Как обрести дом

Следующие недели были тяжёлыми. После всего, что пережила Китнисс, после всех потерь, травм и душевных страданий, ей потребовалось время, чтобы вернуться к жизни в Двенадцатом дистрикте. Первые две недели она была почти в кататоническом состоянии, не могла и не хотела ни есть, ни мыться, ни даже спать больше нескольких часов подряд. Она могла лишь свернуться калачиком перед камином в своём доме в Деревне Победителей и смотреть на пламя. Хеймитч дал ей время и пространство, чтобы погоревать. Он заходил, посылал к ней Сальная Сэ, чтобы тот уговаривал её поесть, приходил, чтобы подбросить дров в камин или ненадолго посидеть с ней. Дом казался мавзолеем, в нём не было ничего, что делало бы его домом. В нём не было ни жизни, ни радости, ни смеха. В нём была только Китнисс и глупый паршивый кот. Она по-прежнему презирала его за то, что он был жив, когда Прим не было, презирала за то, что он, как и она, выжил. Но всё же, если бы не он, от Прим ничего бы не осталось. Комната, которую Прим занимала в этом доме, на самом деле не принадлежала ей. Там было полно вещей, кукол, игр, одежды, лент для волос и пудры для лица — всё это любезно предоставлено столицей. Те немногие важные вещи, которые она взяла с собой в Тринадцатый округ, сейчас находились у её матери в Четвёртом, и всё, что осталось в этом доме, — это остатки Столицы. Ей всё ещё казалось, что она чувствует запах роз в кабинете. При взгляде на кухонный стол, за которым её мать и Прим обрабатывали раны Гейла, ей становилось физически плохо. Ей было плохо при одной мысли о Гейле. Она не могла находиться в комнате, где её семья сидела вместе, вынужденная смотреть объявление о подавлении восстания. Это заставило её вспомнить Финника, Мэгс, Виресс и многих других, кто пожертвовал собой ради дела. Ради неё. Ванная комната и её спальня, где милая Цинна и её команда готовили её к победному туру, а затем к свадебной фотосессии, вызвали у неё слёзы. Было несколько счастливых воспоминаний, но все они казались омрачёнными призраками, которые преследовали каждую комнату. На третью неделю, после того как она заставила себя принять обжигающе горячий душ, её начала бить крупная дрожь, а сердце бешено колотилось от паники и беспокойства. Но она заставила себя продолжить. После того как она высушила кожу, покрытую шрамами и без них, она стала пестрой, красно-розовой. Она поискала брюки и рубашку с длинным рукавом и расчесала спутанные волосы. Они всё ещё были немного неровными, несмотря на то, что команда подготовки пыталась поправить их после взрыва, но ей было всё равно. Китнисс спустилась по лестнице, лишь слегка удивившись, увидев, что Хеймитч разводит огонь. Он обернулся, услышав её шаги. — Эй, милая, ты бы помылась. От тебя пахнет. Она фыркнула: —Как будто я раньше не сталкивалась с твоей вонью. Он приподнял брови и пожал плечами: «Верно». — Ты голодна? — спросил он, глядя на неё так, словно мог сказать, что за последние недели она похудела. —Не совсем. Он открыл рот, чтобы возразить, но она перебила его. — Но если ты будешь, то и я поем. Он улыбнулся. — Отлично. Я принесла рагу, которое принесла мне сегодня утром Сэ. ------------------------ В следующие недели Хеймитч стал чаще бывать у неё. Они вместе обедали, и чаще всего они проводили вечера, свернувшись калачиком на его большом диване. Она обнаружила, что Хеймитч, помимо резьбы по дереву, любил читать. Он проглатывал книги с такой скоростью, что она даже не могла себе представить. Каждую неделю из столицы приходила новая коробка с книгами, а вместе с ней — новости от Эффи. Китнисс решила завести книгу памяти. Своим размашистым почерком она записывала воспоминания о Прим, Цинне, Финнике. Записи о Руте и дарах, которые она получала на играх, о Мэгс и Виресс, а также о дарах, которые она получила во время Квеста. Хеймитч иногда обнимал её, когда они засыпали на диване. Иногда она брала его за руку и играла с его пальцами. Он целовал её в макушку, в висок, в щёку. Но он не настаивал на большем, казалось, ему было достаточно просто быть с ней. Через месяц она вернулась в лес. Первые несколько дней она не охотилась, но потом начала. Она приносила кроликов, белок и диких индеек. Из них готовили еду, а остатки или излишки отправляли в Грязную Сэ. Постепенно Китнисс возвращалась к жизни и с каждым днём становилась всё ближе к Хеймитчу. Она жаждала его общества, его постоянного присутствия, того, как он понимал, что ей нужно, даже если она этого не говорила. И постепенно она начала жаждать и других вещей. Однажды днём она вернулась из леса с мешком, набитым дичью. Хеймитч был перед своим домом и что-то делал в грязи. Она подошла к нему, заинтересованная его действиями. Как всегда, он почувствовал её приближение. Он повернулся к ней, всё ещё стоя на коленях в свежевскопанной земле. Теперь она увидела, что он посадил цветы, красивые жёлтые цветы в полном цвету. — Я нашёл их на опушке леса и подумал, что они могут украсить это место. Китнисс уставилась на него, и её глаза защипало, когда она услышала название цветов. Вечерняя примула. Китнисс бросила сумку и направилась к нему, остановившись всего в шаге от него. Хеймитч смотрел на неё снизу вверх, и солнце, садившееся за его спиной, освещало его. Она опустилась на корточки и бросилась вперёд, прижимаясь к его губам и обвивая руками его шею. Он удивлённо охнул, затем обхватил её лицо ладонями и крепко поцеловал. Его язык коснулся её нижней губы, и она приоткрыла рот, как цветы, которые он посадил, каждый день раскрываются навстречу солнцу. Волна тоски и желания смешалась с переполнявшей её любовью к нему. Он сделал это для неё, что-то такое милое, такое заботливое. За закрытыми веками заблестели первые слёзы, а эмоции продолжали нарастать. Она не думала, что когда-либо испытывала столько чувств одновременно. Хеймитч смягчил свой поцелуй, большим пальцем смахнув слезу, скатившуюся по её щеке. — Спасибо, — выдохнула она ему в губы. Он нежно поцеловал её в губы, а затем прижался лбом к её лбу. Они так и стояли, просто вдыхая запах друг друга. Возможно, это было её любимое занятие. Китнисс отстранилась первой, чтобы увидеть его лицо. Его глаза распахнулись, и он тут же расхохотался. Озадаченная, она нахмурилась, но он лишь усмехнулся. — У тебя что-то на лице. — поддразнил он. Она взяла его за запястья, отводя его руки от своего лица, чтобы осмотреть их. Китнисс застонала: конечно, его руки были грязными после работы в поле. — Ты сделал это нарочно. — Может быть, — сказал он, ухмыляясь. Его глаза светились радостью, а выражение лица было таким светлым, каким она его никогда не видела. Из-за этого он казался моложе, почти мальчишкой. Она почти могла представить себе дерзкого, своенравного школьника, каким он был до своих игр. Она вспомнила, как ей снился светловолосый сероглазый мальчик, и вдруг поняла, что это был он. Она почти пожалела, что не увидела его таким. Почти. Потому что ей нравилось, каким он был сейчас, нравились морщины на его лице, выразительные черты, острые скулы, блеск мудрости и боли в его глазах. Ее Хеймитч. Она снова поцеловала его просто потому, что могла. Он подхватил её, и они оба рассмеялись, падая обратно в грязь. Китнисс приземлилась на него сверху, прижимаясь к нему всем телом. Одной рукой он потянул её за косу, а другой обхватил за талию. Они целовались до тех пор, пока у обоих не перехватило дыхание, но даже после того, как они разомкнули губы, ни один из них не пошевелился. Хеймитч смотрел ей в лицо, а она — ему в глаза. Между ними состоялся целый разговор. Останься со мной. Навсегда, если ты захочешь, милая. Да. Будь со мной, никогда не уходи. Ты — это всё. Ты моя, моя Сойка-пересмешница, моя Китнисс, моя огненная девочка. И ты моя. ДА. Твой. Всегда. Ты — моё безопасное место, ты — мой дом, Хеймитч. Главная. Эмоции в её груди снова переполнили её, когда она погладила его по лицу. — Дома? — спросила вслух Китнисс. — Давай сделаем этот дом нашим. — Он указал на свой дом. — Ты всё равно ненавидишь свой. —Да. — Да? — сказал он, широко улыбаясь. «Да».