуки, начал налегать на вино. Один бокал опустел, а затем и второй. Метрдотель, заметив это, подошёл и наполнил его снова, и Джеймс мысленно поблагодарил его за это молчаливое сочувствие.       Вернон, закончив разглагольствовать о клюшках, откинулся на спинку стула и, отпив вина с видом человека, готового блеснуть умом, поинтересовался:       — Джеймс, а ты интересуешься экономикой? Акциями, биржевыми рынками? Я в твоем возрасте уже следил за Лондонской биржей.       — Нет, — Джеймс пожал плечами и сделал ещё один глоток. — Золотом в нашей семье занимается отец.       Вернон замер. Его маленькие глазки расширились.       — Зо… золотом? — запнулся он, едва не поперхнувшись.       — Ну да, — невозмутимо подтвердил Джеймс, и уголки его губ чуть дёрнулись вверх.       Вернон подался вперёд, стараясь придать себе солидный вид, но это вышло неуклюже — его огромный живот упёрся в край стола, и тот жалобно скрипнул.       — И в каком банке вы его храните? — спросил он, прищурившись. — В «Барклайсе»? Или в «Мидленд банке»? Они, знаете ли, самые надёжные в Англии. У меня там счёт, между прочим.       — В Гринготтсе, — ответил Джеймс, начав нарезать овощи.       — Никогда о таком не слышал, — презрительно фыркнул Дурсль, откидываясь обратно. — Наверное, какая-то мелкая контора. Такие часто лопаются, оставляя клиентов с носом. Тебе, мальчик, стоило бы посоветовать отцу перевести капиталы в более надёжные места.       — Ты, Вернон, наверное, и в банках большой специалист? — ехидно уточнил Джеймс, даже не поднимая глаз от тарелки. Петуния в этот момент смерила Лили убийственным взглядом — словно это она позволила Поттеру дерзить.         — Да, я читаю финансовые журналы, — не моргнув глазом ответил Вернон, явно желая продемонстрировать своё превосходство. — И могу сказать, какой банк самый безопасный в Англии.       — Гринготтс – самый надёжный банк, — невозмутимо возразил Джеймс, отправляя ломтик картофеля в рот. — Там и гоблины, и хранилища глубоко под землёй, и даже драконы для охраны.       Лицо Вернона стало покрываться ещё более яркими красными пятнами, пока не слилось по цвету с вином в его бокале.       От этого зрелища у Джеймса внутри все буквально пустилось в пляс. Он смотрел на эти красные щёки, на эти раздувающиеся ноздри, на эту толстую шею, которая, казалось, вот-вот лопнет от напряжения, и каждая клеточка его души трепетала от радости.       — И как такие, как вы, вообще зарабатывают себе на жизнь? — голос Дурсля стал низким, почти угрожающим. — Не припомню, чтобы в Англии было столько цирков. Или вы все работаете в одном большом шапито?       Петуния засмеялась так громко, будто её кавалер только что рассказал лучший анекдот на свете.       Джеймс бросил взгляд на Лили. Он надеялся, что хоть после такой реплики она даст ему официальное разрешение поставить этих двоих на место. Разрешение, которого он ждал весь вечер. Один кивок. Одно движение бровью. Одно слово, даже шёпотом.       Но Лили лишь продолжала натянуто улыбаться.       Джеймс уже не мог — и не хотел — её понять. Его Лили была лучшей ученицей на курсе. Талантливым зельеваром, которая самостоятельно, без чьей-либо помощи, сварила Волчье противоядие. Той, кто выбрала себе одну из самых сложных профессий в магическом мире, требующую знаний, терпения и железной выдержки. И она просто терпела всё это — эти насмешки, эти взгляды, эту грязь, которую Петуния выливала на неё каждый раз при встрече, — кусая щёки изнутри.       И ради чего? Ради родителей? Ради иллюзии семьи? Ради того, чтобы не дать сестре повод сказать: «Вот, я же говорила, она ненормальная»?       Если Лили всё ещё не хотела им ничего говорить — если она продолжала эту странную, мучительную игру, в которой проигрывала с самого начала, — что ж, он возьмёт эту роль на себя. Он не был дипломатом. Он не был терпеливым. Он был гриффиндорцем, а гриффиндорцы не молчат, когда их оскорбляют.       — О, способов много, — лениво протянул Джеймс, закидывая ногу на ногу. — Можно работать в Министерстве магии, а можно зельеваром, охотником на темных магов или специалистом по волшебным животным.       — Есть и вполне обычные профессии, — поспешила вставить Лили, бросая нервные взгляды на сестру. — Целители, например. Это как наши врачи. Они лечат самые разные болезни и травмы. Совершенно нормальная работа.       — Хотя куда интереснее работать с драконами, — продолжил Джеймс, игнорируя взгляд Дурсля, который становился всё более мутным и полным отвращения. — А ещё можно отправиться налаживать контакт с кентаврами… Знаете, такие, наполовину люди, наполовину лошади. Рядом с нашей школой живёт целое стадо. Я с одним даже разговаривал на четвёртом курсе.       Вернон, побагровев до оттенка спелого помидора, с шумом отодвинул стул и тяжело поднялся из-за стола. Он стоял, тяжело дыша, а его огромный живот колыхался под пиджаком, как шар, наполненный водой.       — Я не намерен больше слушать этот бред! — рявкнул он. — Это какое-то безумие! Мы уходим! Петуния, немедленно вставай. Этим двоим пора лечиться!       Петуния вскочила так резко, что её стул едва не опрокинулся. Она отшвырнула салфетку на стол и полным яда голосом процедила, смотря в упор на Лили:       — Счастливо оставаться здесь со своим уродцем, Лили. Мы оказали вам настоящую услугу, пригласив сюда – устроили вечер в лучшем ресторане, заплатили за вино, а вы даже спасибо не сказали. И знай, я всё про этот ужин расскажу маме и папе! Всё, до последнего слова! Пусть им будет за тебя стыдно!       Она приняла руку Дурсля, который уже вытащил из бумажника несколько банкнот и с отвращением бросил их на стол, даже не посчитав, и они вдвоем засеменили к выходу, то и дело застревая между другими столиками.       И кто здесь ещё уродец?       Глядя им вслед, Джеймс, расстегнув верхние пуговицы рубашки, облегчённо выдохнул.       — Хорошо, что всё закончилось, да? — хмыкнул он, отодвигая тарелку. — А так-то еда здесь, знаешь, действительно неплохая. Может, съедим десерт, а потом трансгрессируем в Сохо? Мы с Бродягой там летом нашли один клуб…       Но Лили никак не отреагировала на его предложение. Не улыбнулась, не покачала головой, не сказала: «Джеймс, ты неисправим». Она сидела, глядя в одну точку — туда, где ещё оставались следы присутствия Дурслей: смятая салфетка, недопитый бокал Вернона и кольцо от вина на скатерти.       — Джеймс, я же тебя просила… — выдохнула она совершенно мёртвым голосом, сжав руки на коленях. — И ты обещал мне. Ты дал слово. Ты сказал, что будешь вести себя прилично.       Она что, серьёзно?..       — А я-то в чём виноват?! — возмущённо воскликнул Джеймс, забыв, что они тут не одни. Забыв обо всём, кроме несправедливости, которая ударила его под дых. — Лили, очнись! Они оскорбляли нас весь вечер, как только мы за стол сели! Ни ты, ни я не заслуживаем такого отношения. Никто не заслуживает.       Но очень быстро весь его запал потух, стоило ему ещё раз взглянуть на её отрешенное лицо. Он придвинулся к ней ближе, мягко проведя пальцем по её щеке.       — Если ты переживаешь из-за своих родителей… Они всё поймут. Они не будут злиться, слышишь? Они же видели Петунию. Они знают, какая она. Или, если что, я возьму всю вину на себя. Скажу, что это я их спровоцировал, что я был груб, что я… ну, что я во всём виноват, а не ты и не эта стерва. Только не расставайся. Пожалуйста.       Даже если себя вообще таким не считаю.       Но Лили его не слышала. Или слышала, но ответ застрял где-то глубоко, не в силах пробиться наружу. А потом случилось то, чего Джеймс боялся больше всего.       В зелёных глазах Лили вспыхнула жгучая решимость, опалив все зелёные кроны деревьев в её радужках. Она рывком поднялась из-за стола и, не говоря ни слова, почти бегом направилась к выходу из ресторана.       — Годрик, только бы она не извиняться перед ними пошла… — застонал Джеймс, закрыв лицо ладонью. — Только бы не это.       Он быстро допил свой бокал вина, закинул в рот остатки стейка с тарелки Лили, потому что не пропадать же добру, и, схватив забытую ею сумочку, бросился вдогонку.       Выйдя из зала в просторный холл с мраморными полами и огромной люстрой, Джеймс надеялся, что Лили ждёт его в гардеробе, поправляя волосы перед зеркалом, как делала всегда, когда нервничала. Но там её не оказалось. Пусто. Только вешалки с пальто, и только швейцар у двери, смотрящий куда-то в сторону.       Предчувствуя неладное, Джеймс, не глядя, схватил их одежду и выскочил на улицу.       У машины Дурсля — огромного, чёрного, блестящего автомобиля, который выглядел так, будто его мыли каждый день — в одном платье стояла Лили. Она дрожала на холодном воздухе и что-то торопливо говорила сестре.       — …Ты уродка, Лили! Ты и твой Поттер! — Петуния сипела, как старый чайник на плите, переполненный паром. Розовые оборочки на платье вздрагивали при каждом её движении.       — Дорогая, поехали, — торопил её Вернон, высунув голову из окна машины. — Не нужно и рядом стоять с этими людьми.       — Зря я решила, что вам можно дать шанс! — вскрикнула Петуния, грубо оттолкнув Лили, так, что та едва удержалась на ногах. — Вас обоих пора закрыть в дурдоме! Это единственное место, где вы будете на своём месте!       Джеймс уже было сорвался с места, но Лили лишь спокойно убрала руку сестры от себя.       — Ты должна извиниться передо мной и Джеймсом, — отрезала она голосом, не терпящим возражений. — Прямо сейчас.       Глаза Петунии округлились до размеров блюдец. Покачнувшись, она схватилась за крышу машины, прижав вторую руку к сердцу.       — Извиниться? Ты точно сошла с ума! С какой стати мне извиняться перед вами? Перед тобой, выскочкой, которая возомнила о себе невесть что?       — С такой, что я не собираюсь больше позволять тебе так со мной обращаться. Я устала, Петуния, — Лили подняла подбородок повыше, так что стали видны её точеные скулы и тонкая линия шеи. — Мы весь вечер терпели ваши оскорбления. А твои я терплю всю жизнь. И только потому, что ты завидуешь мне. Ведь волшебница я, а не ты.       Петуния начала хватать ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Джеймс и без слов понял — Лили попала точно в цель.       И, Мерлин, до чего же она была прекрасна в этот момент. Не на балу, не на квиддичном матче, не в их спальне по утрам, когда она зевала и поправляла растрёпанные волосы. А здесь и сейчас, найдя в себе решимость наконец поставить точку в отношениях с той, кто ещё смела называть себя «сестрой».       Но Петуния уже очнулась. Она в ужасе обернулась на Вернона, потом снова на Лили, а потом приблизилась к сестре почти вплотную, ткнув пальцем ей в грудь. Пальцем, который трясся.       — Это неправда! — закричала она. — Не смей так говорить! Я… я… да я никогда бы не стала завидовать такой, как ты! Ты гадкая, поехавшая, ненормальная, ты…       Она уже занесла руки — то ли чтобы снова толкнуть Лили, то ли чтобы вцепиться себе в волосы, — но на этот раз Джеймс уже не остался в стороне.       — Хватит! — он резко подлетел к ним, встав между девушками. Его голос звенел от ярости. — Сейчас же извинись перед Лили! Немедленно!       — Что ты себе позволяешь! — пробасил Дурсль, с трудом вылезая из машины. Дверь открылась с протяжным скрипом, и он поднялся во весь свой огромный рост, заслоняя тусклый свет фонаря. Он был выше Джеймса на голову, шире в пять раз, и в темноте казался какой-то скалой, которая вот-вот обрушится.       Ну давай посмотрим, кто кого…       Джеймс скрестил руки на груди, откинул голову (пришлось задрать её вверх, чтобы смотреть в лицо Дурслю) и с лёгкой, почти ленивой издёвкой поинтересовался:       — Вернон, разве ты не боишься, что я вас в жаб превращу? Или в парочку дохлых мышей? А может быть тебя в дрель, а твою невесту в клюшку для гольфа?       Палочка блеснула в свете фонаря — тёмное дерево, резная рукоять, знакомая до последней царапинки. Дурсль замер. Его лицо побледнело, и он попятился, наткнувшись на дверцу машины и замерев, не в силах сделать ни шагу.       — Петуния, садись в машину! — прохрипел Вернон. Его голос сорвался, став писклявым, почти детским.       Петуния, не проронив больше ни слова, юркнула в машину, как мышь в нору. Вернон, тяжело дыша, обошёл автомобиль и плюхнулся на водительское сиденье.       Мотор взревел, покрышки взвизгнули, оставляя на асфальте чёрные полосы, и автомобиль, огромный и чёрный, исчез за поворотом, растворяясь в темноте. Лили и Джеймс остались одни на пустынной улице.       — Ты… как? — спросил Джеймс, почесав затылок. Вероятно это был крайне глупый вопрос, но ничего умнее в голову не приходило.       Лили, тяжело дыша, повернулась к нему, и Джеймс уже испугался, что и сам сейчас попадет под горячую руку, но Лили только рывком забрала у него пальто, накинула его на плечи, а потом вдруг пнула стену ресторана носком туфли.       — Нет, ты слышал?! — воскликнула она, глотая слова. — Я… это было уже просто невыносимо! «Вернон то, Вернон это», «мой Вернон», «дорогой Вернон»! Да я уже больше слышать этого не могла! Ещё пять минут, и я бы… Почему я вообще столько лет позволяла себя так унижать? Ты во всем был прав с самого начала…       Подлетев к Джеймсу, Лили вцепилась в лацканы его пальто и тряхнула головой так, что её рыжие волосы взметнулись в стороны подобно огненному шару.       — А как они на нас смотрели! Этот взгляд сверху вниз, будто мы… будто мы какие-то… Годрик, я думала, что не выдержу и начну вырывать этому Вернону усы волосок за волоском! Хотя лучше просто взять и засунуть ему одну из его дрелей прямо в… — она запнулась, решаясь закончить фразу, и с вызовом выпалила: — в задницу!       Джеймс открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Лили резко отвернулась, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Она шумно вздохнула, расправила плечи, а потом повернулась обратно к нему и вдруг потребовала:       — Дай мне сигарету.       Джеймс удивлённо приподнял бровь. Все знали, что Лили не выносит ни запаха табака, ни тем более табачного дыма, так что эта просьба была, мягко говоря, неожиданной.       — Ты же не куришь, — осторожно напомнил он. — Да и я тоже. В смысле… вообще-то я тоже не курю. Не особо.       — Джеймс Поттер, — Лили сделала шаг вперёд, и её глаза сузились до двух опасных зелёных щёлочек. — Мэри мне уже всё давно рассказала.       Ну спасибо, Макдональд.       — Я только иногда курю, — бросился оправдываться он. — И то только с Бродягой… Ну, знаешь, когда у него дни бывают тяжёлые. А так – нет, не курю. У меня даже пачки сигарет с собой нет!       Лили скользнула по его лицу пристальным взглядом, а потом одёрнула пальто, запахиваясь поплотнее, и объявила тоном, не терпящим возражений:       — Тогда я хочу выпить. Ты ведь предлагал сходить в Сохо? Так вот – я согласна. И если мы не отправимся туда прямо сейчас, клянусь, я побегу за машиной этого Вернона и… и…       Джеймс смотрел на неё — на эту девушку, которую он любил больше всего на свете, на её раскрасневшееся лицо, на её горящие глаза, на её сжатые кулаки, — и в какой-то момент просто не выдержал.       Сначала из его груди вырвался смешок. Потом он прыснул от смеха, прикрыв рот ладонью. А потом, уже не сдерживаясь, от души расхохотался, схватив Лили за талию и закружив её в воздухе, с восторгом наблюдая, как выглянувшие из-за облаков звезды отражаются в её глазах.       — Джеймс! — взвизгнула Лили, хватаясь его за плечи. — Поставь меня на место! Что смешного?       — Ты… ты только что… — он не мог выговорить ни слова, задыхаясь от смеха. — Дрель, Лили! Ты хотела засунуть ему дрель в задницу! Чёрт, я так тебя люблю! Ты просто невероятна! Жаль нас не снимали камеры, клянусь, я бы пересматривал эту сцену по десять раз на дню.       — Ты ведь подкалываешь меня, да? — недоверчиво уточнила Лили, подняв на него взгляд.       Джеймс фыркнул, передразнивая её интонацию, и покачал головой.       — Ничего подобного. После того, как ты поставила эту стерву на место, я больше вообще никогда над тобой шутить не буду. Себе дороже.       К его огромной радости, оправдывать сестру или делать ему замечание за подобные выражения Лили не стала. Она только закатила глаза и выжидающе на него посмотрела.       Второй раз намекать было не нужно.       Джеймс театрально откинул назад полы своего пальто, как будто это были фалды смокинга, грациозно поклонился, подал Лили руку и с той дурашливой торжественностью, которая всегда её смешила, объявил:       — Что ж, миледи, а теперь позвольте сопроводить вас в самый центр Сохо, где за бокалом чудесного алкоголя, а не этой кислятины, которой нас здесь насильно поили, мы с вами сможем наконец-то повеселиться. И больше никогда об этом ужине не вспоминать.       — Полностью поддерживаю ваше предложение, сэр, — приняла его руку Лили, наконец расслабленно улыбнувшись.

***

      На Лондон только опустились первые сумерки, а Сохо уже гудел, словно огромный улей. Узкие улочки тонули в неоновых огнях, мигающих вывесках и витринах, из которых лился тёплый свет. В воздухе смешивались запахи табака, крепкого кофе, жареного мяса и пряностей, доносившихся из маленьких ресторанчиков. Музыка вырывалась наружу из приоткрытых дверей пабов и клубов, сливаясь в многоголосый гул.       Трансгрессировав в небольшой переулок неподалёку, Лили и Джеймс легко смешались с толпой магглов, которые уже были навеселе. Те, пошатываясь, брели по Сохо, громко смеясь, напевая популярные песни и выпуская в холодный воздух облачка пара, словно маленькие паровозы.       Правда, насчёт того, что он поведёт Лили в бар, приглянувшийся им с Сириусом, Джеймс слегка слукавил.       Место, которое так запало в душу Бродяге, было небольшим заведением с приглушённым красным светом, тесными кабинками, обитыми потёртым бархатом, и официантками в коротких юбках и почти полным отсутствием чего-либо, прикрывающего грудь…       Ладно, говоря откровенно, это был гоу-гоу бар. Они с Сириусом однажды просидели там почти всю ночь, пока бутылка виски не была допита до дна, а от танцующих девушек не начало рябить в глазах — не потому, что их было слишком много, а потому, что после десятого бокала всё начинало двоиться, троиться и плясать само по себе.       Глупо было спорить, что о таких лондонских приключениях Лили точно ничего знать не стоило. А уж тем более идти в подобное место.       Поэтому, неспешно ведя её по припорошённой снегом улице, Джеймс старался увлечь Лили безопасными рассказами об их с Мародёрами набегах на Лондон и Сохо в частности, сам при этом озираясь по сторонам в поисках какого-нибудь симпатичного и малолюдного паба.       Заприметив одно подходящее место, Джеймс уже было направил Лили в его сторону, как та остановилась и мягко дёрнула его за рукав, указав рукой на полуподвальное помещение, вокруг которого столпилась небольшая кучка магглов.       Из приоткрытой двери, которая вела вниз, доносился звук пианино и низкий мужской вокал.       — Как красиво… — на мгновение прикрыла глаза Лили. — Может, зайдём?       — Всё, что пожелает миледи, — ухмыльнулся Джеймс, повернув назад.       Спустившись вниз, они оказались в небольшом зале с выкрашенными в бордовый цвет стенами, завешанными афишами The Rolling Stones, The Who, Jimi Hendrix. Настолько старыми, что бумага пожелтела и начала отслаиваться.       Джеймс, сдав их с Лили пальто маленькой высохшей гардеробщице с пышной копной кудрявых волос, которые явно были париком, завертел головой в поисках свободного столика и вдруг замер.       За пианино на небольшой сцене, шагов пять в ширину, сидел… Макдугал. Тот самый садист, который превратил их испытания для будущих авроров на ЗОТИ в настоящую неделю пыток и унижений.       Догнав Лили, которая уже заняла им места за круглым столиком сбоку от сцены, Джеймс наклонился к ней и зашептал, косясь на сцену:       — Это же Макдугал! Тот дружок Хортона, помнишь?       Лили отложила в сторону выцветшее меню и прищурилась, всматриваясь в фигуру пианиста.       — Ничего себе… — протянула она. — Никогда бы не подумала, что авроры могут увлекаться музыкой. Хотя… это, наверное, всё стереотипы. Бенджи ведь тоже прекрасный музыкант.       — Видимо, у этого конкретного экземпляра хобби – сначала мучить студентов легилименцией, а потом купаться в зрительских овациях, — хмыкнул Джеймс, закинув ногу на ногу, потому что они не помещались под маленьким столом. — Нормальный такой спектр интересов, ничего не скажешь.       — Джеймс, — Лили посмотрела на него с лёгкой укоризной, но без настоящего недовольства, — я думаю, он просто старался показать вам всё без прикрас. Чтобы вы знали, на что идёте. К тому же, ты ведь справился со всеми испытаниями.       — Ещё бы я не справился, — он гордо расправил плечи. — Но аплодировать Макдугалу я всё равно не буду. Он меня месяц потом в кошмарах снился.       Лили одними губами ответила: «Дурак» и повернулась к сцене, подперев голову рукой.       И всё же Джеймсу пришлось признать, что оваций Макдугал явно заслуживал. Если долгое соло на пианино и не слишком его впечатлило, то когда к мужчине присоединились контрабас, саксофон и барабаны, всё изменилось.       Они начали выдавать цепляющий, глубокий, какой-то осязаемый блюз, от которого у Джеймса сами собой задвигались плечи, а пальцы принялись отстукивать бодрый ритм по столешнице.       А стоило Макдугалу запеть… Такого хрипловатого, приглушённо-меланхоличного голоса Джеймс не слышал никогда.

«…Well, I went down to St. James Infirmary And saw my baby there She was laid out on that long white table So sweet, so cold, so fair…»

      Что ж, это был не его любимый Синатра, но песня однозначно еще долго будет крутиться у него в голове. Но, по мнению Джеймса, можно было сыграть что-то и повеселее — «Mack the Knife», например, или «Fly Me to the Moon». Им и так сегодня хватило драмы.       Он уже хотел поделиться своими впечатлениями с Лили, но она предупреждающе прислонила палец к губам, начав покачивать головой в такт мелодии.

«…Let her go, let her go, God bless her Wherever she may be She will search this wide world over But she'll never find another sweet man like me…»

      Неожиданно Макдугал превратился в крайне любопытную личность. Во-первых, он давал концерт в маггловском баре и явно уже не в первый раз. Слишком гармонично, слишком естественно он звучал вместе с другими музыкантами — они не сбивались, не смотрели друг на друга выжидающе, а просто играли, как единый организм.       Во-вторых, пусть Макдугал и был аврором в отставке, но его фотография в «Пророке» рядом с Грюмом молчаливо предполагала, что дел у него всё ещё много и ему стоит ловить Пожирателей, а не играть здесь на пианино.       К слову о Грюме… Конечно, Джеймс не был уверен наверняка, но, судя по рассказам Алисы и той самой фотографии, тёплых отношений между ним и Макдугалом не было. Или были, но только со стороны главы Аврората.       Но как вообще можно плохо относиться к такому профессионалу, как Грюм? Грюм ведь был легендой.       Джеймс прищурился и вгляделся в лицо Макдугала, словно на его лбу должна была быть написана разгадка, но её, разумеется, там не было.       Музыканты тем временем ускорились, предвещая финальные аккорды песни.

«…I went down to St. James Infirmary And I stole my baby back She was stretched out on a long white table So sweet so cold and so fair…»

      Когда пальцы Макдугала коснулись клавиш пианино в последний раз, крошечный паб взорвался. Аплодисменты, свист, топот ног, чьё-то восторженное «Браво!», чьё-то «Ещё!». Кто-то даже стучал по столу кружкой, расплёскивая пиво. Джеймс и сам не заметил, как подхватил волну оваций, позабыв о всех своих принципах.       — Друзья, — с легкой усмешкой объявил Макдугал, встав из-за пианино, — вашему престарелому маэстро требуется короткая передышка. Так что давайте же дружно выпьем за моё здоровье, чтобы и на следующей неделе я смог вновь оказаться здесь… — Он вяло, будто делал это уже сотню раз, приподнял воображаемый котелок, поклонившись. — А в качестве особой благодарности вы всегда можете оплатить мой скотч. А то наш дорогой бармен Грегори скоро перестанет даже разрешать мне смотреть в сторону своего бара.       По залу прокатился тихий благожелательный смех, но Макдугал уже не улыбнулся в ответ. Он только одернул пиджак и спустился со сцены.       Мужчина уже почти дошёл до барной стойки в другом конце заведения, когда вдруг его взгляд скользнул по лицам посетителей, задержался на Джеймсе… и остановился.       — Поттер? — в голосе Макдугала послышалось усталое, почти выстраданное любопытство. — Вот это встреча. Отмечаете дебют в «Пророке»?       Джеймсу очень хотелось гордо ответить «да», выпятив грудь и расправив плечи, но после того, что про него написала Скитер, он смог только сдержанно кивнуть, поджав губы от досады. Слова застряли где-то в горле.       Макдугал, не дожидаясь приглашения, подошёл к их столику, слегка покачиваясь на каблуках своих видавших виды ботинок, и по-старомодному, как джентльмен из прошлого века, протянул руку Лили, представившись:       — Гаррет Макдугал. Смею предположить, что вы однокурсница мистера Поттера, однако, к сожалению, ваше имя я вспомнить не могу.       — Лили Эванс, — приветливо улыбнулась та. — Очень приятно.       Макдугал кивнул, но в его глазах не мелькнуло никакого отклика. Он перевёл взгляд на Джеймса, потом снова на Лили, потом на их столик, где ещё не было заказанных напитков, и вдруг спросил:       — Вы не будете против, если я к вам ненадолго присоединюсь? Обещаю не злоупотреблять вашим гостеприимством.       — Нет, конечно, — покачала головой Лили, переглянувшись с Джеймсом. — Присаживайтесь.       Макдугал не заставил себя упрашивать. Он придвинул свободный стул и, сев напротив, махнул рукой бармену.       — Грегори, — в его голосе вдруг прорезалась неожиданная бодрость, — угости двух моих гостей за мой счёт. Нам два стакана виски, а для дамы, я полагаю, что-то более сладкое и не такое крепкое? — Он вопросительно посмотрел на Лили.       — Мне хватит бокала вина, — ответила она. — Белого, полусладкого. Если есть.       — Слышал, Грегори? — вновь крикнул Макдугал, не отрывая взгляда от Лили. — Не опозорь меня перед гостями. А то я расскажу твоей жене, куда ты деваешь выручку по пятницам.       Бармен в ответ закатил глаза с такой силой, что они должны были выкатиться из орбит и покатиться по полу, но всё же принялся наливать им напитки. Его движения были отточенными и почти гипнотическими: лёд, виски, бокал — и готово.       Когда два стакана с янтарной жидкостью и один бокал с белым вином оказались на столе, Макдугал сразу сделал большой глоток виски, удовлетворённо кивнув сам себе, и, поставив стакан на стол, оглядел их обоих с лёгким прищуром.       — Полагаю, — начал он, потирая подбородок, где уже пучками росла неопрятная щетина, — вчерашние события – это главная причина, почему с вами нет Блэка? Безрассудно было бы являться в Лондон после стычки с воинственными «фейеверками».       — Не думаю, что его или Марсо это остановило бы, — хмыкнул Джеймс, поднеся стакан к губам. Виски приятно пах дымом и дубом. — К тому же, Сириус прекрасно умеет пользоваться палочкой.       — Я и не думал ставить под сомнение магические таланты Блэка, — Макдугал сделал ещё один глоток, причмокнув. — Горький опыт у меня уже был.       Джеймс, оставив стакан — но ненадолго, потому что виски был слишком хорош, чтобы к нему не возвращаться, — с интересом придвинулся, спросив прямо в лоб:       — И кому из Блэков вы перешли дорогу?       — Умоляю, Поттер, давай без этих формальностей, — поморщился Макдугал. — Мне хватает этого и в Министерстве.       — Как скажешь, — Джеймс озорно сверкнул глазами, обрадованный отсутствием необходимости «выкать». — Так что, кому из Блэков ты перешел дорогу?       Лили легонько пнула его ногой под столом в попытке намекнуть, что переходить на «ты» с человеком, который в два, если не три раза тебя старше, всё равно вопиюще нетактично. Но Джеймс видел, как её зелёные глаза вспыхнули любопытством, которое она тщательно скрывала за маской вежливости. Ей тоже было интересно. Очень.       — Это было много лет назад, — хмыкнул Макдугал, начав крутить стакан по часовой стрелке. Лёд внутри мелодично звякнул, но этот звук показался Джеймсу каким-то одиноким. — На выпускном в Хогвартсе мы с Альфардом Блэком поспорили о том, честно ли Слизерин занял первое место по баллам. Ну… Блэк и превратил меня в червя. На пару часов.       — Типичный Блэк! — расхохотался Джеймс. — Черт, Лили, напомни мне проверить, не знает ли Бродяга похожего заклинания. Или лучше расскажи мне, как превратить его в какую-нибудь чашку или чайник.       — Джеймс, это высокоуровневая трансфигурация, — Лили сделала маленький глоток вина и посмотрела на него поверх бокала с той лёгкой укоризной, которая только подогревала желание спорить. — Мы же не хотим, чтобы у Сириуса вместо носа чайный носик навсегда остался.       Ну отлично, теперь мне еще больше хочется это попробовать…       Макдугал, слушая их шутливую перепалку, усмехнулся, но улыбка у него вышла какая-то потусторонняя.       — Но, стоит признать, Блэк сделал это так мастерски, что я даже потом уважать его начал, — продолжил он, проведя пальцем по краю стакана. — Но время всё равно берёт своё… В последний раз, когда мы встретились, от того Блэка уже как будто ничего и не осталось. Словно он был уже не с нами, хоть иногда и возвращался на бренную землю. Чёрт знает, может, болел чем-то… — Макдугал сделал большой глоток и заключил: — В любом случае, где это видано, чтобы гриффиндорец пёкся о слизеринце, да ещё и спустя столько лет?       — Звучит как тост! — согласно кивнул Джеймс, подняв стакан повыше.       — Между прочим, Лия тоже слизеринка, — заметила Лили. — Но ты всё равно вчера отправился её спасать.       — Марсо – просто исключение! — обиженно сморщив нос, возразил Джеймс. — Это уже, наверное, все заметили. Особенно Долохов, которому мы подарили сотрясение и пару переломов… — с нажимом добавил он, чтобы произвести впечатление на бывалого аврора.       Но Макдугал легко раскусил, что Джеймс задумал. И это не произвело на него никакого впечатления. Он только медленно, почти назидательно покачал головой, как будто внутри него тоже размеренно плескалось что-то, не находя покоя.       Трудно было сказать, приносили ли ему удовольствие шутки, овации или даже виски. Всё словно давалось ему через силу — улыбки, разговоры, движения. Как будто он полностью, до каждого волоска, состоял из зыбкой печали.       — В мои годы, — заметил Макдугал с горькой усмешкой, — тоже было много тех, кто грезил карьерой аврора. А попав в Аврорат, они сбегали через месяц. И на самом деле правильно делали.       — Значит, они настоящие трусы, — не раздумывая, отрезал Джеймс. — Все до одного. Я уж точно никуда не сбегу.       — Любовь, понимаю, — по-отечески посмотрел на него Макдугал, до этого скользнув взглядом по сидящей рядом Лили. — Да ещё и гриффиндорское благородство. Смесь гремучая, ничего не скажешь. Но лично мне кажется, что таким, как ты, на этой войне делать нечего. Вам нужно наслаждаться молодостью: пить, танцевать, путешествовать с прекрасными девушками… Жизнь слишком коротка. И нет ничего постыдного в том, чтобы не хотеть умирать. Наоборот – это самое человеческое, что в нас есть.       Если в начале разговора в Макдугале было какое-то очарование, делавшее его одиноким героем старого кино или фильмов нуар — томным, уставшим, но притягательным в своей обречённости, — то теперь от этого очарования не осталось и следа.       Сейчас он вызывал у Джеймса что-то среднее между раздражением и желанием во что бы то ни стало убедить его в своей правоте.       Он вдруг ясно начал понимать, почему они не сошлись с Грюмом. Для Джеймса авроры были героями — настоящими, без скидок на возраст и усталость. И не было худшего поступка, чем предательство и трусость. Особенно когда от этого зависят жизни твоих друзей или любимых.       Как можно положиться на человека, который дрогнет перед лицом опасности и подставит всех вокруг? А этот Макдугал рассуждал так, будто война была чужой проблемой, до которой ему нет дела.       — Я не стану просто сидеть и смотреть, как убивают магглов или других волшебников, — отрезал Джеймс. — Ни один нормальный человек не станет.       — Джеймс, — Лили мягко провела рукой по его плечу, — в этом никто и не сомневается.       — Но этот!.. — он уже открыл рот для новой атаки, готовый обрушить на Макдугала весь свой праведный гнев, но под напором её зелёных глаз сдался. В конце концов, он обещал Лили приятный вечер. Даже если ему хотелось поспорить. Хоть чуточку.       Оставалось только скрестить на груди, откинуться на спинку стула и небрежно, почти лениво поинтересоваться, глядя на Макдугала с вызовом:       — Зачем ты тогда стал аврором, если тебе так противна эта профессия?       Макдугал, не обращая внимания на его тон, махнул рукой бармену, требуя повторить. А потом устало пожал плечами, как будто этот вопрос ему задавали уже сотни раз, и каждый следующий ответ давался всё тяжелее.       — А я и не хотел им быть, — ответил он. — Меня куда больше влекла работа в Отделе тайн. Манускрипты, артефакты, древние заклинания, которые никто не понимает… Прекрасная пища для ума. Тишина, пыль, никакой беготни. Но вышло как вышло. Судьба, знаете ли, имеет привычку смеяться над теми, кто строит планы.       — А Грюма ты за что недолюбливаешь? — сразу спросил Джеймс, совсем не утоливший свое любопытство. — Он же герой. Легенда. Аврор, которого боятся Пожиратели.       Макдугал замер со стаканом на полпути ко рту. На секунду — короткую, почти незаметную — его рука дрогнула:       — Не думал, что слухи так далеко расползлись.       — У нас друзья в Аврорате служат, — объявил Джеймс с ноткой гордости.       — Фрэнк Лонгботтом и будущая Алиса Лонгботтом, — уточнила Лили.       — Вот оно как, — протянул Макдугал. — Да, Фрэнк у Аластора – любимчик. И я бы не сказал, что этому стоит радоваться. Бедный парень живет на работе. И Алиса – туда же. Она, кстати, блестящая ведьма и легко могла бы достичь невероятных успехов на любой другой должности. Но нет – Грюм, Грюм, Грюм.       — Я бы тоже хотел быть у Грюма в числе лучших, — не стесняясь, объявил Джеймс. — Точнее, и так обязательно буду.       Макдугал скользнул по нему взглядом — оценивающе, но не зло. Как смотрят на щенка, который бросается на взрослую собаку, не понимая разницы в размерах.       — Если пройдёшь вступительные, — хмыкнул он, — уверяю тебя, Поттер, так и будет.       Любимчик Грюма…       Джеймс был так рад это слышать — пусть не похвалу, но хотя бы признание своей потенциальной ценности — и так раздулся от важности с широкой, сияющей улыбкой, что даже не заметил в этой фразе нотку горького сарказма. Он вообще ничего не замечал, когда был счастлив.       — Ты не ответил на мой вопрос, — опомнился Джеймс, чувствуя, что его водят за нос. — Про тебя и Грюма.       — Ну, раз вам так хочется… — вздохнул Макдугал, проведя рукой по своим тронутым сединой волосам.       — Конечно! — кивнул Джеймс, нетерпеливо подавшись вперёд.       — Только если это не доставит вам… — Лили запнулась, пытаясь подобрать вежливое окончание фразы. Обратиться к этому человеку на «ты» она всё-таки не смогла, — не доставит вам неудобств.       Макдугал сделал большой глоток виски, не отрывая глаз от стакана, и махнул рукой — мол, ерунда.       — Да бросьте. Там и рассказывать особо нечего. Мы с Аластором вместе учились и когда-то были лучшими друзьями, частенько часами просиживая штаны в таких же вот прокуренных барах, — его голос вдруг потеплел, став живее, чем за весь вечер. — Только не в Лондоне, а в Глазго. Слушали музыку. Настоящую. Не эту слащавую муру, что сейчас по волшебному радио гоняют. А блюз, диксиленд, буги-вуги…       При упоминании заветного слова «музыка» Макдугал словно загорелся изнутри. В глубине его глаз, которые ещё минуту назад казались выцветшими и пустыми, колыхнулись маленькие угольки тёплого света, и он сам словно стал… плотнее. Осязаемее. Не просто человеком, состоящим из выцветшей грусти и многолетней усталости, а кем-то, у кого когда-то была страсть, мечты и настоящие, живые желания.       — Хотя даже десять лет назад по радио передавали одну чушь, — с жаром продолжил он, начав барабанить пальцами по столу. — И неважно, где – в Шотландии или на континенте. Один Синатра круглые сутки напролёт. «Fly Me to the Moon», «I've Got You Under My Skin» и так по кругу, до бесконечности.       — А что плохого в Синатре? — уточнил Джеймс, выгнув бровь. — Он прекрасный певец.       Макдугал посмотрел на него так, будто Джеймс воткнул ему нож в сердце.       — Синатра? — брезгливо переспросил он. — Красиво одетый подражатель, поющий блюз для людей, которые никогда не были несчастны. Ты послушай Армстронга, Бесси Смит, Паркера… Чарли, чёрт его дери, играл так, словно саксофон рвал ему лёгкие изнутри. Вот в чём весь смысл джаза – он должен вытаскивать наружу всё дрянное, что человек таскает в себе. А у Синатры? — Макдугал коротко усмехнулся в стакан и покачал головой. — Слишком гладко. Слишком правильно. Будто кто-то отполировал музыку до блеска и надел на неё смокинг, научив красиво улыбаться публике. Словом – сплошная безвкусица и подражание настоящим мастерам.       Нет, это был уже перебор. Оскорбление своего любимого исполнителя Джеймс точно не мог вынести. В один миг из Макдугала пропали все остатки чего-то хоть немного ему симпатичного.       Поджав губы, Джеймс посмотрел на него с самым оскорблённым видом, на который был способен, и оборвал мужчину, не дав закончить мысль:       — И что случилось потом с Грюмом? Не думаю, что кому-то хочется слушать трёхчасовую лекцию о джазе и клавишах. А то мы все тут состаримся и отстанем от времени.       Но Макдугала нисколько не задел этот из рук вон плохо замаскированный выпад. Он одной рукой развязал свой косо завязанный галстук и продолжил, глядя куда-то мимо Джеймса:       — А потом Аластор убедил меня пойти в Аврорат, — сказал он. — Там всё изменилось. Для Аластора цель всегда оправдывала средства. Во всех сферах жизни. А я… Я пытался быть пацифистом, насколько это вообще было возможно. Даже Непростительные никогда не использовал. Хотя обычно авроры этим злоупотребляют. В любых правилах есть лазейки.       «Обычно авроры» — он произнес так, будто сам к ним себя не относил, хотя проработал в Аврорате не один год.       — Мы много работали вместе в Шотландии, — голос Макдугала становился всё глуше. — Но в какой-то момент наши пути окончательно разошлись. Он вернулся обратно в Министерство, а я постарался уехать как можно дальше. Но недавно, по просьбам нескольких человек, я вновь вернулся сюда. Сейчас в Аврорате я занимаюсь тем, что учу новобранцев тактике, слежке и скрытности, а не просто беготне и размахиванию палочкой направо и налево. Потому что так вы забываете, что совсем не неуязвимы. Не выполните задание – выполните в следующий раз, но хоть не покалечитесь.       — То есть ты когда-то просто струсил и сбежал? — Джеймс невесело усмехнулся, презрительно скривившись. — А сейчас предлагаешь нам просто садиться за стол переговоров с Пожирателями? Только бы никто царапину не получил?       — Я просто считаю, что всегда есть более гуманные способы, — невозмутимо пожал плечами Макдугал. — Я никогда не причинял непоправимого вреда другим людям и не хочу причинять. Даже если это будет Пожиратель. Даже если я могу. Сила – это не палочка и не заклинание. Сила – это умение остановиться, когда можешь ударить.       — С такими взглядами ты не слишком надёжный союзник, — с вызовом ответил Джеймс, чувствуя, как в груди закипает новая волна раздражения.       — Можешь считать, что мне просто всё равно, что со мной станет, — Макдугал залпом допил второй стакан виски. — Особых причин сражаться у меня нет.       — Но как же ваши друзья? — осторожно спросила Лили. — Или семья?       — Не думаю, что они у меня есть, — только и сказал Макдугал.       Джеймс вдруг чётко понял: им лучше было продолжить спорить о музыке. Чужая печаль тяжёлой волной разливалась вокруг, оседая на рёбрах. Начиная душить.       Он не любил грустить. Не любил общаться с волшебниками, которые ноют и топят других в своей ностальгии, попивая очередной стакан виски.       Алкоголь нужен, чтобы веселиться. Чтобы танцевать. А не для того, чтобы разбавлять им свою безнадёжность и трусость.       Да и жизненные принципы Макдугала Джеймса в корне не устраивали. Если бы вчера они с Сириусом боялись получить простую царапину и решили вместо сражения попробовать убедить Волдеморта просто взять и отпустить Марсо — та бы так и осталась в Малфой-мэноре. Да еще и получили в подарок за такие речи парочку Авад прямо между глаз.       Но и уйти Джеймс тоже не мог. Ведь в глазах Лили мягким, тёплым светом светилось такое искреннее сочувствие, такое сопереживание, что единственный выход был — дослушать до конца.       Хитрый старый нытик…       Конечно, он не думал, что Макдугал пытается очаровать его Лили. Но так давить на жалость… Если бы Сириус в свое время выбрал бы такой способ затаскивать студенток в постель, через его кровать прошла бы не половина Хогвартса, а весь замок.       В тоске Макдугала можно было утонуть, но почему-то многим женщинам подобные слезливые фразочки особенно западали в душу.       И, словно подтверждая его мысли, Лили следом обеспокоенно спросила:       — Ну ведь хоть кто-то из семьи у вас должен быть. Может, братья или сёстры…       — Эванс, — Макдугал уткнулся взглядом в пустой стакан, где на дне тонкой пленкой осела янтарная жидкость, — вам не стоит так переживать обо мне. В моём возрасте уже не положено никакой любви. Тем более что моё сердце уже навечно отдано только одному человеку. И он… не здесь. И не вернётся. — Он помолчал, мрачнея все сильнее, и продолжил, уже не обращаясь ни к кому конкретно: — Счастье – это ловушка. Оно не может длиться вечно. Рано или поздно кто-то умирает, уходит или меняется. И тогда остаётся только боль от того, что когда-то тебе было хорошо… Ведь в конечном счёте лучшее, что может произойти, – это то, что вы умрёте в один и тот же день, представляете? А иначе один из вас так и останется просто существовать в этом мире…       О Боги…       У Джеймса так и чесались руки взять и хорошенько встряхнуть этого человека. Вытрясти из него всю эту липкую, въевшуюся грусть, как вытряхивают песок из ботинок после прогулки по пляжу. Даже Лили заметно смутилась, явно стараясь не брать сказанное на свой счет.       Но тут, на их счастье, позади раздался весёлый голос, так контрастирующий с унылой атмосферой, воцарившейся за их столом, что Джеймс вздрогнул:       — Гаррет, ты опять кошмаришь бедных людей, которые слишком хорошо воспитаны, чтобы велеть тебе заткнуться, потому что ты платишь за их выпивку?       Мысленно поблагодарив этого неизвестного спасителя, Джеймс обернулся.       Прямо за его спиной стоял светловолосый, хорошо сложенный юноша в клетчатом пиджаке и с пухлой папкой бумаг в руках. Листы в ней так и норовили выскользнуть и разлететься по всему залу.       — Обалдеть, ты ведь Поттер, верно? — воскликнул юноша, вглядевшись в лицо Джеймса. Его голос зазвенел от восторга. — Я с утра читал про тебя в «Пророке»! Ну вы Малфоям и устроили! Это что-то невероятное! Фантастика!       Губы Джеймса сами расплылись в глупой, довольной улыбке, отчего Лили, покачав головой, негромко рассмеялась.       — Да ладно, — махнул он рукой, стараясь изобразить скромность. Хотя нет, даже не старясь. — Это всё были пустяки. Так, небольшая потасовка.       — Я Мэтью Картер, — представился незнакомец, протянув руку. — Но все зовут меня Мэтти. А этот невозможный старикашка – мой крестный, который очень любит от меня прятаться. Гаррет, — он повернулся к Макдугалу, который вжал голову в плечи, как нашкодивший подросток, — ты забыл у меня все свои бумаги!       — Зря ты не допустил вероятность, что я оставил их у тебя потому, что и видеть их не хотел, — пробубнил тот в ответ.       Мэтью потряс в воздухе пачкой бумаг, улыбаясь во все тридцать два зуба.       — В любом случае, они снова к тебе вернулись, — объявил он. — И деваться тебе некуда. А ещё у меня твои письма за прошлый месяц!       — Мы тогда, наверное, пойдём, — спохватившись, сказала Лили, начав подниматься. — Не будем вам мешать.       — Стойте! — вдруг всполошился Макдугал. В его голосе прорезалась такая неожиданная живость напополам с мольбой, что Джеймс удивлённо на него посмотрел. — Не уходите. Я знаю, что я, бывает, порчу всем настроение… Но правда – оставайтесь. И ты, Мэтти, тоже. Я сыграю вам что-нибудь весёлое. Обещаю без блюза про больницы и мёртвых любимых.       — Даже Синатру? — с ноткой ехидства поинтересовался Джеймс.       — Даже Синатру, — закатил глаза Макдугал.       Мэтью посмотрел на наручные часы, а потом достал из заднего кармана брюк исписанный мелким почерком блокнот и пролистал его, забегав глазами по записям.       — У меня завтра три встречи утром с поставщиками, — начал покусывать губу он, — да и в Гринготтс нужно заскочить… Но если сам Джеймс Поттер расскажет, как всё было на самом деле, то я, конечно, останусь! Этой Скитер точно нельзя верить.       Он повесил пиджак на спинку стула и сел рядом с крестным, похлопав того по плечу.       — Да и потанцевать я не против, — добавил он, подмигнув Джеймсу.       Ладно, льстить этот Картер точно умеет…       …Хотя почему льстить? Разумеется, все должны услышать, как всё было на самом деле. Главное, чтобы у него была с собой ручка для автографа…       Чужой восторг приятно заряжал, постепенно смягчая раздражение и вытесняя липкие мысли о нытье и жалости к себе, которой был пропитан Макдугал. Да и бежать со всех ног в соседний паб, где не будет философствований и сомнительных моральных ориентиров, Джеймсу теперь окончательно расхотелось.       Он повернулся к Лили, взял её за обе руки, заглянул в зелёные глаза и спросил:       — А вам, миледи, чего хочется? Говорю сразу – моя лодыжка уже не болит, и никаких новых мазей и компрессов я не выдержу.       — Тогда, мистер Поттер, — лукаво улыбнулась она, подвинувшись ближе, — мне хочется танцевать с вами до тех пор, пока вам не придётся нести меня на руках домой. До самой спальни.       — Ну держитесь, мисс Эванс, — рассмеялся Джеймс, потянув её в центр маленького танцпола у сцены. — Вы сами напросились. И Макдугал, — он ухмыльнулся мужчине, который уже сел обратно за пианино. — В качестве моральной компенсации, начнём с классики. Сыграй нам «Strangers in the Night»!