Light my fire

      Для Римуса первая неделя после каникул превратилась в настоящее испытание.       Главной проблемой были слизеринцы. Что, вероятно, мало кого могло удивить. Но масштаб того, что творилось в подземельях, превосходил даже самые мрачные прогнозы Римуса.       Пока весь замок находился в мертвом оцепенении, только свыкаясь с мыслью о том, что некоторые однокурсники уже никогда не вернутся в школу и их кровати и места за партами навсегда останутся пустыми, обладатели зеленых галстуков быстро почувствовали себя полными хозяевами положения.       Больше не было и дня, чтобы Римусу не приходилось утешать младшекурсников, и каждое такое утешение оставляло в его душе новую царапину.       У одних отобрали вещи, у других украли палочки, у третьих заколдовали сумки, заставив их левитировать где-то под самым потолком, пока те вцеплялись в ручки побелевшими пальцами и молились, чтобы заклинание не развеялось и вещи не рухнули на головы ничего не подозревающих прохожих.       А некоторых просто пугали до дрожи и стука зубов громкими разговорами о том, кто же станет следующими жертвами Пожирателей, смакуя подробности и сочиняя всё новые и новые леденящие кровь теории.       Не все слизеринцы-обидчики действительно представляли хоть какую-то опасность. Римус, проведший семь лет бок о бок с этими людьми, научился различать настоящие и пустые угрозы, за которыми стояла лишь трусость и желание казаться значимее, чем ты есть на самом деле.       Но он не мог винить даже самых талантливых учеников с других факультетов, которые после нападения и смотреть боялись в сторону обладателей слизеринцев. Не то что требовать назад украденные сладости, палочки или учебники.       Страх парализовал волю, делая даже храбрых малодушными, а Римус слишком хорошо понимал природу этого страха, чтобы осуждать других за то, в чём они были не виноваты.       Поэтому ему приходилось сначала в который уже раз спускаться в подземелья за пропажей, а потом проводить крайне несодержательные беседы с Эйвери, который лишь фыркал ему в лицо. Либо с Нотт, которая, к огромному удивлению Римуса, пусть и не была рада его видеть, но никогда не защищала виновных. И даже сама устраивала им показательные взбучки.       Иногда Римус ловил в ее глазах что-то похожее на усталость от этого бесконечного маскарада. Но спрашивать прямо он не решался. Слишком велик был риск, что она просто снова станет вести себя как королева Слизерина и перестанет помогать вовсе.       Правда, проводить беседы с Розье и Мальсибером, которые были главным источником его головной боли, желания Нотт ни разу не проявила.       Эту парочку Римус не боялся.       Они были мерзкими, подлыми, жестокими, но в конечном счете — его одногодками, заметно уступавшими ему и в Заклинаниях и в практике на ЗОТИ.       Однако ненависть — которая была крайне чуждым его натуре чувством — к ним росла с каждым днем в геометрической прогрессии.       Римус уже сбился со счета, сколько беззащитных детей они успели запугать, сделав своими рабами, и со сколькими девушками позволили себе распустить руки, подкараулив их в пустых коридорах.       И Римус ничего не мог им предложить, кроме обещания, что в следующий раз будет рядом. Обещания, которое он не всегда мог сдержать, потому что его не могло быть везде одновременно, как бы ему этого ни хотелось.       Поэтому, глядя на Лили, которая успевала возвращать потерянные вещи, без колебаний ставить на место слизеринцев, подолгу сидеть у камина с перепуганными первокурсниками, посещать дополнительные занятия по подготовке к ЖАБА и при этом всё ещё искать способ усовершенствовать Волчье противоядие, Римус всё сильнее ощущал собственную бесполезность.       Это чувство преследовало его с момента нападения на платформу. На его взгляд, он не заслуживал ни похвалы Макгонагалл, ни благодарности гриффиндорцев.       Римус не считал, что совершил какой-то подвиг. Джеймс, не раздумывая, бросился на Пожирателя. Лили — к детям.       А он… Он этой битвы избежал.       Сам Римус в то утро прибыл на платформу раньше всех. Однако на него словно наслали сглаз, так и не давший спокойно добраться до друзей.       Вначале у его любимого, но уже давно изжившего свой век чемодана, застрявшего в толпе, порвался ремень.       Старая кожа, истончившаяся от времени и бесчисленных переездов, просто лопнула под тяжестью вещей, и прямо на каменный пол платформы с глухим стуком выпали почти все его пожитки.       Книги, свитки пергамента, аккуратно сложенные мантии, несколько банок с зельями, тщательно упакованные в тряпки, чтобы не разбились в дороге, — всё это рассыпалось под ногами прохожих, и Римусу пришлось буквально нырять в людскую круговерть, пытаясь спасти свои вещи от неминуемого уничтожения.       Пытаясь собрать их обратно, Римус едва не лишился пальцев — так настойчиво по нему несколько раз пытались проехать тележкой.       Затем он против воли вступил в перепалку с каким-то пожилым волшебником, утверждавшим, что это Римус толкнул его локтем. Римус пытался объяснить, что это была случайность, но старик упорно стоял на своем, размахивая палкой и требуя извинений.       А потом, когда он уже занес чемодан в поезд и, тяжело дыша, прицепил к свитеру значок старосты, на него буквально налетели сразу несколько младшекурсников, слезно начавших просить его найти их потерянных жаб и любопытных кошек, сбежавших в неизвестном направлении, пока их хозяева загружали вещи в вагоны.       А ведь он еще обещал Бабси встретиться у первого вагона, чтобы помочь с мольбертом, который она вязала из дома для весенних пленэров…       Конечно, учитывая все последующие события, эти неприятности совсем ничего не стоили. И даже вспоминать их было стыдно.       Но куда больший стыд Римус испытывал совсем за другое.       Ведь когда на противоположном конце платформы появились Пожиратели и воздух вспорола первая изумрудная вспышка, Римус бросился не к детям. Не к их родителям. Не к друзьям. И даже не навстречу врагу с поднятой палочкой.       Римус побежал к Бабси.       Он сам не понял, как это произошло, но ноги уже неслись вперед, а взгляд выискивал среди толпы волшебников пшеничную макушку и яркое пальто.       Больше всего Римус переживал, что с ней что-то может случиться. О себе он даже не думал.       Слава всем богам, отыскать её удалось довольно быстро — Бабси сама побежала ему навстречу, думая, что он просто настолько рад её видеть, что не может устоять на месте.       Она ещё ничего не знала. Как и почти все вокруг.       Ведь в начале состава тогда ещё не все поняли, что на самом деле происходит. Звуки взрывов и крики пока не достигли этого конца платформы, и студенты продолжали мирно загружать вещи, обмениваться шутками и прощаться с родными.       Не тратя времени на лишние объяснения — у него просто не было слов, чтобы описать тот ужас, который творился в нескольких десятках ярдов от них, — Римус буквально подхватил Бабси на руки, не обращая внимания на ее удивленный вскрик и смех, которым она попыталась встретить эту неожиданную выходку.       Спасибо адреналину, бушевавшему в крови. Иначе на такой марш-бросок в его худом теле попросту не хватило бы сил. Но уже через секунду они оказались в поезде.       Почти все студенты, мирно раскладывавшие вещи по купе, пялились на них как на сумасшедших. Но быстро все разговоры сошли на нет: послышались взрывы. Крики. А потом поезд тряхнуло так, что чемоданы попадали на пол с полок.       Бабси поняла всё без слов.       Выбравшись из его объятий, она сразу решительно направилась в соседний вагон, раздавая команды всем достать палочки, а старшим студентам — не отходить от первокурсников.       Опомнившись, Римус последовал её примеру.       Всю битву с Пожирателями он, заручившись поддержкой Бабси и нескольких старшекурсников, удерживал первые вагоны.       Пока одни затаскивали внутрь перепуганных детей и помогали взрослым, он прикрывал их, без передышки накладывая защитные чары.       Одни заклинания не позволяли Пожирателям прорваться внутрь, другие удерживали на месте летящие во все стороны осколки стекла, сорванные доски и куски обшивки, грозившие превратить переполненные вагоны в ловушку.       А стоило кому-нибудь, спотыкаясь, ввалиться в проход с рассечённым лбом или рукой, Римус на ходу затягивал самые опасные раны простейшими заживляющими чарами и тут же возвращался к защите, почти не успевая перевести дыхание.       Несколько раз ему приходилось буквально выдёргивать людей из-под летящих проклятий, отражая их в последний момент и успевая захлопнуть двери прежде, чем следующий шквал заклинаний обрушивался на поезд.       Он создавал щит за щитом, барьер за барьером, чувствуя, как магия покидает тело с каждым взмахом палочки. Но остановиться означало сдаться. Ведь стоило защите дрогнуть — и следующая Авада или взрыв добрались бы до всех, кто прятался в вагонах вместе с ними.       Римус не знал, что помогло ему продержаться те бесконечные, вывернутые наизнанку минуты.       Может, страх за Бабси. Может, мародёрское упрямство, просыпавшееся всегда в самые неожиданные моменты. А может, в тот день рядом с ним сражался кто-то ещё. Волк, которого он всю жизнь ненавидел и которого впервые не хотел прогонять.       Когда прибывшие авроры наконец крикнули, что платформа очищена, Римус позволил себе опустить палочку.       Почти сразу ноги подкосились, и он рухнул на ближайшее сиденье, жадно хватая ртом воздух. Пот насквозь промочил рубашку, пальцы сводило от напряжения, а рука дрожала так сильно, что палочка едва не выскользнула из неё.       Он сильно сомневался, что в ближайшие сутки вообще сможет снова её поднять.       Зато на вагонах, которые защищали они с Бабси, не было ни царапины. Их идеальные красные бока совершенно не вписывались в тот хаос, которым стала платформа 9 ¾.       О том, что происходило потом, память сохранила лишь разрозненные обрывки, плохо связанные друг с другом.       Вот они с Бабси помогают дрожащим студентам выбраться из вагонов.       Вот к нему подбегает с ног до головы перепачканный сажей и пылью Джеймс, сбивчиво рассказывая что-то о Долохове.       Вот авроры разбивают всех на небольшие группы и торопливо ведут к ближайшим каминам.       Вот кабинет Макгонагалл, её неожиданно спокойный голос и слова благодарности, которые Римус слушает так, словно обращены они вовсе не к нему.       Потом речь Дамблдора. Башня Гриффиндора. Кровать. Беспокойный сон. И утро, наступившее слишком быстро.       Всё остальное словно затянуло густым туманом.       Ведь в голове, царапая череп изнутри и споря с совестью, без конца крутился один единственный вопрос.       Правильно ли он тогда поступил? Правильно ли было первым делом броситься искать Бабси, вместо того чтобы бежать к Джеймсу?       Римус никогда не считал себя хорошим бойцом. И порой не понимал, почему Распределяющая шляпа отправила его именно на Гриффиндор.       Сам он считал, что ему, пожалуй, больше подошел бы Когтевран. Или даже Пуффендуй, студенты которого были самыми миролюбивыми и рассудительными во всей школе, предпочитавшими не искать приключений на свою голову, а жить в гармонии с собой и с теми, кто их окружал.       Ведь… разве его поступок на платформе можно было назвать храбростью?       Будь в его крови хоть капля того же мужества, что и в Джеймсе, — слепого, безрассудного, но такого искреннего мужества, которое заставляло его бросаться в бой с врагом, не думая о последствиях, — он бы оказался рядом с другом, а не остался возле вагонов, прячась, как ему теперь казалось, за бесконечной чередой защитных чар.       И все рассуждения о том, что в сражение он пойдет вместе с друзьями, что не оставит их в трудную минуту, что будет стоять с ними до конца, так и остались всего лишь рассуждениями.       Оказалось, говорить о храбрости куда легче, чем узнать, какой она будет на самом деле.       Стал бы список погибших короче, окажись тогда рядом с Джеймсом ещё одна палочка?       Или, наоборот, именно отсутствие Римуса у первых вагонов стоило бы кому-то жизни? Кто тогда удерживал бы защиту, отражал заклинания, затягивал наспех самые опасные раны и не позволял Пожирателям прорваться к детям?       Может быть… его решение, принятое в панике и страхе, на самом деле спасло жизни? Может быть, его место было именно там, где он оказался?       Точного ответа у Римуса не было.       Только бесконечный спор с самим собой, в котором он неизменно становился обвинителем, свидетелем и подсудимым одновременно. И, что хуже всего, каждый раз выносил себе один и тот же приговор, хотя доказать собственную вину так ни разу и не смог.       Поэтому, когда друзья предложили навестить Фенвика, который с сотрясением лежал в Больничном крыле под неусыпным надзором мадам Помфри, Римус с трудом выдавил из себя улыбку. Нельзя же навещать больного с видом человека, которому самому срочно нужна койка по соседству.       Так его когда-то научил отец.       Каждое полнолуние заканчивалось одинаково. Просыпаясь в собственной постели, Римус первым делом видел не заплаканные глаза, не скорбно поджатые губы и не жалость, которой так легко было захлебнуться.       Он видел улыбку. Спокойную. Тёплую. И искреннюю.       Лайл верил: когда рядом страдает другой человек, собственная боль должна отступить хотя бы на шаг.       Так поступал отец.       Так поступал Джеймс, превращая любое несчастье в очередную историю, над которой однажды можно будет смеяться.       Так поступал Сириус, закрывая тревогу бесконечными шутками и вызывающей бравадой.       Так поступала Лили, продолжавшая упрямо верить, что выход найдётся всегда.       И Римус очень хотел научиться делать это так же хорошо, как делали они.       Стать таким же…       Но Фенвик в любом случае не заметил его душевных терзаний. Он искренне был рад их видеть. Хотя видеть в его случае было громким словом — из-под тугой повязки выглядывал лишь один глаз.       Впрочем, куда больше он, конечно же, переживал за свои волосы и руки. Ведь как со сломанными пальцами играть на гитаре? Благо, и шевелюра, и пальцы были в порядке.       Хохотнув над его внешним видом и ласково обозвав мумией, Сириус с разбега плюхнулся к нему на кровать и сгрузил на прикроватную тумбочку пару маггловских журналов с кричащими обложками и коробку ещё тёплых кексов, которые, судя по всему, несколько минут назад самым загадочным образом исчезли с кухни.       А Джеймс тут же превратил рассказ о драке с Долоховым в настоящее театральное представление, щедро приукрашивая события жестами так, что мадам Помфри уже всерьёз начала грозить выставить всех посетителей за дверь.       Однако Лили не позволила больному слишком расслабиться. В руках Фенвика сразу оказались аккуратно переписанные конспекты пропущенных занятий и внушительный список домашних заданий. Ведь сотрясение — не уважительная причина перестать готовиться к ЖАБА.       Несколько минут казалось, будто всё действительно может стать прежним. Будто они снова просто компания друзей, собравшаяся в Больничном крыле после очередной школьной неприятности.       Но это ощущение рассыпалось в тот самый миг, когда Фенвик, всё ещё улыбаясь, спросил:       — А что с Майком?       Никто не ответил сразу. Потому что соврать не смог бы никто. И правду тоже не хотелось произносить вслух.       Римус никогда не был особенно близок с Фенвиком. Они виделись на собраниях старост, пересекались в коридорах, иногда под утро оказывались вчетвером в одной спальне, когда очередная бутылка чего-нибудь получше огневиски Аберфорта незаметно переходила из рук в руки, а разговоры затягивались до самого рассвета.       Но именно в тот день, в Больничном крыле, Римус впервые понял, каким человеком на самом деле был Бенджи Фенвик.       Новость ударила его так, что он на мгновение просто замер. Глаза мгновенно заблестели, подбородок дрогнул, а по щекам всё-таки скатилось несколько слёз.       Бенджи не стал их прятать. Просто молча стёр тыльной стороной ладони. И… улыбнулся.       Не той натянутой улыбкой, которой люди пытаются убедить окружающих, что всё в порядке. А настоящей. Тёплой. Такой светлой, что на несколько секунд она словно разогнала тяжёлый воздух палаты, напомнив всем, каким был сам Майк при жизни.       Фенвик не говорил громких слов о мести. Не клялся. Не сыпал проклятиями. Он лишь тихо сказал, что Майк ни за что не простил бы ему кислую физиономию. А значит… Значит, придётся жить так, чтобы однажды было бы что ему рассказать.       Это было… поразительно.       Римус не знал, смог бы он в подобной ситуации вести также.       Волчье чутье давало ему возможность считывать и переживать любые эмоции окружающих людей, а врожденная проницательность позволяла заранее предугадывать их поведение. Но вот настоящего понимания ни то, ни другое ему не давало.       Случись что-то с его друзьями — с Джеймсом, с Сириусом, с Лили, с Бабси, — как бы он смог так улыбнуться? Как бы он нашел в себе силы не сломаться под тяжестью этой потери?       Но в том, как держался Фенвик, определённо было что-то, чему стоило учиться.       По крайней мере, хоть Сириус с Джеймсом ненадолго перестали источать тот коктейль гремучих и совершенно противоположных эмоций, в котором Римусу приходилось вариться с ними всю неделю под одной крышей.       Римус не мог точно сказать, что произошло во время битвы с Долоховым, но первый день после возвращения в школу Джеймса будто подменили.       Он был непривычно молчаливым и витал где-то далеко, блуждая в совсем другом месте, куда никто из них не мог достучаться. Однако злобы или гнева Римус в нем не чувствовал — скорее щепотку искреннего разочарования.       Джеймс словно заново пересматривал все свои убеждения и мечты. И этот внутренний диалог был для него таким же изнурительным, как и любая битва.       Но прошли сутки, и он снова стал самим собой. А вернее, куда более поттеровской версией всем известного Мародера, увеличенной до невероятных масштабов.       Энергия била из него ключом, переполняя до краев и требуя выхода, и, к всеобщему удивлению, направить её Джеймс решил… на учебу.       Правда, учёбой в привычном понимании это назвать было трудно.       Джеймс Поттер подошёл к ней единственным известным ему способом — превратив всё происходящее в безумный марафон из десятков одновременно начатых дел, бесконечных идей, внезапных озарений и хаоса, который со стороны выглядел совершенно бессмысленным, но каким-то необъяснимым образом существовал по строгим законам, понятным одному лишь Джеймсу.       Сколько бы Римус ни пытался спокойно объяснить ему, что чтение пяти учебников по пяти разным дисциплинам одновременно едва ли поможет разобраться хотя бы в одной из них, его слова неизменно разбивались о новую поттеровскую идею.       Если раньше Джеймс загорался чем-то на пару дней, а потом так же стремительно переключался на что-то другое, то теперь всё было иначе.       Мысль стать лучшим аврором засела в нём намертво.       В тот же вечер Джеймс каким-то совершенно необъяснимым образом обзавёлся целой башней книг из библиотеки. До самой ночи в их спальне творилась настоящая вакханалия.       Джеймс метался от боевых заклинаний к защитным, от истории магических войн — к уголовному праву, потом внезапно вспоминал о Зельеварении, раскрывал очередной том и через минуту уже требовал у Римуса объяснить, почему одно контрзаклинание работает быстрее другого.       Казалось, он отчаянно пытался вместить в собственную голову всё, что человечество успело придумать за несколько столетий.       На третий день стало только хуже.       Ещё до рассвета Джеймс без всякой жалости растолкал сначала Римуса, а потом Сириуса (которому в ту ночь не повезло остаться в спальне, а не у Марсо), бесцеремонно сунул каждому в руки свитер и шерстяную шапку и объявил, что будущие авроры не имеют права валяться в кровати, пока весь Хогвартс спит.       Спорить было бесполезно. Через несколько минут они уже бежали по засыпанным снегом дорожкам к квиддичному полю.       Римус никогда не отрицал, что физические упражнения полезны. Но бег…       Бег, по его глубокому убеждению, был одной из самых странных человеческих привычек. Особенно если за вами никто не гнался.       Проснувшийся во время битвы волк проявил к происходящему не больше сочувствия, чем обычно. Он лишь лениво наблюдал за тем, как лёгкие Римуса начинали гореть огнём, ноги тяжелели с каждым шагом, а сердце колотилось где-то в горле, грозясь вылететь прямо в снег.       К тому моменту, когда впереди наконец показался замок, Римус уже не был уверен, что способен передвигаться на двух ногах.       Последние несколько десятков ярдов он преодолел исключительно благодаря упрямству, мысленно проклиная Джеймса, аврорат, бег, физическую подготовку и, заодно, всё человечество, придумавшее утренние пробежки.       Поэтому, когда вечером Джеймс с совершенно серьёзным видом развернул перед ними исписанный пергамент с подробнейшим распорядком дня, включавшим ежедневные пробежки, силовые упражнения, полезное питание, дополнительные занятия у Хортона и, разумеется, строгий режим сна, Римус впервые за долгое время почувствовал себя обязанным вмешаться.       Он внимательно выслушал весь план до конца. А затем с максимально возможной вежливостью, на которую был способен после утреннего издевательства, твёрдо сказал: «Нет».       Буйная энергия Джеймса, трещавшая вокруг него скопом маленьких молний, не давала Римусу ни отдыха, ни возможности сосредоточиться. Пожалуй, впервые в жизни эмоции Сириуса казались ему куда более стабильными и… приятными.       Но, разумеется, до того момента, пока он не узнал, в чём именно было дело.       Если Джеймс после нападения словно пытался успеть прожить сразу несколько жизней, хватаясь за всё подряд, то вокруг Сириуса чувствовались совсем другие эмоции. Вернее, одна из них.       Несгибаемая решимость.       Но, к огромному удивлению Римуса, эта решимость была связана совсем не с будущей карьерой аврора и не с тем, что Сириус так же, как и Джеймс, рвался защищать невинных и наказывать виновных.       А с тем, чтобы разоблачить собственного брата.       Когда Сириус впервые объявил, что Регулус стал Пожирателем Смерти, Римус несколько минут просидел с открытым ртом. Потому что услышанное никак не укладывалось в голове.       Конечно, он мало знал о младшем брате Сириуса. Вернее сказать, вообще ничего.       Те разы, когда они пересекались в коридорах, можно было пересчитать по пальцам одной руки, и каждый раз Регулус проходил мимо с высокомерным, надменным видом, не удостаивая их даже взглядом.       И всё же… Стоило Римусу подумать о Регулусе, как перед глазами почему-то возникал вовсе не высокомерный слизеринец. А Лия.       Вернее, они вдвоём.       Сомнений у Римуса больше не было. Младший Блэк был влюблен, а может, и до сих пор испытывал к Лией нежные чувства. Об этом красноречиво говорила ночь, которую они провели вместе. Хотя Римус и многое бы отдал, чтобы забыть ночную ссору между Лией и Сириусом, в которую превратился совершенно безобидный Новый год в Блэк-холле.       И пусть Лия относилась к Регулусу только как к другу, Римус не раз замечал, с какой внимательностью младший Блэк следит за каждым её словом. И как рядом с ней становился… другим.       Наверное, именно поэтому они всегда казались ему странной парой друзей. Настолько разными, что их дружба выглядела почти невозможной. И всё же она существовала. Настоящая. Без притворства.       Римус слишком хорошо успел узнать Лию, чтобы поверить, будто она по собственной воле подпустила бы к себе человека, способного получать удовольствие от чужих страданий.       Так разве мог младший Блэк сознательно встать под знамёна Волдеморта?       Ответ, как бы Римусу ни хотелось верить в честность и порядочность людей, мог быть и да, и нет.       Сириус, идя на поводу у ревности и обиды, мог ошибаться так же легко, как и его брат мог прятать под рубашкой Метку, делая вид, что ничего не происходит.       Но у Римуса был для Сириуса один важный аргумент — раз Лия доверяет Регулусу, значит и тому стоило хотя бы ненадолго перестать видеть в нём только фамилию Блэк.       Да и говоря совсем откровенно… Зачем Волдеморту принимать в Пожиратели шестикурсника?       Если Пожиратели воспринимали Метку как высшую привилегию, достойную только избранных, значит и получить ее они могли только за особые заслуги. А чем мог заслужить такую награду школьник?       Поэтому каждый раз, когда Сириус заводил об этом очередной спор, Римус только молчал и скептически качал головой. А вот Джеймс, напротив, отнесся к идее разоблачить Пожирателя с почти щенячьим восторгом.       Однако от вторжения в спальню слизеринцев посреди ночи двум Мародёрам сразу пришлось отказаться.       Во-первых, потому что отработки, которые неизбежно последовали бы за такой выходкой, совсем не вписывались в новое сверхплотное расписание Джеймса. А во-вторых, потому что Сириус, по его собственным словам, «не хотел нарваться на новый скандалешник в исполнении одной ядовитой змеи».       Однако Римус прекрасно понимал, что это только вопрос времени. Сириус всегда добивался того, чего хотел. А уж когда это касалось людей…       Но следить ещё и за друзьями, а тем более за Сириусом, который, казалось, с рождения обладал необъяснимым талантом находить неприятности быстрее, чем они находили его самого, Римус был уже попросту не в состоянии.       Волчье противоядие стало настоящим подарком судьбы. Ведь даже в своем незавершенном виде оно помогло Римусу пережить ту метаморфозу, что произошла с замком в первые дни после трагедии.       Коридоры, что ещё совсем недавно звенели от смеха, споров, беготни первокурсников и грохота сотен шагов, погрузились в непривычную, почти болезненную тишину.       Даже призраки исчезли. Будто они понимали, что сейчас живым не нужны ни шутки Почти Безголового Ника, ни ворчание Кровавого Барона.       Но длилось это оцепенение недолго. Стоило на второй день прозвенеть первому колоколу, возвестившему о начале занятий, как почти вся школа жадно набросилась на учебу, только бы не сидеть без дела и не оставаться наедине со своими мыслями.       Ведь в этой ситуации отсутствие занятий или способа отвлечься означало одно — воспоминания.       Не менее буйной атаке подвергся и профессор Хортон. К нему на занятия для будущих авроров захотела записаться чуть ли не половина седьмого курса. И, как потом рассказал Джеймс, среди желающих была даже парочка слизеринцев — правда, на три курса их младше.       В итоге Хортону пришлось быстро провести новые испытания, чтобы выбрать если не самых достойных, то самых упертых кандидатов.       А для оставшихся студентов, которые не прошли отбор, Хортон вместе с Флитвиком открыл дуэльный клуб, где каждый мог тренировать защитные чары и упражняться в магии.       Сначала Римус даже почувствовал облегчение. Ему казалось, что тяжёлое оцепенение наконец начинает отпускать школу. Что жизнь понемногу возвращается.       Но очень скоро он понял, что ошибался. Хогвартс не ожил. Он просто сменил одну эмоцию на другую.       Если раньше стены замка были пропитаны скорбью, то теперь в них медленно, день за днём, накапливалось совсем иное чувство.       Жажда мести.       Она была направлена и на Пожирателей, которые оставались недосягаемыми, скрываясь в тени, и на многих слизеринцев, установивших в коридорах свой авторитет.       Ещё месяц назад Римус не выдержал бы подобного. Такое количество боли, страха, ярости и отчаяния, сплетённых в один тугой узел, попросту разорвало бы его сознание на части.       Теперь всё было иначе. Первый курс зелий мистера Белби подходил к концу, и чутьё наконец переставало жить собственной жизнью. Оно всё охотнее подчинялось Римусу, становясь спокойнее, послушнее и предсказуемее.       И всё же это пока ничего не доказывало. Настоящее испытание ждало их впереди. Лишь после следующего полнолуния станет ясно, сумеет ли он проснуться собой, не потеряв память. И до этого дня оставалось всего две недели.       Но полнолуние неожиданно для всех отодвинулось на второй план. Ведь следом наступал день рождения Лили. Событие, которое неожиданно превратилось едва ли не в главный праздник этой весны.       Конечно, дело было не только в самом торжестве.       Лили Эванс давно стала одной из самых известных учениц Хогвартса. Не только потому, что была старостой, лучшей ученицей курса и любимицей половины преподавателей, но и потому, что встречалась с самим Джеймсом Поттером.       А уж вокруг Мародёров слухи, легенды и самые невероятные истории рождались с такой скоростью, что иногда начинали жить собственной жизнью.       И пусть сама Лили относилась ко всей этой популярности с неизменным смущением, студентов это нисколько не останавливало. Все слишком хорошо помнили, какие праздники умели устраивать Мародёры. Поэтому за считанные дни фантазия Хогвартса разрослась до совершенно невероятных масштабов.       Кто-то был уверен, что в Большом зале появится настоящий дракон, кто-то клялся, будто Джеймс договорился пригласить выступать Ведуний, а самые впечатлительные уже всерьёз обсуждали фейерверк, который будет видно даже из Лондона.       Римусу не требовалось ни волчье чутьё, ни особая наблюдательность, чтобы понять, что обо всём этом думает сама виновница торжества.       Лили терпеть не могла быть в центре подобного внимания.       Все предыдущие дни рождения она проводила одинаково: выбиралась с друзьями в Хогсмид, тихо ужинала в «Трёх мётлах» или, если погода позволяла, брала у профессора Стебль разрешение устроить небольшое чаепитие в одной из теплиц, где среди влажного запаха земли, густой зелени и цветущих растений чувствовала себя куда счастливее, чем на любом шумном празднике.       Но в этот раз отказаться она уже не смогла.       Слишком много людей неожиданно заговорили о её дне рождения. Слишком многим вдруг понадобился повод улыбнуться.       И Лили, как это часто бывало, поставила желания окружающих чуть выше собственных.       В конце концов, после всего пережитого каждому из них был нужен повод снова начать смеяться, спорить, танцевать и строить глупые планы, даже если совсем недавно казалось, будто жизнь навсегда потеряла свои краски.       Так что все бразды правления по подготовке к празднику были переданы в руки Джеймса и Мэри, которые пообещали устроить все со вкусом и в лучших традициях Гриффиндора. Что бы это, конечно, ни значило.       Самому Римусу оставалось только купить подарок. А вернее, им с Бабси. Ведь они собирались прийти на праздник как пара. Годрик.       Однако куда сильнее Римуса волновал не этот намечающийся день рождения. А то, что он обещал показать Бабси Визжащую хижину. И почему-то именно это казалось ему куда более ответственным шагом, чем любой совместный выход на глазах у половины Хогвартса.       Конечно, Римус не мог запретить Бабси прикоснуться к той части его жизни, которую он так долго от неё скрывал. Даже наоборот — от её самых безумных вопросов про хвост, шерсть и лапы его сердце мелко-мелко трепетало в груди, отдаваясь приятным покалыванием в кончиках пальцев.       Он краснел, смущённо отводил глаза, бормотал что-то невразумительное и ловил себя на совершенно невозможной мысли: ему нравилось отвечать на эти вопросы. До одури нравилось.       Потому что Бабси спрашивала не о чудовище. Она спрашивала о нём.       Для неё его проклятие не было чем-то, что следовало обходить стороной. Оно было частью её Римуса. Такой же, как его руки, голос или привычка читать перед сном.       Именно это пугало его сильнее всего. Потому что одно дело — рассказывать о волке. Но совсем другое — позволить ей однажды посмотреть ему в глаза в ту ночь, когда человеком он уже не будет. На чём Бабси не переставала уже несколько недель настаивать.       И всё же после долгого разговора ему удалось привести хотя бы несколько аргументов, против которых даже она не нашла ответа.       Для начала, Волчье противоядие ещё оставалось незавершённым. Никто не мог предсказать, как Римус поведёт себя во время превращения, когда рядом окажется живой человек, а не пустой лес.       То, что в прошлое полнолуние волк не бросился на неё, ещё ничего не значило. Возможно, им просто невероятно повезло. А полагаться на удачу второй раз Римус не собирался.       Даже если Бабси останется в ярде от него. Даже если заберётся на дерево. Даже если вокруг будут Мародёры.       Для него этого всё равно было недостаточно.       И потом, даже Лили, которой не меньше Бабси хотелось задокументировать действие зелья едва ли не по минутам, решила не рисковать и остаться в замке.       Но фантазии Бабси всё равно были заразительны.       Сидя рядом с ним на подоконнике в одном из коридоров замка, болтая ногами и глядя в окно на заснеженный двор, она так живо описывала, как он сможет катать ее на спине в облике волка, как они вместе будут охотиться на нарглов в Запретном лесу и как они будут наперегонки гоняться за оленем-Джеймсом, что Римус то и дело прятал улыбку в воротник свитера, отчаянно пытаясь сохранить серьёзное выражение лица.       Получалось из рук вон плохо.       И, наверное, именно поэтому отказать ей окончательно он так и не смог.       В конце концов, любой спор рано или поздно должен был закончиться компромиссом. Поэтому Римус пообещал, что покажет ей Визжащую хижину.       Место, где прошли худшие дни в его жизни, когда луна достигала фазы полнолуния и он превращался в зверя, неспособного контролировать свои действия. И одни из лучших, когда они с Мародёрами приходили сюда по ночам, чтобы строить великие планы мести Филчу и составлять карты тех мест в замке, которые они еще не обследовали.       Правда, перед её визитом там было необходимо убраться. Но перед этим ешё найти Сириуса, который вызвался ему помочь, но, естественно, уже опоздал на место встречи.

***

      — Мерлин! Черт, извините! — пробормотал Римус, одной рукой прикрывая глаза, а второй — пылающие щеки. Но потом, все же приоткрыв один глаз, недовольно вздохнул. — Сириус, зачем ты назначаешь время встречи, если знаешь, что будешь… занят?       Сириус с самодовольной улыбкой неторопливо повернулся к нему, отрываясь от Лии, между ног которой он расположился. Рубашка на ней была расстёгнута на две верхние пуговицы, белоснежные волосы растрёпаны, а зелёный галстук зажат в кулаке Блэка, как трофей.       — А что такого? — протянул он с ленцой в голосе. — Ты должен благодарить судьбу за возможность любоваться двумя самыми красивыми студентами школы. В одной комнате. Бесплатно.       — Но не в такой же позе! — вспыхнул Римус, чувствуя, что краснеют уже не только щёки, но и шея с ушами. — Вы хоть дверь запирайте!       Ухмылка Сириуса стала ещё шире.       — Эй, Марсо, — гнусаво проворковал он, прижимаясь щекой к её виску, — глянь-ка, наш Рем-Рем стесняется. Как думаешь, мы не нанесли нашему волчонку психологическую травму?       Лия, всё это время безуспешно пытавшаяся отпихнуть Сириуса, выразительно закатила глаза, сдув со лба прилипшую прядь.       — Не мы, а ты! — возмутилась она, дёргая плечом. — И вообще, подвинь свой псиный зад, Блэк!       Сириус, изогнув бровь, лишь крепче сжал зелёный галстук в кулаке и опасно прищурился:       — Псиный зад? Это ты сейчас у меня на поводке, дорогая.       — O mon Dieu… — простонала Лия, с размаху ударив его каблуком прямо по голени.       Взвыв, Сириус подскочил на одной ноге, выпустив несчастный галстук из пальцев. Полностью собой довольная Лия спрыгнула с парты и одернула школьную юбку. Виноватой при этом она совсем не выглядела.       Римусу трудно было сказать, что повеселило её сильнее: прыгающий на одной ноге и чертыхающийся Сириус или то, что их застукали в самый неподходящий момент.       В целом ставки были равны.       — Так вы сегодня перевоплотитесь в двух эльфов-домовиков и будете драить Визжащую хижину? — невозмутимо спросила она, натягивая жилетку с гербом Слизерина через голову.       — Да, — кивнул Римус, всё ещё не решаясь приблизиться к ним. Воздух вокруг этой парочки искрился, как после мощного заклинания. — А вечером я встречу у дорожки в Хогсмид Бабси и покажу ей, где провёл столько полнолуний.       — Ну да, убраться там точно не помешает, — беззлобно фыркнула Лия, ободряюще улыбнувшись ему. — Там так и разит одной наглой псиной. Даже стены воняют.       Сириус, успевший лишь набросить мантию на плечи и кое-как собрать разбросанные вещи, внезапно метнулся к Римусу и с душераздирающим стоном повис у него на шее. Тот пошатнулся и только чудом удержал их обоих на ногах.       — Нет, Лунатик, ты слышал? — простонал Сириус, закатив глаза. — И так уже который день подряд! Я ей рассказал про анимагию, чтобы она чесала мне пузо и восторгалась моей шикарной шерстью. А она всё «псина» да «псина»…       Переглянувшись, Лия и Римус невольно фыркнули, одновременно пробормотав:       — Тоже мне страдалец.       — Да я страдаю! — возмутился Сириус, выпрямляясь и драматично поправляя мантию. — И ваше равнодушие только усугубляет мои душевные раны! И вообще, раз мы сегодня проторчим в хижине до ночи, Марсо, не забудь взять мне ужин.       Брови Лии медленно поползли вверх, но Сириус, не замечая явной угрозы в её взгляде, продолжил перечислять свои требования.       — А ещё нужно забрать из башни свежие журналы с мотоциклами. Сохатый должен был их принести… О, и Марсо, если увидишь его, пусть передаст пару пачек моих сигарет. В твоём змеином логове всё кончилось. И да, сплю я сегодня у тебя.       Римус, глядя на лицо Лии, внутренне приготовился к взрыву. И психологической травмой Сириус тут явно бы не отделался. Но, к его изумлению, она лишь медленно подошла ближе, захлопав ресницами, и нежно провела ладонью по щеке Блэка.       — Конечно, любимый, — почти пропела Лия. — Когда ты вернёшься, я буду ждать тебя абсолютно голая, с подносом, полным еды. Чего бы ты хотел? Ростбиф? Жаркое? Хотя, что это я… Конечно, и то, и другое. А ещё десерт. И бутылочку сливочного пива.       Челюсть Сириуса звонко встретилась с полом. Будь он в облике пса, хвост точно заходил бы ходуном.       — Правда? — выдохнул он, глядя на неё с обожанием. — Марсо, ты…       — Ты правда поверил, что я это скажу? — разбила все его иллюзии Лия, усмехнувшись. — Идиот. — Но уже через секунду, сдаваясь под его умоляющим взглядом, добавила: — Ладно. Будет тебе и ужин, и журналы, и сигареты. Только тогда придётся дать мне пароль от вашей гостиной.       — Ну уж нет, — лукаво улыбнулся Сириус, покачав головой. — Пароли от гостиной мы, гриффиндорцы, змеям не доверяем. Лучше свяжись с Сохатым через зеркало. Он его теперь из рук не выпускает.       Он порылся в кармане брюк и вложил в ладонь Лии осколок зеркала. Та аккуратно спрятала его в сумку. А затем серые глаза Сириуса вцепились в Римуса.       — И кстати, Рем, — начал он наставительно, уперев руки в бока. — Не храни ты зеркало в спальне, не пришлось бы меня по всему замку искать. Достаточно было просто им воспользоваться.       Римус слегка смутился и запустил пятерню в волосы:       — Знаю. Просто это такая удивительная вещь… Вдруг я его разобью или потеряю?       — Тоже мне проблема, — фыркнул Сириус. — У нас ещё есть. И вообще, тебе нужно привыкать им пользоваться. Иначе как я буду списывать у тебя на контрольных?       Вариант «выучить всё самому» мы, конечно, не рассматриваем…       — Кстати, Сириус, — спохватился он, — у тебя ведь завтра дополнительные занятия с Хортоном. Я видел список заклинаний, который он выдал Джеймсу… Ты уверен, что сегодня свободен? Я и сам управлюсь, если что.       — Что за дополнительные занятия? — насторожилась Лия, наклонив голову вбок, отчего одна самая непослушная прядь тут же упала ей на лоб.       — Для поступления в Аврорат, — без задней мысли ответил Римус.       И тут же пожалел об этом, хотя не мог понять, что сделал не так. Сириус посмотрел на него так, будто всерьёз размышлял, что гуманнее: задушить Римуса голыми руками или сначала дать ему возможность самому выкопать себе могилу.       Годрик, что я сделал-то?       Лия, скрестив руки на груди, медленно повернулась к Блэку.       — И зачем тебе туда ходить? — спросила она, цокнув языком.       Вопрос загнал Римуса в тупик. Все знали, что Сириус и Джеймс собираются стать аврорами.       — Просто чтобы поддержать Сохатого, — небрежно бросил Сириус, но Римус кожей чувствовал ложь. — Да и практика там лучше, чем на ЗОТИ. Сицилия – Сицилией, а форму поддерживать всё равно нужно.       Не может быть. Он что… передумал? А как же Джеймс?       Вопросы один за другим всплывали в голове, но Римус тут же заставил себя оставить их при себе. Сейчас было не время. И уж точно не место.       Лия несколько мгновений пристально вглядывалась в лицо Сириуса, прикусив губу. Но вдруг, словно по щелчку пальцев, просияла и нежно улыбнулась.       — Тогда до вечера, Блэк, — хихикнула она, поцеловав его в уголок губ. — Удачи вам с уборкой. И без моей жемчужной серёжки назад не возвращайся, — добавила она с притворной строгостью.       Сириус открыл пачку сигарет и зажал одну между зубов.       — С чего ты взяла, что она именно там?       На лице Лии заиграла загадочная улыбка. Она привстала на носочки, обвила его шею руками и выдохнула прямо ему в губы, которые растянулись в глуповатую ухмылку:       — Ну ты-то, Блэк, точно должен знать, почему я так решила.       Мерлин…       — У нас осталось всего два часа! — взвился Римус, уже не зная, куда деть глаза. — Нужно ещё зайти к мадам Розмерте за корзинкой с едой!       — Для меня? — уточнил Сириус, чьи руки сами легли Лие на талию, а в глазах плясали бесстыжие искры.       — Для Бабси, — отрезал Римус, нервно теребя ремешок часов. — Визжащая хижина, конечно, не самое романтичное место, но мне хотелось, чтобы это походило на свидание, а не на экскурсию по особенностям жизни оборотня.       — М-м… — протянул Сириус, лукаво сощурившись. — А свечи в комплекте будут? Может, ещё скрипка где-нибудь в углу заиграет? Или ты заранее выучил парочку душераздирающих баллад о несчастной любви?       Римус закатил глаза, но в уголках его губ всё же дрогнула улыбка. По крайней мере, блэковские шуточки помогали унять навязчивое волнение, которое с первого урока неприятным привкусом горчило на кончике языка.       — Если что, в поцелуях можешь тренироваться на Сириусе, — съязвила Лия, подмигнув ему. — Может, тогда он станет чуть романтичнее и наконец-таки сводит меня на свидание.       — Эй! Я вообще-то план уже придумываю! — возмутился тот. — Раз я сказал, что устрою свидание, значит, устрою!       — Ну-ну, — саркастично хмыкнула Лия. — Ночами не спишь, как стараешься. Имей в виду, Блэк, часики тикают. И я ведь всё ещё могу принять предложение Бенджи посмотреть на его гитару… Он ведь сейчас в Больничном крыле, верно?       — Даже думать не смей! — прорычал Сириус, выронив на пол незажженную сигарету. Разумеется, поднять её пришлось Римусу. Он слишком хорошо представил лицо профессора Флитвика, обнаружь тот подобный «подарок» посреди кабинета ранним утром.       — Уже думаю, — невозмутимо ответила Лия.       — Марсо!       Но Лия не удостоила Сириуса ответом. Показав ему язык, она выскользнула из пустого кабинета, оставив за собой лёгкий шлейф духов. Последнее слово в их бесконечной словесной дуэли, как обычно, осталось именно за ней.       Уборка шла на удивление бодро.       Римус, честно говоря, был готов к худшему. Когда он позвал Сириуса с собой, то заранее приготовился к тому, что выгребать пыль, сбивать паутину с углов и протирать закопчённые окна придётся ему одному, пока уважаемый господин Бродяга будет отдыхать на продавленном диване с сигаретой в зубах и комментировать каждый его шаг с королевским высокомерием.       Но Сириус, выпросив у него один кусок пирога с патокой, купленный в «Трёх мётлах», неожиданно вооружился палочкой и с энтузиазмом принялся носиться по хижине.       Он разгонял грязь в стороны, заделывал щели, через которые просачивался морозный воздух, и при этом насвистывал что-то бодрое из Black Sabbath. Римус с трудом узнал мелодию, но перебивать не стал.       Правда, очень скоро им всё равно пришлось открыть окна нараспашку. Сириус, вызвавшийся выбить старенький ковёр, лежавший на полу, поднял такое облако пыли, что они вдвоём чуть не задохнулись.       Однако весь его энтузиазм быстро угас, когда Римус, выдвинув ящик старого шкафа, обнаружил там полупустые бутылки алкоголя. И безжалостно объявил, что всё это нужно выкинуть.       Рассказывать Бабси, что раньше во время полнолуния ему приходилось нечеловечески напиваться, только бы унять боль в костях, он точно не хотел.       Ладно, не все бутылки отправились в мешок к другому сломанному хламу.       Не выдержав жалобных блэковских глаз — а он, надо признать, умел быть обаятельным в самые нужные и ненужные моменты, — Римус оставил нетронутыми бутылку огневиски и какой-то французской настойки, на этикетке которой он с трудом разобрал название.       Покушаться ещё и на алкоголь Марсо смелости ему не хватило.       Откровенно говоря, Римуса искренне удивляло, что Лия вообще соглашалась проводить с Сириусом время в Визжащей хижине. Конечно, с диваном и маленькой печкой это место нельзя было назвать совсем необитаемым — но уж точно не утончённым. И Лия, с её дорогой одеждой, украшениями и меховыми шубками, вписывалась сюда меньше всего на свете.       Но раз даже ей тут понравилось, значит… значит, и Бабси тоже не сбежит.       Хотя Римус сильно сомневался, что её вообще хоть что-то может напугать. Уж смелости и решимости в ней точно было на них двоих.       В итоге, провозившись с уборкой почти целый час, они с Сириусом без сил рухнули на старый диван, стянув свитера и куртки. Маленькая чугунная печка, весело потрескивавшая в углу, теперь больше напоминала портал прямиком в преисподнюю.       Сириус, достав из кармана брюк сигарету и закурив, многозначительно заметил, выпуская дым в потолок:       — Кстати, Рем. Когда приведёшь сюда Марч, советую не сажать её на левую подушку. — Он указал на неё пальцем. — Там пружина чувствуется. И вот сюда, — его палец ткнулся в спинку, — и сюда, — кончик сигареты указал на левый подлокотник, — тоже не облокачивайтесь.       Римус вопросительно нахмурился, машинально поморщившись от табачного дыма. Впрочем, до прихода Бабси оставалось ещё несколько часов, так что запах успеет выветриться. Да и после такой уборки он вполне мог простить Сириусу пару сигарет.       — А ты откуда знаешь? — спросил он, приподняв бровь.       — Как откуда? — невозмутимо ответил Сириус, даже не глядя на него. — Мы вчера занимались здесь с Марсо сексом, и меня насквозь чуть пружиной не проткнуло. Знаешь, как больно?       Он… он!       Римус подскочил на ноги с такой скоростью, будто диван под ним загорелся. Он с ужасом посмотрел на потрёпанную обивку, чувствуя, как внутри всё переворачивается.       — Здесь?! — в ужасе воскликнул он. — Боги, Сириус! Мы же… мы же все этим диваном пользуемся!       — Эй! — возмутился тот, уже едва сдерживая смех. — Я вообще-то потом всё убрал. Я тебе не какой-нибудь дикарь.       — Точно? — недоверчиво уточнил Римус.       — Обижаешь. Садись обратно.       Коротко вздохнув, Римус подчинился. Но стоило ему удобно устроиться, как Сириус задумчиво протянул:       — Но если вдруг найдёшь какие-то липкие пятна, лучше не трогай. Мало ли что…       — Годрик! — воскликнул Римус. — Лучше бы я вообще этого не знал!       Это только сильнее развеселило Сириуса. Он согнулся пополам, одной рукой держась за живот, а другой — за спинку дивана и с трудом глотая ртом воздух.       Но смех постепенно стих, растворившись под низким потолком Визжащей хижины. Вместе с ним исчезли и все остальные звуки, кроме тихого потрескивания поленьев в печи да дыхания Сириуса, нарушаемого лишь редкими затяжками.       Римус не мог назвать это молчание неуютным, но от него некуда было скрыться. Обычно они никогда не сидели вот так. Сириус всегда взахлёб рассказывал очередную байку о своих похождениях, а Римус молча слушал, кивая в нужных местах и позволяя себе иногда вставить остроумное замечание.       Но сейчас слова застряли где-то в горле, не желая выходить наружу. И они оба прекрасно понимали, почему.       — Давай ты просто задашь уже свой вопрос, и мы поскорее закроем эту тему, — неожиданно резко объявил Сириус, не глядя на него.       Вот как…       Римус устремил взгляд на прыгающий по поленьям огонь в печке. Пламя лениво вспыхивало золотыми языками, бросая на стены длинные, дрожащие тени.       — Сицилия, значит… — тихо произнёс он. — И когда ты собирался сказать об этом Джеймсу? — Он помолчал, чувствуя, как воздух становится плотнее. — Или вообще не собирался?       Сириус молча щёлкнул пальцами, отправляя окурок в печь. Тот исчез в огне, и пламя жадно вспыхнуло, на мгновение осветив его лицо. Щелчок зажигалки, и Блэк снова наполнил лёгкие едким дымом.       — Никогда, — наконец бросил он, пожав плечами. — Потому что на самом деле я никуда не собираюсь.       Римус непонимающе посмотрел на него. В голове зашумело, а мысли заметались, пытаясь сложить пазл воедино.       — Но ты ведь сам так сказал Лии…       Стоп. Неужели?..       Сириус легко прочитал всё по его лицу. Его глаза потемнели, а на скулах заходили желваки. Низко рыкнув, он откинулся на спинку дивана, поджав под себя ноги, словно пытаясь стать меньше.       Но какой бы колючей ни была его поза, Римус чувствовал, что на самом деле друг… растерян. И даже хочет его о чём-то попросить. Пусть борьба с этим желанием в теле Блэка была сокрушительной.       — Да я ей слегка соврал! — огрызнулся Сириус, не выдержав внимательного взгляда Римуса. — Но это… Твою мать, если бы не Пожиратели с их нападением на платформу, Лия бы уже не хотела никуда уезжать! — Он шумно выдохнул, проведя свободной рукой по волосам. — Она просто испугалась, Рем. Но это точно скоро пройдет.       Римус опустил взгляд на свои руки, покрытые тонкими шрамами. Они белели на коже, как нити старого кружева, и он поймал себя на том, что машинально проводит по ним пальцами, считая каждую отметину. Это всегда помогало привести мысли в порядок.       — Я понимаю, почему Лия так хочет уехать, — выдохнул он. — Я на её месте тоже был бы страшно напуган. Волдеморт, отец, Пожиратели…       — Я могу её защитить, ясно?! — резко перебил его Сириус, с такой силой ударив кулаком по подлокотнику, что старый диван жалобно скрипнул.       В комнате снова повисла тишина.       — Она моя, Рем, — уже тише, но с какой-то отчаянной убеждённостью произнёс он. — Моя. И я не позволю никому причинить ей боль. Ни Пожирателям. Ни её чокнутому папаше. Ни… даже ей самой, если однажды она вдруг решит, что я для неё недостаточно хорош.       Римус никак не отреагировал на его вспышку. Он знал, что сейчас самое главное — не поддаваться. Спокойствие было его единственным оружием против этого урагана.       — Я знаю, Сириус. И думаю, Лия тоже это знает. Просто она видит ваше будущее совсем по-другому. И переживает за тебя. Возможно, даже больше, чем за себя.       — Я… — из горла Сириуса вырвался звук, так и не сложившийся в единое предложение. — Твою мать.       Он глубоко затянулся, задержав дым в лёгких так надолго, будто надеялся задушить им собственные мысли, а потом медленно выдохнул и закрыл лицо ладонями.       — Я должен быть здесь. И Лия тоже никуда одна не поедет. Даже если придётся приковать её к себе цепями, она останется рядом со мной, — Сириус нервно усмехнулся, но смех вышел пустым. — И потом, эта заварушка с Пожирателями и Безносым Уродом ведь не может продолжаться вечно, правда?       — Я не знаю, — устало вздохнул Римус. — Честно. И никто не знает.       Пару минут Сириус молча сверлил взглядом противоположную стену. В потемневших серых глазах плясало то же пламя, что и в камине. Только это было не отражение огня. Нет. Этот пожар бушевал у него внутри, пожирая всё на своём пути.       — Я не могу поехать с ней и бросить вас! — рывком подскочил с дивана он, взмахнув рукой. — Что вы вообще после этого обо мне подумаете? Что я сбежал? Что я предатель?       Римус поднял на друга усталый взгляд.       — Думаю, я бы очень удивился, если бы однажды ты сказал, что уезжаешь. И мне было бы ужасно тоскливо без тебя. — Он ненадолго замолчал, осторожно подбирая слова. — Но нет. Я не считаю тебя трусом. И уж точно не предателем. Ты всегда мечтал увидеть мир. Ты не обязан жертвовать своей жизнью только потому, что здесь начинается война. Остаться – это твой выбор. Но и отъезд тоже мог бы быть только твоим выбором. Ни за один из них я не стал бы тебя осуждать.       Сириус фыркнул, пнув носком ботинка ножку дивана.       — Утешил, спасибо, — жар от тона Блэка просочился в кровь, заставив её забурлить. — Но сам-то ты никуда не поедешь, верно?       — У меня здесь отец. А у Бабси школа и семья. Но ты… ты вроде не обременён никакими родственниками, — добавил Римус с легкой усмешкой.       — Вы моя семья, — серые глаза блеснули раскаленным стальным блеском. — И я вас не брошу. Никогда. Я скорее умру, чем сделаю это.       Римус молча выдержал его взгляд. Пусть Блэк и пытался загипнотизировать его дымящимся серым сиянием в расширившихся зрачках. Он слишком хорошо знал Сириуса, чтобы принять эти слова за красивую фразу. Беда была как раз в том, что он говорил совершенно серьёзно.       — Я хочу, чтобы Лия была в безопасности, — голос Сириуса вибрировал от злости, разносясь под потолком. — И я хочу быть рядом с ней. Всегда. Каждую секунду. Я не могу дышать, когда её нет рядом, Рем. Это… это ненормально, да? — Он усмехнулся, облизнув губы. — Я знаю, что это ненормально. Но я ничего не могу с собой поделать. И у меня хватит сил сделать так, чтобы и тут Лие было хорошо. Даже не сомневайся.       Только самоубийца мог бы предположить обратное.       — Но это не значит, что тебе стоило ей врать, — осторожно заметил Римус. — Что ты будешь делать, когда наступят выпускные? Ты не сможешь вечно отмалчиваться.       — А что мне, по-твоему, было сказать? — прорычал Сириус, а затем усмехнулся. — Или ты думаешь, что мне стоило уехать с ней? Ещё на каникулах, когда её папаша предложил нам сбежать?       Римус долго молчал. Потому что не существовало правильного выбора. Не существовало слов, которые сделали бы один вариант менее болезненным, а другой — менее жестоким.       Уехать означало оставить за спиной друзей и войну, которая вот-вот должна была поглотить Британию. Остаться — заставить Лию смириться с опасностью, от которой она стремилась убежать, и отказаться от собственных мечт.       В любом случае кто-то должен был бы потерять часть себя.       — Ты ведь уже всё решил, — наконец тихо произнёс он.       Сириус медленно повернул голову.       — Что?       — Ты спрашиваешь моего совета так, будто ещё выбираешь. Но ты не выбираешь. Ты уже решил, что останешься, — Римус покачал головой и сразу поправил упавшую на глаза чёлку. — Так какой смысл спрашивать меня?       Несколько секунд Сириус смотрел на него исподлобья. Обычно после таких слов он бы уже взорвался. Но сейчас он молчал. А потом зло выдохнул, опустив взгляд.       — Потому что я хотел услышать, что всё делаю правильно, — это прозвучало хрипло. Лицо Сириуса побледнело так, будто он сейчас грохнется в обморок. Казалось, что ему было трудно дышать.       Вот оно. Не злость. Не упрямство. Страх. То, что как явление было чуждо Сириусу Блэку.       — Я не могу тебе этого сказать, — тихо ответил Римус. — Потому что не знаю.       Раз. Два. Три.       Римус почти физически ощущал, как внутри Сириуса натягивается последняя струна терпения. Он слишком хорошо его знал. Ещё секунда — и либо стены Визжащей хижины содрогнутся от очередной вспышки и сломанной мебели, либо Блэк начнёт кричать так, что их услышит половина Запретного леса.       Но… ничего не произошло. Сириус только закрыл глаза, сжал челюсть и смачно выругался себе под нос, скрипнув зубами.       Римус невольно поёжился. Он слишком редко видел, чтобы Сириус сдерживал себя. Обычно тот выплёскивал всё наружу сразу. Сейчас же он отчаянно пытался удержать внутри самого себя настоящий ураган.       — Вот именно поэтому я и не люблю с тобой разговаривать, — устало съязвил Сириус. Он со свистом выдохнул, проведя рукой по волосам. — Ты всегда умудряешься сказать именно то, что я меньше всего хочу услышать. Но знаешь, я… хотел попросить тебя помочь мне, — почти неслышно добавил он.       Римус поднял голову.       — В чём?       Сириус подошёл к печке и опёрся рукой о трубу, глядя на огонь. Между пальцами лениво перекатывалась сигарета — то исчезая, то снова появляясь в свете огня. Этот нервный, почти бессознательный жест выдавал его куда сильнее любых слов.       — Подыграть мне. Пока Лия сама не передумает куда-то ехать. Просто… не упоминать Аврорат или войну. И тем более не говорить, что я решил остаться.       — Сириус, ты же знаешь, что я не умею врать, — нахмурился Римус. — И никогда не умел.       — Тогда просто молчи, — перебил его тот, резко обернувшись. — Я не прошу тебя придумывать сложные легенды, Рем.       — А как же Джеймс? Ему это точно не понравится.       Сириус отвёл взгляд почти сразу.       — Я думал… — тихо произнёс он, рассматривая трещину на каменной кладке вместо лица друга, — может, ты и с ним поговоришь. Объяснишь, что это ненадолго. Что мне просто нужно, чтобы Лия успокоилась.       Римус медленно закрыл глаза. Где-то глубоко внутри уже начинал разгораться знакомый спор, в котором никогда не существовало победителей.       С одной стороны стоял Сириус — его лучший друг, впервые за долгое время не требующий, не спорящий, а почти просящий о помощи. С другой — Лия. И правда, которую она заслуживала узнать.       Римус слишком хорошо знал цену любой лжи. Даже если её рождала любовь, она всё равно пускала корни, разрастаясь всё глубже. Одной неправды всегда становилось мало. За первой приходила вторая, за второй — третья, пока однажды всё не рушилось под тяжестью того, что так долго пытались скрыть.       — О Боги… — выдохнул он. — Ты даже не представляешь, о чём просишь.       Совесть начала точить его почти сразу. Перед глазами один за другим вспыхивали образы Лии: её удивление, недоверие, а потом неизбежное разочарование, когда однажды выяснится, что они все молчали, пока она строила планы, не имеющие ничего общего с действительностью.       И всё же он понимал Сириуса. Наверное, слишком хорошо понимал.       Понимал, как выглядит любовь, в которой страх потерять человека становится сильнее страха поступить неправильно. Любовь, заставляющая хвататься даже за самую непрочную надежду, лишь бы ещё ненадолго сохранить чужую улыбку.       Правда, в одном они всё-таки отличались. Римус привык проверять свои чувства разумом. Сириус же чаще позволял сердцу нестись вперёд, а здравому смыслу — догонять его уже потом.       — Ладно, — сдался Римус. Что ещё ему оставалось делать? — Я подыграю тебе. Но только пока. И с Джеймсом поговори сам. Если, конечно, он найдёт на это время в своём сверхплотном расписании.       Годрик, надеюсь, я не пожалею об этом.       Римус ещё не успел договорить последнее слово, а Сириус уже оказался рядом.       В следующую секунду его ладонь с такой силой обрушилась ему на плечо, что подобному удару позавидовал бы любой квиддичный бладжер.       Позвоночник Римуса жалобно хрустнул, и на одно короткое мгновение ему всерьёз показалось, что следующие несколько дней придётся провести рядом с Фенвиком в Больничном крыле.       — Я всегда знал, что на тебя можно положиться! — воскликнул Сириус. Его голос звенел от такого искреннего, почти детского восторга, что Римус невольно улыбнулся, несмотря на ноющую боль в плече и тяжёлый груз обещания, которое он только что дал.       — Только обещай, что не наделаешь глупостей, — выдохнул Римус, потирая ушибленное место.       Но Сириус уже его почти не слушал. Что-то пробормотав себе под нос про несправедливые обвинения в адрес честных людей, он вдруг схватил Римуса за запястье. Тот даже пискнуть не успел.       Поднеся его руку к своему лицу, Блэк прищурился, внимательно рассматривая циферблат часов.       — Ладно, я пошёл, — решительно объявил он, уже на ходу натягивая куртку. — А то всё, что Марсо стащит с кухни, успеет остыть. Придётся потом ещё к эльфам идти…       — Странно, — усмехнулся Римус, разминая запястье. Как отучить друга хватать его и бить, когда ему заблагорассудится, придумать было сложно. — Мне всегда казалось, что тебе нравится слушать, как они называют тебя «Сириусом Великолепным» и «Его Величеством Сириусом».       — Поверь, с момента, как меня начала так называть Лия, привлекательность эльфов в моих глазах резко упала.       — Неужели она действительно так тебя называет? — с самым серьёзным видом удивился Римус. — А я был уверен, что весь ваш словарный запас состоит исключительно из «псина», «идиот» и «слезь с меня, Блэк».       — Заткнись, Рем, — беззлобно огрызнулся Сириус, наматывая шарф на шею. Но уже через секунду, будто вспомнив что-то действительно важное, он прищурился и как бы между прочим спросил: — Ты случайно не помнишь, у кого хранятся ключи от лодочного сарая? У Филча? Или у Макгонагалл?       — Зачем тебе лодка? — насторожился Римус, поднявшись с дивана. — Всё озеро во льду.       Сириус хмыкнул, и в его ухмылке появилось что-то дьявольское.       — А вот и нет, — самодовольно протянул он. — Я знаю одно место, которое никогда не замерзает. Там есть небольшой заливчик. Вода тёплая даже зимой.       — Не знаю, что ты задумал, но это ужасная идея, — скрестил руки на груди Римус. — Я не собираюсь ей потакать, рассказывая тебе, у кого хранятся ключи.       — Тоже мне проблема. Сам выясню.       Ну разумеется.       — Ты хочешь опять обокрасть Филча? — где-то в висках начала зарождаться знакомая тупая боль.       Сириус лишь беспечно махнул рукой, затягивая шарф ещё туже.       — Не обокрасть, а временно перераспределить школьное имущество. И вообще, лучше готовься лучше к встрече со своей суженой, господин Лунатик, — ухмыльнулся он, уже взявшись за ручку двери. — У тебя остался всего час, чтобы стать самым романтичным оборотнем в истории магической Британии.       — А ты постарайся за этот час не вылететь из школы.       — Ничего не обещаю.       И, словно решив окончательно оправдать все опасения друга, Сириус совершенно невозмутимо свернул к корзинке с едой, купленной Римусом в «Трёх мётлах».       Момент — и кусок пирога с патокой оказался у него в руке.       Засунув добычу в рот ещё до того, как Римус успел возмутиться, Сириус победно отсалютовал ему двумя пальцами и исчез за дверью, на прощание послав другу пламенный воздушный поцелуй.

***

      — Добро пожаловать в Визжащую хижину! — неловко рассмеялся Римус, открыв скрипучую дверь и подав Бабси руку, чтобы она, не приведи Мерлин, не споткнулась о торчащие половицы. — Надеюсь, тебе тут понравится.       — Раз ты рядом, то, конечно, понравится, — подмигнула ему она.       И, пока он безуспешно пытался придумать хоть какой-нибудь достойный ответ, Бабси уже отпустила его руку и, оставив Римуса стоять посреди дверного проёма с совершенно беспомощной улыбкой, почти вприпрыжку направилась в центр комнаты.       Стянув с головы пушистые розовые наушники, на которых серебрились маленькие мерцающие звёздочки, она медленно закружилась вокруг собственной оси, внимательно разглядывая каждый уголок хижины.       Зайдя следом, Римус замер в футе от неё, ожидая вердикта. Он едва удержал себя от того, чтобы не начать теребить кисточки, привязанные к её школьной сумке. Сумка, к слову, оказалась на удивление тяжёлой — тем более для такого миниатюрного создания, как Бабси.       А она всё молчала. Лишь медленно переводила взгляд с печки на диван, со старых полок на покосившиеся стены, словно боялась пропустить хотя бы одну деталь.       От этой затянувшейся тишины у Римуса внутри всё сильнее скручивался тугой узел.       — Ну как тебе?.. — наконец осторожно спросил он, сам не заметив, как затаил дыхание.       Бабси медленно повернулась к нему на каблуках. А потом вдруг взвизгнула и захлопала в ладоши от восторга.       — Римус, тут потрясающе!       Не успел он ничего ответить, как она уже опустилась на колени перед печкой, восторженно разглядывая её со всех сторон, словно археолог, только что обнаруживший древний магический артефакт.       — У вас здесь настоящая печка! И диван! И кресло! — Она осторожно прикоснулась ладонью к тёплому железу. — Вы сами её сюда притащили? Она ведь ужасно тяжёлая! Где вы её нашли? В Хогсмиде? И никто ничего не заподозрил? Как вообще можно незаметно унести целую печку?       Римус тихо рассмеялся. Годрик, это было приятно. Очень приятно. Напряжение, сжимавшее грудь ещё мгновение назад, начало медленно отпускать.       Он аккуратно поставил её сумку возле дивана, сел рядом с печкой и, не скрывая улыбки, покачал головой.       — Джеймс выторговал её у Аберфорта.       — Вот это да… — с искренним уважением протянула Бабси, стягивая полосатые варежки. — Я, если честно, его немножко боюсь. Он всегда выглядит так, будто сейчас либо выставит тебя за дверь, либо наложит летучемышиный сглаз.       Она на секунду задумалась, а потом прыснула от смеха.       — А ещё мне Феликс рассказывал, что когда он был на седьмом курсе, они выпили слишком много и попытались украсть одну из коз Аберфорта. У него на ягодице до сих пор шрам от заклинания остался!       Римус невольно представил высокого, широкоплечего брата Бабси, способного одним взглядом заставить любого тёмного мага сдаться без боя, бегущего по ночному Хогсмиду с вопящей козой под мышкой.       Да уж, такая деталь была… неожиданной. Хотя вполне в духе пёстрого семейства Марч.       — Ой, а это что? — тут же забыла про печку Бабси, стоило её взгляду найти плетёную корзинку, стоявшую в углу. Она вскочила на ноги с такой скоростью, что Римус даже не успел моргнуть. — Что-то вкусное?       — Угадала, — Римус улыбнулся, чувствуя, как в груди разливается приятное тепло.       И мысленно попросив всех известных богов, чтобы шуточки Сириуса про диван действительно были просто шуточками, он усадил Бабси в самый центр, положив ей под спину единственную подушку.       Приманив заклинанием корзинку, Римус снял крышку. По взгляду Бабси было видно, что у неё сейчас потекут слюнки. На клетчатой салфетке аккуратными рядами лежал ещё тёплый пирог с патокой, тонко нарезанная буженина, ломтики сыра, ароматный яблочный крамбл и большая миска свежевзбитых сливок.       И разумеется, как же без сливочного пива?       — Я подумал, что ты проголодаешься после уроков… — начал Римус, но договорить не смог.       Бабси, избавившись от пальто, когтевранского галстука и успев украдкой ослабить пояс юбки, явно собираясь подойти к ужину со всей возможной серьёзностью, прыгнула ему на шею.       — Спасибо! Спасибо, спасибо, спасибо! — засмеялась она, крепко обнимая его так, что он едва удержал равновесие. — Римус, ты самый замечательный!       Она принялась покрывать поцелуями всё, до чего могла дотянуться: щёку, подбородок, висок, уголок губ, и каждый следующий поцелуй заставлял его краснеть всё сильнее.       Когда она наконец отпустила его, Римус ещё несколько секунд сидел совершенно оглушённый, чувствуя, что сердце колотится где-то в горле.       «Спокойно», — попытался мысленно приказать он самому себе. Сердце, разумеется, его не послушалось.       А Бабси уже с совершенно счастливым видом устроилась перед корзиной и принялась за еду с таким энтузиазмом, будто последние несколько дней питалась исключительно воздухом и школьной овсянкой.       Хоть с этим я угадал.       — А ты? — неожиданно спросила Бабси с набитым ртом. — Ты почему не ешь?       — Это всё для тебя, — покачал головой Римус.       — Нет. Так нечестно, — нахмурилась девушка, строго на него посмотрев.       — Бабси…       — Нет, правда. Мне ужасно неловко, что я одна тут наслаждаюсь жизнью, пока ты сидишь рядом и делаешь вид, будто тебе совершенно ничего не хочется.       — Мне и правда ничего не… — он запнулся. Потому что именно в этот момент взгляд предательски задержался на золотистой корочке яблочного крамбла.       Бабси, заметив это, с улыбкой покачала головой. Она всунула ему в руку вилку и пододвинула поближе корзинку, словно говоря: «Даже не думай спорить».       А затем, стряхнув с губ крошки, подтянула ноги к груди, обхватив их руками, и уткнулась подбородком в колени.       В печке тихо потрескивал огонь, наполняя комнату уютным теплом, пока за мутными окнами медленно кружился снег.       — Значит… это и есть ваше тайное убежище? — почти шёпотом спросила она.       Римус ненадолго задумался, медленно пережёвывая кусочек крамбла.       — Оно не сразу стало нашим, — негромко ответил он. — Когда Дамблдор только пригласил меня учиться в Хогвартсе, о моей ликантропии знала лишь мадам Помфри. После каждого полнолуния она приходила сюда одна. Проверяла, насколько сильно я успел себя покалечить, лечила раны, вправляла вывихи… Иногда просто сидела рядом, пока я приходил в себя. А потом, когда я уже мог стоять на ногах, помогала добраться обратно до замка.       Взгляд сам собой скользнул по видавшим виды стенам, но Римус заставил себя повернуться обратно к Бабси.       — Под Гремучей Ивой есть тайный проход, — продолжил он после короткой паузы. — Именно по нему меня сюда и приводили. Только там… слегка небезопасно. И Сириусу так надоело, что Ива может испортить его куртки, что теперь тот путь мы почти не используем.       Римус украдкой посмотрел на Бабси, опасаясь, что рассказ покажется ей слишком мрачным. Но она даже не шелохнулась. Только сидела и смотрела на него своими невозможными васильковыми глазами, полными искреннего обожания.       От этого взгляда внутри неожиданно стало легче.       — А потом Джеймс и Сириус однажды решили, что будут дружить со мной независимо от того, хочу я этого или нет. — На губах Римуса появилась улыбка. — И тогда я впервые привёл их сюда. Сначала они были в шоке. А потом… чего тут только не было.       Глаза Бабси вспыхнули ещё ярче.       — Например? — нетерпеливо спросила она, отпивая сливочное пиво. — И не вздумай рассказывать только одну историю. Я хочу знать всё. Абсолютно всё.       Римус тепло усмехнулся, чувствуя, как воспоминания накатывают одно за другим.       — Кажется, добрая половина всех наших шалостей родилась именно здесь. Мы придумывали, как отомстить Филчу за очередную несправедливую отработку. Разрабатывали целые операции по возвращению мётел, которые Макгонагалл отбирала у Джеймса. Репетировали представления для праздников, спорили до хрипоты о том, существует ли секретный ход в кабинет Дамблдора… Иногда казалось, что здесь принимаются решения государственной важности.       — Только государства под названием «Мародёры», — прыснула со смеху Бабси.       — Именно, — важно поднял палец Римус. — Хотя один раз это государство едва не прекратило своё существование. Джеймсу и Сириусу очень захотелось пожонглировать зажжёнными хлопушками. Я предупреждал их, что это плохая идея. Они не послушали. Итог – дыра в потолке, которую мы потом два дня заделывали.       Бабси рассмеялась, и её смех разлился по комнате тёплым звоном. Она указала на тёмное пятно на потолке.       — Я так и знала, что это гарь! У нас дома тоже такое было, когда Феликс решил показать фокус с огненным шаром. — Она задумалась на мгновение. — А знаешь, я в детстве, да и сейчас тоже, всегда хотела иметь свой домик на дереве. Я бы могла превратить его в свою собственную крепость. Или в нашу крепость с Ксено и Пандорой… Но Феликс всё бубнил: «Ты свернёшь себе шею, да ты свернёшь себе шею!» Мне иногда кажется, что мы друг другу не родные. Как можно быть таким занудой?       С её любознательностью, может, Феликс и был в чём-то прав…       — Если тебе здесь так нравится… Можешь приходить сюда когда захочешь, — неожиданно для самого себя сказал Римус. — Всё равно через несколько месяцев мы выпустимся. Хижина останется пустовать.       — Спасибо! — просияла Бабси. — Я бы весной пришла сюда с красками и акварельным блокнотом. Отсюда же такой вид… — Она ненадолго умолкла, и в её голосе вдруг прозвучала лёгкая, почти виноватая заминка, заставившая Римуса насторожиться. — Но… Тебе не кажется, что здесь всё равно немного мрачновато?       Римус отвёл взгляд, чувствуя, как внутри поднимается знакомая тяжесть. Он посмотрел на свои руки, на шрамы, которые уже почти не беспокоили его, но всегда напоминали о том, кем он был на самом деле.       — На самом деле я боялся, что именно так ты и подумаешь. Всё-таки здесь я превращался в… волка, — начал привычную речь он. — И пусть царапины с мебели Джеймс всегда потом убирает заклинанием, это всё равно пристанище оборотня. Я понимаю, если тебе… — Но сам оборвал себя на полуслове.       Хватит. Теперь всё может быть по-другому.       — Когда Волчье противоядие будет готово, думаю, у меня и от полнолуний останутся другие воспоминания, — бодро объявил Римус. — Может быть, уже через пару недель.       Римус не хотел строить ложных надежд, понимая, что приготовление такого сложного зелья — это целый путь из проб и ошибок. И ему было грех жаловаться.       Он был готов пытаться ещё и ещё, пока волк наконец окончательно не подчинится. Лишь бы однажды проснуться после полнолуния человеком, а не существом с раскалывающейся головой, искалеченным телом и провалами в памяти.       Однако он бы соврал, если бы сказал, что ни разу за эти дни не вспоминал Герту Белби и тот исправленный рецепт, что она дала Лили.       Конечно, Римус не собирался спорить с Лили. Если она сказала, что предложенные Гертой изменения опасны, значит, так оно и было. Лили никогда не стала бы рисковать чужой жизнью ради красивой идеи. А мистер Белби посвятил этому зелью слишком много лет, чтобы пренебрегать осторожностью.       Но иногда, особенно по ночам, одна-единственная мысль всё равно пробиралась в голову, не давая покоя.       — А вдруг Герта всё-таки была права?       Да и к тому же, несмотря на свой резкий характер, Герта действительно переживала о своем брате, обречённом быть запертым в четырех стенах из-за проклятия и судьбы, которую он не выбирал.       Это было слишком знакомо. И слишком больно.       Наверное, и хорошо, что я отдал Лили лист с рецептом. Не воровать же его теперь…       — Вот это правильный настрой! — уверенно кивнула Бабси, даже не подозревая, куда успели увести его мысли. — И вообще, я совсем не об этом! Я не считаю, что оборотни должны жить хуже остальных волшебников, — добавила она с укоризной. — Мне просто кажется, что в таком сером месте перед полнолунием в голову сами собой начинают лезть всякие грустные мысли. А тебе ведь тогда даже отвлечься будет не на что.       Римус моргнул, осознав, что в таком ключе он думает впервые.       — И что же ты предлагаешь? — спросил он, чувствуя, как уголки губ сами собой поднимаются вверх.       — Хочешь, я разрисую потолок? — Бабси озорно подмигнула ему. — Или стены? Можно, например, нарисовать драконов, о которых ты так любишь читать. Или озеро с цветущим лугом! Или, чтобы Поттеру и Блэку понравилось, – квиддичное поле! Ой! Или вообще превратить всё в пиратский корабль! Чтобы печка была капитанской каютой, а диван – палубой! Мы можем начать хоть сейчас!       — У тебя с собой есть краски? — брови Римуса поползли вверх.       Бабси пожала плечами с такой небрежностью, будто это было само собой разумеющимся.       — Конечно. Чем ещё заниматься на истории магии? Профессору Бинсу всё равно больше восстания троллей, чем мы интересны. Хотя с другими призраками интересно разговаривать…       Начав щебетать что-то о призраках и активно жестикулируя, она принялась рыться в своей необъятной сумке, которая, казалось, была бездонной.       Римус с улыбкой наблюдал, как её содержимое постепенно перекочёвывает на диван.       Сначала появились потрёпанные учебники, исписанные разноцветными пометками. Затем несколько тетрадей, поля которых были густо заселены человечками, драконами и смешными карикатурами на преподавателей.       Следом на свет высыпалась целая россыпь разноцветных перьев, мотки ленточек, крохотные баночки с блёстками, агаты, аметисты, кусочек обсидиана, пригоршня каштанов, связка засушенных цветов, стеклянный пузырёк с золотистым песком и даже деревянная рогатка.       — Бабси… — не выдержал Римус, с трудом сдерживая смех. — Ты случайно не всю свою комнату с собой носишь?       — А вдруг пригодится? — совершенно серьёзно ответила она, продолжая поиски. — Никогда не знаешь, когда срочно понадобится обсидиан, три каштана или, например…       Она торжествующе вскрикнула, почти добравшись до самого дна сумки. Но прежде чем наружу показались краски и кисточки, взгляд Римуса зацепился за кое-что другое.       На самом дне лежала небольшая позолоченная миска. Совсем миниатюрная, с тонкой чеканкой по краям, будто предназначенная не для еды, а для какого-то старинного ритуала. Рядом с ней аккуратными стопками, перевязанными голубой ленточкой, были сложены десятки маленьких белых карточек.       — А это что? — с искренним любопытством спросил он.       Бабси на мгновение замерла. Её пальцы осторожно коснулись ленточки, будто она боялась нечаянно нарушить что-то очень хрупкое.       — Когда я была маленькой и у нас на ферме от старости умирали мои любимые животные, — немного смущённо начала она, — Табита придумала особый ритуал, чтобы с ними прощаться. Нужно написать имя на маленьком листочке, поджечь, а потом отпустить пепел в небо. Она говорила, что тогда душа обязательно найдёт дорогу туда… В какой-нибудь очень хороший мир.       Римус почувствовал, как в груди что-то тяжело опустилось вниз. Вот что было написано на этих карточках. Имена.       Имена тех, кто несколько дней назад смеялся в школьном экспрессе, спорил о факультетах, жаловался на домашние задания, строил планы на каникулы… и так и не вернулся обратно в школу.       Римус с трудом сглотнул.       — Тебе брат дал список погибших? — негромко спросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул.       Бабси задумчиво кивнула, и в её глазах мелькнула тень грусти. Но только тень, не больше.       — Да. Он сейчас дома на ферме. Ты, наверное, знаешь, что тогда было два нападения: одно в Лондоне и одно – для отвлечения внимания. В Феликса попало проклятие, и теперь он плохо слышит на левое ухо. Так что Грюм отправил его ненадолго отдохнуть.       — Я и не знал… — только и смог сказать Римус. Почему-то именно сейчас он почувствовал себя ещё более бесполезным, чем за все эти дни.       Бабси энергично замотала головой, отчего её короткие волосы встали дыбом.       — С ним всё в порядке, не переживай. Феликс терпеть не может, когда его жалеют. Он считает, что это унизительно. Тем более Табита уже точно его быстро вылечит.       — Но ты ведь, наверное, хотела бы сейчас быть с ним? Помочь ему, поддержать…       — Поддержать? — фыркнула Бабси так громко, что Римус невольно моргнул. — Приносить ему чай, поправлять одеяло и каждые пять минут спрашивать, не нужно ли чего? Нет уж. Спасибо. Ты просто не видел Феликса, когда он болеет. К тому же, когда он стал аврором, я поклялась себе, что не буду переживать.       Её улыбка была абсолютно искренней. А в мягких волнах эмоций, покачивающихся вокруг них, не было ни страха, ни злости, ни печали. Только удивительное, почти вселенское спокойствие.       Римус никак не мог понять, как ей это удаётся. Пазл никак не хотел складываться воедино. Он медленно перевёл взгляд на стопки белых карточек, машинально потерев переносицу.       — Я… На самом деле я тебя не понимаю. Тебя и Фенвика. Хотя очень хочу, — Римус запнулся, чувствуя, как слова застревают в горле. — Допустим, твой брат – это одно. Но ведь те, кто погибли… Они уже никогда не вернутся. Их друзья и семьи никогда их больше не увидят. Как можно относиться к этому так спокойно? — Он криво усмехнулся, чувствуя, как губы дрожат. — Не думаю, что я бы смог найти в себе силы на улыбку.       — Потому что после каждого человека остаётся гораздо больше, чем день, в который он умер, — ответила Бабси со свойственной ей не по годам мудростью. — После него остаются воспоминания. И это куда важнее, чем смерть. А если плакать и тосковать, ты как будто перечёркиваешь всю их жизнь. То, как они смеялись, любили или мечтали. — Она ненадолго задумалась, подняв взгляд куда-то за окно. — Конечно, смерть – это грустно. И очень больно. Но ведь там, дальше, всегда есть что-то ещё. Такое же неизведанное и прекрасное…       Неизведанное и прекрасное? Разве?       Но прежде чем Римус успел до конца осмыслить сказанное, Бабси подскочила и схватила его за руку, потащив к окну.       — Я тебе сейчас всё покажу! — уверенно объявила она. — Тогда у тебя точно сомнений не останется!       Заедающие створки поддались далеко не сразу. Им пришлось навалиться на них вдвоём, и только тогда старое дерево жалобно скрипнуло, распахнувшись наружу.       В комнату тут же ворвался морозный воздух, пахнущий снегом, сосновой смолой и озером. Он мгновенно остудил разгорячённую печкой комнату, заставив языки пламени тревожно дрогнуть.       Бабси поставила на подоконник позолоченную миску и аккуратно выложила в неё все карточки.       Взяв одну наугад, она подняла её повыше.       И тут тучи неожиданно разошлись. Тонкий луч закатного света коснулся белой бумаги, окрасив её в тёплое золото. Внизу холодным серебром сияло скованное льдом озеро, темнел Запретный лес, а башни Хогвартса будто замерли, наблюдая за происходящим.       Шепотом прочитав имя на карточке, Бабси взмахнула палочкой. Пламя лизнуло край, и карточка закружилась в воздухе маленькой золотой птицей, рассыпаясь искрами.       Её подхватил холодный ветер и понёс над озером всё выше и выше, пока маленькая искорка не растворилась среди вечернего неба.       Это…       — Видишь? — мягко улыбнулась Бабси Римусу. — Просто ещё одно путешествие. Даже солнце вышло их сегодня проводить.       После этого она молча взяла следующую карточку. Потом ещё одну. И ещё.       Имя. Вспышка. Золотая искра. Небо.       Очень скоро над Визжащей хижиной взмыл целый рой крошечных огоньков. Они поднимались всё выше, медленно кружась в морозном воздухе. Их отражения дрожали на гладком льду Чёрного озера, словно кто-то рассыпал по нему целое созвездие.       Римус стоял рядом, не в силах отвести взгляд. Он не был уверен, что когда-нибудь сможет смотреть на смерть так же, как смотрела на неё Бабси.       Но, глядя, как одно имя за другим превращается не в пепел, а в маленький золотой огонёк, исчезающий в бескрайнем зимнем небе, он вдруг поймал себя на мысли, что впервые за последние дни перестал чувствовать одну лишь тяжесть.       Ему действительно стало… легче.