Один из Нечистей

Слабак. Слабее некуда. Трус. Трус... Недавний разговор с Сайласом тревожил меня и не отпускал. Его задушевный, но, к сожалению, не особо помогающий, монолог про какие-то «особенности» и «изюминки» скорее забил мне всю голову, чем спас от самоуничижения. Наоборот, после той ночи и того диалога я ещё больше замкнулся в себе и задумался, каким слабаком и ссыкуном являюсь. Понимание, что я слабее, чем все Нечисти вместе взятые, мешало спокойно дышать. Это и мешало жить. А масла в огонь подливал Винсент. Мои чувства к нему казались мне неправильными, – «он мой коллега, ничего большего, не-не-не», – мысли о нём заполняли всё пространство, делая его наполненным тяжёлым воздухом и тяготой сомнения, а за каждым моим шагом, казалось, следовал аромат его одеколона, стуки его ботинок, отдающие пугающим эхом, и голос, слышимый мне в кошмарах хриплым бормотанием. Когда-то я ошибочно думал, что безупречно справляюсь с собой и со своей ролью – помогаю Нечистям, защищаю их, являюсь их опорой. Но последние события заставили меня усомниться в своих доводах. Может, это мне нужен защитник, способный укрыть меня от напасти ввиде недугов близких? Что иронично, единственное, что постоянно сбивало меня с верного пути и выводило на эмоции, – это что-то, что могло погубить мою семью. Перед глазами пронеслась Лей, год назад привезённая в больницу и оставшаяся там, Сайлас и новость о том, что его сгнившее тело нашли у нашего любимого места около загородного кладбища, Винсент, которому грозила долгая пытка и которого я избавил от неё, выдвинув свою кандидатуру, Данте и Аристотель, из-за смерти которых у меня в первый раз случилась паническая атака. Та семья, которую я сам выбрал, как была, так и остаётся центром управления моими эмоциями и чувствами. И в этом я находил частичку слабого и мягкотелого. — Ты о чём, Джан? Меня вырвали из собственных мыслей. Я испуганно дёрнулся и тяжело выдохнул. — Какая «мягкотелость»? — снова спросил Камиль задорным подтоном, который никуда не ушёл после бессмысленного спора с Ноем. — Опять в облаках витаешь? — Да, Джан, опять? — дразняще вторил Сайлас. Он удобно устроился между передними и задними сидениями, игриво, почти комично в нашей ситуации, покачивая ногами. Я проигнорировал его – было бы странно отвечать воздуху, особенно, ругаясь на него же. — Ты слишком задумчивый в последнее время, — заметила Чиэса. Я повернулся к ней, но не успел разглядеть выражение лица. Девушка отворотилась к затонированному окну, в отражении которого я смог увидеть её грустные, опечаленные чем-то глаза и лохматую чёлку чёрных волос. Она не перекрашивалась в последние дни и оставалась с родным оттенком причёски, а это, извините меня, многое значило: даже когда подруге было настолько плохо, что она не могла встать с кровати, она всё равно находила в себе силы купить краску и покрасить себя в какой-нибудь из цветов радуги. Сейчас, похоже, ей даже не «плохо». Ей просто херово. — А ты слишком тихая, — вторил ей я. — Как проходит лечение у доктора? — Она меня зае... — Чиэса, не надо! — тут же спохватился Камиль, который больше всех среди нас хотел добрую и милую обстановку. — И не повышай голос, хорошо? Давайте общаться спокойно, без резкости и негатива, ладно? — Боже, — протянула она, — стало очень душно. Окно рядом с ней по велению водителя опустилось. Она закатила глаза и пробормотала: — Это не было побуждение к действию, идиот! — Да кто тебя знает, а! — возмутился парень и закрыл автомобильное окно. — Ты же буддистка, разве тебе можно так выражаться? — А разве тебе можно указывать мне? — Моя девочка! — подал голос Ной с пассажирского сидения. — Чудо-женщина, чувак, чудо. От смешка не удержался я, Сайлас и Камиль. Чиэса же, жадно хватая ртом воздух, нахмурилась хуже тучи. Ей определённо не пришлась по нраву подобная шутка. Честер, заметив это, опередил её и снова усмехнулся: — Дома поговорим, дорогая! — Да какая я тебе «дорогая», щенок?! — заалела та и стукнула кулаком по водительскому сидению. — Я возьму и отрежу твой гребанный язык, засуну его тебе в... — Когда мы приедем, ребят? — перебил её я, не желая слушать ещё одну перепалку. — Мы едем уже час, а то и больше. — Скоро, не переживай, — уверил меня Ной и тут же воскликнул, устремив взгляд в сторону: — А вот и приехали! За автомобильными стёклами виднелось полуразрушенное огромное здание, напоминающее своими габаритами особняк какого-нибудь английского герцога. Моя челюсть чуть не отвисла от удивления, когда в глаза бросилась ещё и аллея перед входом, и задняя территория со стадионом и кортом на ней. — Ну прямо особня-я-як, — протянул Сайлас. — Это что такое? — поинтересовался я. — Школа-лицей, — пояснил Честер. — В последнее время тут часто обнаруживают тела умерших по непонятным причинам девушек и парней. Поговаривают, те были сталкерами. — Сталкерами? — вяло спросила Чиэса. — Разноцветная, ничего ты не знаешь, — поддразнил он девушку, но когда разглядел на её бледном незаинтересованном лице настоящую ярость, угомонился и объяснил: — Сталкерами называют людей, у которых шило в жопе и которые карабкаются по таким заброшенным зданиям. — Всех притягивают легенды и загадки, мол, тут обитают призраки, — пожал плечами Камиль и повернул к небольшому пригорку, чтобы припарковаться. — Иногда сомневаюсь, что мы – умные существа. — Не надо так, — мягко начал я. — Ты же не знаешь, какими принципами руководствуются эти ваши «сталкеры». Может, в них кипит такая же страсть, какая кипит и в тебе, когда ты занимаешься выпечкой. — Я хотя бы не шарахаюсь по заброшкам в целях снять ролик для зрителей! — возмутился слишком наигранно он. — Говорит человек, который ради просмотров не спал две недели, не ел неделю и слушал одну и ту же песню сутки, — перечислил Ной. — Напомни, какой из этих челленджей ты всё таки успешно выполнил? — Давай не будем об этом, — неловко улыбнувшись, закончил он и вытащил ключ зажигания. — Погнали травить касперов, ребятки. Как только мой ботинок ступил на тонкий слой только что выпавшего снега, а в ноздри вбился свежий морозный запах, я – клянусь – чуть не задохнулся своей радостью от наступившей зимы. Опустим тот факт, что она ещё не наступила – на календаре показывался конец ноября. Я всё равно с нетерпением ждал первые холода, первые упавшие из воздуха снежинки и первые шарфы с куртками. Единственное, чего мне было не дано в моём юношестве, – празднование Рождества. Ну ничего. Пережил же как-то? Я поднял взгляд и упёрся им в разбитые окна на третьем этаже лицея. Еле разглядев хоть что-то за стёклами очков, я заметил то, что было ожидаемо увидеть в подобном месте: в тени что-то замешкалось. — Мне показалось там кто-то прошёл. — И хорошо. Значит, работа у нас есть, — подбодрил Ной, прошедший рядом со мной и похлопавший меня по плечу. — А я вам так и не рассказал, что здесь случилось! — Ну началось... — уныло протянула Чиэса, получше укуталась носом в воротник куртки и отошла к железным воротам. Её глаза уставились на простирающиеся неподалёку от школы небоскрёбы и порождения мегаполиса. Совсем рядом стояла сотовая вышка, до которой – казалось – можно рукой дотянуться, как до облаков. Но сегодня было туманно и довольно безоблачно, поэтому и речи не было о каких-то там мечтаниях. Как, в принципе, и всегда, в последнее время. Пока Камиль копался в заваленном всяким барахлом багажнике в поисках рюкзака со всеми атрибутами для изгнания паранормальных сил, я заметил на самой верхушке ту самую кочергу. Надо же, сохранилась. — Тут, когда-то, вроде, восемь лет назад теракт произошёл. Страшно было, и это ещё мягко сказано. Трупы повсюду, кровь на твоей одежде, крики и вопли – ужас один, даже не опишешь родным языком, — начал рассказывать Ной, ярко жестикулируя и всем своим видом показывая, как же у него отличается его настроение от настроения Адамс. — Какие-то парнишки решили, что могут преподать урок всему поколению – взяли ружья и винтовки у бати одного из мальчишек и каким-то образом прошли через охрану. — Я-то думала, что в таком-то учреждении такого не может быть. Я перевёл взгляд на Чиэсу и в который раз удивился контрасту, ей присвоенному. Неделю назад она бегала по нашему пентхаусу, напевая незамысловатую, заевшую в голове песенку, и докучала вечно планирующему и работающему Ною, который (кто-то удивлён?) как обычно занимался изучением китайского, однако теперь единственной яркой деталью в её внешности были чёрные, как тьма, синяки под её такими же чёрными, как тьма, блеклыми глазами. Я не мог выучить её полностью именно из-за этого. И с уверенностью могу сказать – она была хозяйкой контрастов. — Плохие люди, желающие всем зла, найдутся везде. Будь то госпиталь для военных, детский сад или приют для бездомных животных. Место не имеет значения. — Это правда, дружище! Я своего около кладбища нашёл! Я закатил глаза – Сайлас уже подбешивал. Ной прошёл мимо меня, и я остался позади, ожидая Камиля, который догнал нас сию секунду. На его плече висела лямка тяжёлого, наполненного всякой всячиной рюкзака. Иногда я задумывался, каким именно образом все те предметы, находящиеся в нём, – «сакральные» свечи, мелки, обладающие магическими свойствами, амулеты и, прости Господи, баночки с кровью быка и оленя, – могут помочь в уничтожении неупокоенных душ. У меня даже в голове не укладывалось, как именно Нечисти нашли эти чёртовы артефакты. Как только мы зашли в само здание, все вчетвером почуяли гнилой смрад. Честер рассказывал, что тут находили трупы, поэтому... Немудрено, что запах так и не выветрился сквозь разбитые окна, а въелся в эти почерневшие и пожелтевшие обои коридора. Мы с ребятами не стали медлить – нашли просторное помещение, похожее на холл, и расселись в центре. На старом пыльном полу Камиль с Ноем начали в четыре руки чертить мелом спиритический круг и расставлять свечи – всё как обычно. Я же вслушался в звуки и огляделся в поиске опасности. В комнате не было ничего, что предвещало бы беду, за исключением внешнего вида. Нерушимая ничем пустота и тишина, почти небытие, давила на меня всем своим нутром, отсутствие каких-либо окон заставляло нас дрожать из-за страха той неизвестности, которая может выскочить из темноты, еле различимые звуки сверху проносили мурашки по позвоночнику. Я весь был на иголках, и ребята – я был уверен, – тоже. — Джан, — позвал меня со стороны Ной, — как работают твои способности? — Способности? Какие способности? — прикинулся дурачком я. Вдоволь насмотревшись на взгляды нескольких пар глаз, а-ля «всем всё известно», я закатил глаза и с улыбкой ответил: — Ла-а-адно. Я вижу призраков, да, могу на них, по-моему, влиять... — Каким образом? — Приказываю им, они подчиняются. Мой голос для них как команда. — Мной ты что-то мало командуешь. Я привилегированный? — снова подал голос Сайлас. Когда же он заткнётся? — Никогда, — хмыкнул он. — То есть... в ритуалах ты не бесполезен? — чуть помедлив, с намёком протянул Ной и повёл головой в сторону. — Так вот к чему ты клонил, — вздохнул вперемешку со стоном я. — Может быть. Я сам не понимаю механику своих способностей. Кто знает, полезны ли они или опасны. — Это завуалированное «держитесь от меня подальше»? — усмехнулся Камиль. Я лишь цокнул, покинул их компанию и побрёл к скучающей в уголку Чиэсе. — Джан, ты что-нибудь чувствуешь? — поинтересовалась Чиэса, засунув руки в карманы. — А ты? Мы стояли чуть поодаль от ребят и были предоставлены сами себе. Их голоса и то, как они тихо переговаривались между делом, доносились до нас эхом. — Мне... неприятно. Я чувствую тревогу и не хочу тут находиться. — Я тоже. И, к тому же, у меня ужас как раскалывается башка. По-моему, в обморок сейчас упаду, — поморщился я и приложил два пальца к виску. — То, что тут поблизости бродят чьи-то души, я ощущаю всеми внутренностями. — Это понятно, — согласилась подруга. — Ты более восприимчив к ним. А они – к тебе. К слову, раз уж мы заговорили, ты до сих пор не знаешь, откуда растут ноги у твоих способностей? — Не-а. Даже понятия не имею. Никто из моих родственников ни разу не заикался про подобное, даже в шутку или не всерьёз. — И мы опустим то, что родителей ты даже не знал? — Она наклонила голову набок и вяло улыбнулась. — И опустим то, что всю жизнь провёл под крылышком у сестры? — И опустим то, что кроме неё я никого и не помню, — усмехнулся в ответ я и обратил внимание на ребят: — Камиль, Ной, вы долго... Не успел я закончить, как затылок пробило острой болью, которую я был не в силах выдержать. То, что она была быстрой и резкой, спасло меня от сильной напасти. Но, вопреки относительной лёгкости «ранения», я всё равно потерял контроль и рухнул на колени. — Джан! — крикнул Ной своим никуда не исчезнувшим бархатным голосом. Словно рукой по ковру проводишь. — Адамс, помоги ему! Краем глаза я мог заметить замешательство на лице у девушки. Я понимал одну важную вещь: она никогда не была в подобных ситуациях и попросту не знала, как себя вести. Но и подчиняться, что горечно, не хотела. Она просто... стояла. Стояла столбом и пилила удивлёнными чёрными глазами мою ссутулившуюся фигуру. Сайлас тоже замер, не понимая, что происходит. В одно мгновение взгляд его полупрозрачных глаз стал безучастным. Не подлежащим ни тому миру, ни нашему. Его образ начал рассеиваться, уходить куда-то далеко, и я проследил за направлением его тени. Где-то неподалёку послышались возгласы. Крики и вопли, никак не граничащие с человеческими. Они нагнали на меня жуть и я, не ведая, что делаю, опустился ещё ниже. Бедро коснулось холодного пола, и я чуть дрогнул, однако не заметил этого – мир вокруг поплыл серыми красками, перед собой я видел непонятные очертания чужих лиц. Сайлас затерялся в круговороте, странном, непонятном, состоящим из чего-то чёрного, кричащего и тусклого. — Адамс, отомри! — скомандовал отчаянно Ной и, судя по звуку, попытался вырваться из чьей-то хватки. — Отпусти, Хардвик! — Не могу! — возразил тот. — Нам нужно закончить ритуал... — Чёрт с твоим ритуалом! — отмахнулся парень и, к моему удивлению, выкрикнул: — Чиэса! Та сразу же отмерла, и я почувствовал на своих плечах и груди тёплые, согревающие руки. Моя макушка оказалась прижата к чужому подбородку, и всё, что теперь я слышал, отчётливые «всё будет хорошо», «потерпи», «всё нормально». Смешно. Девушке, которой самой не лучше, приходиться утешать меня – двухметрового пацана, ладонь которого в два раза больше её. Неподалёку зазвучала, словно мантрой, латиница. Камиль вместе с Ноем проговаривали каждое слово точно и уверенно. Их голоса, к моему восторгу, приятно сливались в одни восклицания, отчего я не слышал больше ничего, кроме этих звучаний. Но ощущал всем телом, что призраки где-то рядом. Здесь. Поблизости. Я открыл глаза и наткнулся на чёрную прядь, которую поспешил дрожащими пальцами убрать из поля зрения. Картина, наконец, прояснилась: я сидел, скрюченный, в непонятной неестественной позе, на грязном полу, Чиэса, обнимая меня, поместилась сзади, ребята оказались совсем неподалёку, но, казалось, были всё равно слишком далеко. Круг, который они начертили, отсвечивал синим, будто поражающим, блеском. Вокруг нас кружились различающиеся между собой силуэты, и среди них был Сайлас. Интерес одолел меня, и я, выпорхнув из объятий Чиэсы, поднялся на ноги. Голова всё ещё гудела, коленки дрожали, руки не слушались, однако я продолжал стремиться к тому, что меня вполне может погубить. Иронично, ведь «это» – моя единственная уникальность. Со всех сторон зазвучали чужие мысли и отголоски пережитых в этом здании событий. «Мама, прости, прости меня, пожалуйста!» Силуэт хрупкой, но уже довольно зрелой девушки закричал, и её изящное, утыканное веснушками лицо превратилось в испорченную нечеловеческую гримасу. Тут же рассеявшись, оно оставило после себя лишь заставляющий дрожать хохот, доносившийся из её телефона, на экране которого осталась последняя их переписка с матерью. «Помогите, прошу, тут стреляют!» «Нам страшно! Пришлите офицеров, умоляем!» За спиной послышались трагичные рыдания. Компания подростков, погрязших в истошных воплях за стенами кабинета, держалась друг за друга, как за спасательные круги. Каждый плакал, как маленький ребёнок. Но они ими и являлись. «Надо спасти детей! Они в лабораторной!» «Ты хочешь выжить или отдать жизнь за чужих дураков? Думай головой, Митч!» Директриса и учитель спорили между собой, перекривая пугающие звуки выстрелов со второго этажа. Где-то с крыши доносились команды вооружённых людей и звуки лопастей вертолёта, совсем скоро их спасут. Правда, только часть из них. Правда, только взрослых. «Как думаешь, нас заметят?» «Нас убьют, подруга. Прости, прости меня» В тесной кабинке туалета заперлись две лучшие подруги. Даже умерли они, держась за руки, от двух выстрелов из чужой смертоносной винтовки. Их фигуры рассеялись в моём видении. Нет, я не могу. Не могу я переживать все эти события! Это чудовищно, жестоко, слишком неподвластно моим чувствам! Я сойду с ума, если продолжу слушать их крики и плачи! Заткнитесь, заткнитесь сейчас же! Совсем рядом пронёсся хриплый крик. Я повернулся в ту сторону и обомлел. Чиэса закрывала трясущимися в агонии ладонями уши, а из них вытекала тонкими струйками... кровь. Ещё секундой позже глухо замычал Камиль и вцепился пальцами в свои волосы. Ной поник после того, как понял, что их ритуал не был завершён и закончился провалом. Мне нужно было их защитить. Я должен был отдать свою жизнь за их благополучие и плевать, через что мне придётся пройти для этого. Они – всё, что у меня есть. Не было бы их – не было бы жизни, в целом. Осознание, что ребята – единственное, за что правда стоит цепляться, единственное в этом здании, что было мне важно, единственное, что стоило спасать (кроме своей поехавшей к чертям кукушки), – придало мне больше сил, но и то, только на гневный взгляд, который я кинул на мрачную картину округи. Свечи, зажённые по периметру спиритического круга, были единственным источником света: но и они предали нас и все разом погасли. Отовсюду чужие голоса защекотали мои уши: — Спаси нас! — Помоги! — Нам страшно! Сквозь всю бурю хаотичного хоровода, который устроили касперы (как будто готовились к выступлению с русско-народным хороводом, я бы даже посмотрел), я заметил своё отражение в расколотом надвое зеркале, уставился на него, как вкопанный, прежде чем чужие кочующие по периметру души заслонили мне весь обзор. Однако испугался я не этого: тот Джан, ненастоящий, словно подделка, горел страстью и свободой. Но может ли обычный Джан так светиться изнутри? А самое главное, у него сияли глаза. Вместо обычного, тёмного и неприветливого оттенка, в глазнице сверкал белый кристаллический свет, как притягивающий остальных маяк, оставшееся спасительное звено, прожектор света, которого тут так не хватает. От моего взгляда, – прости Господи, как это звучит! – на всю округу шло тепло. Я повернулся, и за мной последовал шлейф этого загадочного свечения. Повернулся в другую сторону – та сторона, до этого скрытая в тени, озарилась пронзительными переливающимися лучами. — Джан! — выкрикнул Ной, и, когда я развернулся к нему, указал кивком головы на Чиэсу. Когда-то Алексей рассказывал: больше всего манипулятивному и сверхъестественному влиянию призраков, духов и прочих бестелесных подвержены эмоционально нестабильные люди, те, которые переполнены собственными мыслями, те, которых они вкупе с эмоциями захлестнули как волны. Чиэса была эмоционально нестабильна, и её уже заметили. Оказанное на неё воздействие, – вмешательство в чужое тело, попытка вселиться в неё, – было принято мной, как угроза и вызов. Во мне вспыхнула ненависть: какого чёрта те, которыми я как бы управляю, замахиваются на моих близких? Какого чёрта они смеют доводить девушку, которая стала мне второй сестрой, только младшей, до лёгких судорог и состояния беспамятства? Какого чёрта они вообще позарились на неё, когда рядом с ней я? Я же и навалять могу, так-то. Меня в обход берите. Ной, – единственный, кого призраки ещё не успели коснуться, ведь с Камилем тоже было что-то неладно, – спотыкаясь, подбежал к девушке, упал перед ней на колени и схватил за щёки. Прикрытые в бессознательном положении глаза он поспешил аккуратно приоткрыть, чтобы проверить реакцию зрачка на свет. Вместе они смотрелись как Инь и Ян: Чиэса обладала чёрными глазами и чёрными волосами, а Ной был сплошным белым пятном. Задевая её волосы, дрожа руками и ногами, чуть ли не срываясь на судорожные всхлипы, он всё равно пытался хоть как-то в нашей ситуации позаботиться о девушке, и я был ему благодарен за это, ведь сам – сам думал, как спасти семью. Может показаться, что ну что тут такого, в призраках? Летают себе, пугают людишек, не могут ни до чего дотрагиваться, что с них взять? Как они вообще способны убить? А я ответил бы таким людям – молниеносно. Всё будет выглядеть сначала, как летаргический сон или кома, но после двух или трёх дней твоей безмятежности твои органы иссушаются, сердце перестаёт работать, и тебя находят бездыханным. Что же тебя убило? Слишком долгое пребывание сверхъестественных сил в твоём несверхъестественном теле. Призраки, вселясь в выбранные ими тела, могут вселиться не полностью, – но всё равно оставят там свою часть, которая разъест твой организм, как кислота. Потому что наш мир и их пересекаться не должен. Я задумался: а что, если в меня вселится хоть один представитель бестелесных? Что будет? Моё тело отреагирует, как человеческое или как тело человека, приближённого к их миру? Я вновь оглянулся назад: Ной держал бьющуюся в агонии Чиэсу на своих коленях, что-то приговаривая по-немецки, Камиль дрожащими от страха руками полз к спиритическому кругу – хотел закончить ритуал и сделать хоть что-то. В нашей ситуации, «хоть что-то» – уже спасибо. Вдоволь насмотревшись на страдания близких, я, без раздумий, с утробно рыдающим и стенающим сердцем, развернулся к полчищу надвигающихся всё ближе и ближе неупокоенных душ и приблизился к ним. Единственное, что импульсом от злости пришло мне на ум, – с размаху ударить силуэт, стоящий рядом со мной. У меня не получилось. Кулак попросту прошёл через полупрозрачное туловище, а с шеи сорвалось что-то ощутимо тяжёлое. Что-то знакомое, что-то такое же звонкое... — Медальон! Я поймал подаренную когда-то сестрой вещицу в воздухе и сжал в кулаке. Сквозь фаланги тут же просочился таинственный свет. Но, каким бы непонятным и странным он не был, он излучал собою тепло и спокойствие, поэтому я, в отчаянии и попытке спасти ситуацию, прижал его к груди. — Помоги! — Не уходи! — Дай... Дай... Прозрачная, отсвечивающаяся серой аурой рука призрака потянулась ко мне, однако я отступил на несколько шагов назад. Теперь оставалось лишь наблюдать. Наблюдать за тем, как все эти потерянные души тянутся ко мне, как к маяку. Стало невыносимо жалко всех их. Судьбы, таким наглым образом отобранные у ещё подростков и детей. Жизни, которые могли бы спасти десятки других. Они все были забраны какими-то придурками, возомнившими себя проклятыми богами, вершающими чужие реалии. Всегда найдётся какой-нибудь психопат с ножом в руке, полностью убеждённый в своей правоте, которая впоследствии оказывается неправильной. Неожиданно, но быстро и почти безболезненно, чужие мысли слились с моими воедино, чужие воспоминания въелись мне в голову, как родные, чужие души вцепились в мою. Перед глазами повисла муть, через которую я не мог увидеть ничего. Но, по-моему, истошные крики понемногу становились... всё тише и тише. Это ощущалось не так, как само общение и сам контакт с этими уродливыми, оставшимися с ликом мёртвого представителями: казалось, будто в меня втыкают миллионы игл, пронзающих меня насквозь и задевающих мои артерии; казалось, во мне прорастает что-то живое, двигающееся, бьющееся в истерике; казалось, что я стал их частью. И что больше мне нет места нигде. В конце концов, наступила тишина. И я рухнул на пол. — Ной, придержи... — Какой тяжёлый! — Как он?! Бог мой! — Всё хорошо... Теперь. Он смог.

***

Через маленькую щель в жалюзях просачивался приятный глазу рассвет. В доме стояла полная тишина, такая одновременно умиротворяющая и волнующая. Второй школьный день, что же ещё говорить? Начнутся занятия, лекции: опять старик-химик будет болтать про свои элементы, – вот же чудак, – и заставлять нас тащить коробки из лабораторной; директор, то есть, друг моего отца, обязанный относиться ко мне с особой ответственностью, будет вызывать в кабинет и отчитывать за невыглаженную рубашку и растянутый галстук; математичка (вот кому я был рад больше всего) будет заинтересованно спрашивать, как у нас прошли каникулы. Всё, как обычно. В окружении повседневного быта, друзей и смеха. Я намазывал на тост арахисовую пасту. Клубничное варенье, что странно, закончилось, хотя я и не открывал его. В доме определённо завёлся воришка. Или это просто отец постоянно встаёт по ночам, чтобы подкрепиться после тяжёлого сна. Никогда его не понимал и не пойму. На телефон пришло сообщение. Зоуи написала, что уже собралась и попросила свою маму заехать за мной, чтобы подвезти до школы. Я, сказать честно, боялся эту волевую женщину – в первый день нашего знакомства, услышав, что я будущий жених её дочери, она удостоила меня испепеляющим взглядом и чуть не ткнула в бок нож. Правда, преувеличиваю, она случайно замахнулась остриём, но... Кто знает, верно? Может, она и вправду хотела меня прикончить... Жуть! Аж мурашки по спине! На кухню, как раз под стать моим мыслям, зашёл отец. — Ты все учебники из библиотеки забрал? — Да. — Точно? Миссис Эшли снова будет ругаться и звать меня к директору. Смотри у меня, — усмехнулся он и погрозил пальцем. — Как там Зоуи? — Бать, перестань у меня про неё спрашивать. Нормально, как ещё? Всё бредит о нашей с ней свадьбе. — Ты разве не хочешь помолвку после окончания университета? — Хочу, но... Я задумался, что же меня останавливает в грёзах о нашем совместном будущем, и, к своему ужасу, осознал, что ещё не совсем готов. Не готов к вступительным экзаменам, не готов к получению первой работы, не готов к оформлению квартиры и машины. Не готов к взрослению. На улице на всю округу раздался машиный гудок – это приехала миссис Боско, мама Зоуи. Я в спешке запихнул тост за щеку и подхватил с пола полный учебников рюкзак. — Ладно, беги! Удачи в школе! — пожелал мне вслед отец и помахал ладонью. В лицее всё было, как обычно. Зоуи встретила меня крепкими заботливыми объятиями, на которые я ответил нежным поцелуем в макушку, пацаны – Габри и Джейми, – чуть не забили до смерти (таково было наше приветствие), а учительница истории отчитала за неподобающий ученику престижного учреждения внешний вид. Ну и чем ей мой красный галстук с принтом барашков не понравился? Спасибо, это меня ещё директор не видел. На математике я умирал от скуки. Она не была моим любимым предметом, как, в целом, всё в этой сраной школе. Моим отчётливым постоянным мнением об этом месте были три вещи: все в ней, кроме друзей и самой очаровательной, самой красивой, самой сногсшибательной Зоуи Боско, – чёртовы придурки, учителя – капиталистические недоумки, еда – полный отстой. Хорошо, что было где покурить на досуге, иначе бы совсем свихнулся. — Отойдём от уравнений. Как дела-то у вас? Где отдыхали, рассказывайте. Низкий и болезненный от усталости голос преподавателя вернул меня в реальность. Мою руку под партой сжимала ладонь моей девушки, пока она внимательно следила за перемещающимся взглядом учителя и кусала в увлечении губы. Я игриво усмехнулся, когда в голову пришла одна интересная идея. Пальцы потянулись к её не совсем короткой юбке – директор запрещал девчонкам напяливать одежду, которая не прикрывала их шикарные бёдра. Нащупав горячую кожу, я провёл чуть выше и заставил её вздрогнуть. — Что ты делаешь! — прошептала она, глядя на меня в упор своими прекраснейшими голубыми глазками. — Перестань, сейчас же! — Мне нельзя поиграться? — Сизые голубки, не шалите слишком громко, пожалуйста, — воскликнула со смешком математичка и прервала всю нашу идиллию. — Видишь? Не лезь ко мне, — отмахнулась она и скрестила ноги для пущей безопасности. — Иначе Кристина обернётся, увидит, чем мы тут занимаемся, и так заревнует, что... Она указала кивком головы на сидящую к нам спиной девушку – мою прошлую «подружку», которая всё время была, по-моему, не в себе. Даже не знаю, как я умудрился в неё влюбиться и начать с ней, – психопаткой, любящей следить и творить всякую дичь, – встречаться. Это было моей самой большой ошибкой в жизни. А искупить вину за эту ошибку мне помогла Зоуи. — О сраный мужик, который оплодотворил твою мамашу, — проклял её я и отстранился. Но взгляд мой от прелестнейшей Зоуи не оторвался. Меня завораживала её особенная уникальность. Хоть она и была той самой клишированной голубоглазой блондинкой, но всё равно ослепляла чем-то, чего я не мог найти в других девушках. Светлая прядь волос коснулась парты, за которой она сидела, и я не удержался от порывистого желания потрогать её кончик. Вот он – момент, который хотелось бы растянуть вечно. Что-то бубнящий учитель на заднем плане, шепчущиеся между собой одноклассники, Габри и Джейми, сидящие прямо перед нами и смеющиеся с нестрогого замечания препода по поводу наших разговоров на последних партах, – ну разве это не прекрасно? Нет ничего спокойнее, чем подобные моменты. Моменты, в которых я беззаботный подросток без проблем. Когда я поменял позу, пачка сигарет в кармане моих брюк зашевелилась и, в итоге, упала на пол. — Вот же дрянь, — прошипел я. — Поднимай быстрее, иначе камеры засекут, — подогнала Зоуи и ткнула в бок. — Сейчас... Я потянулся за коробочкой. Взял её в крепкие пальцы и только собрался выпрямиться, как услышал... Выстрелы. Резкие, пугающие, пропитанные угрозой. В моей жизни никогда не было момента, когда я бы вживую услышал эти страшные звуки, однако... Что-то во мне задрожало, когда до уха донеслись крики, шум и все возгласы суеты, проходящей за дверью нашего кабинета. Что-то странное. Чужеродное. Не моё. Я проигнорировал это душащее чувство, навострил уши и сразу скоординировался – подбежал к двери и запер её на ключ. Одноклассники замолчали, вслушиваясь в звуки за стенами кабинета. — Что это? — Стреляют! — Террористы? — Это, — начала шёпотом Зоуи, — это... теракт? — Я... я не знаю, солнце. Габриэль и Джейми повернулись к нам и испуганными взглядами стали наблюдать за странными действиями преподавателя. Она, тем временем, согнала с последних парт учеников и начала строить баррикады. — Чего сидите, а? — тихо прошипела она. — Встаём, встаём, помогаем, не переживаем! Я мгновенно поднялся со своего места и стал помогать ей в сооружении. Одна парта за другой. Сообща. Молчаливо и спокойно. Не паниковать. К нам присоединились ещё несколько крепких парней, и в итоге мы справились за пару секунд. Отличная баррикада от террористов была построена, однако не защищала нас полностью от напасти. — Так, слушаем сюда, — скомандовала математичка и подозвала всех ближе. Я вернулся к нашей парте за Зоуи, нежно схватил её за руку и повёл к учителю. Шум, созданный одноклассниками, встревожил меня. Не придут ли на громкие звуки эти (если их можно так назвать) люди? — Если это правда террористы... то нам лучше где-нибудь спрятаться. — А что, если это учения? — спросил кто-то. — Нет, никакие это не учения! Мы бы, учителя, знали об этом! — взбесилась преподша. — Отключите телефоны, засуньте их себе куда подальше и постарайтесь не издавать ни звука, иначе они заметят нас. Пойдёмте. Запру нас в каморке. Мы гуськом побрели за ней, встревоженные словно перед казнью. Сбежать через окно мы бы не смогли, хоть и находились на первом этаже, – у окон нет ручек, отчего их невозможно было открыть, и состояли они из плотного непробиваемого стекла. Поэтому нам не оставалось другого варианта, кроме как дожидаться помощи. Кто-то из ребят додумался по пути набрать службу спасения и начал шёпотом объяснять им всю ситуацию. Я в это время вслушался в звуки наверху. Крики, выстрелы, глухие стуки... Всё это так пугало и толкало меня к панике, я не мог представить, что со мной случится, когда враг объявится прямо передо мной. Защищу ли я Зоуи? Габри, Джейми? Как они будут без моей защиты? Мы все расселись, где попало, – самые главные тихони класса в уголках, поближе к местам в тени, компания девчонок около столов с пробирками, я с ребятами около учителя. Габри набирал номер мамы, уже полностью уверенный в том, что сегодня же сдохнет. Иногда его пессимизм меня убивал. Зоуи мяла мои пальцы в своей ладони. — Не переживай, — прошептал я, наблюдая за тем, как она встревоженно прикусывает губу и теребит пальцами другой руки свои волосы. — Всё пройдёт. Нас спасут. — А если нет? Что тогда будет? — Тогда я постараюсь тебя защитить. Обещаю, — уверил её я и добился притворной, но хоть какой-то улыбки. Вот ради такой улыбки и нужно превозмогать над своей слабостью и трусостью. Ради такого взгляда этих голубых глаз. Ради этого живого ребяческого блеска в них. И я сделаю всё, чтобы не потерять его. Я не понятия не имел, сколько мы просидели в каморке, запертой на ключ. Полчаса, час, полтора? Время потерялось, как и мы все – ребята окончательно рухнули под гнётом опасности. Некоторые продолжали плакать в страхе неизвестности, некоторые уснули прямо на полу, некоторые, как учительница, пялились в одну точку в стене. Но выстрелы не утихали. То на первом, то на втором, то на третьем раздавались угрожающие крики и звуки. Было больно это слушать. За стенкой послышался грохот. Я напрягся, осознав, что построенную нашими руками баррикаду снёс чей-то ровный шаг. Математичка округлила до невозможности глаза, и это самое движение повторили одноклассники. Однако никто из нас не осмеливался промолвить малейшее словечко. Ведь это означало подставить весь класс, предать всех его представителей, повлечь последствия, которые нанесут на тебя клеймо виноватого. Тем временем, враг в соседнем кабинете расхаживал по нему, как по своему владению. Шаги то удалялись, то приближались, заставляя нас дрожать. — Зоуи, — прошептал я одними губами. Она посмотрела на меня и вопросительно глянула своими до глубины голубыми глазами. — Я, — я указал на себя, — тебя, — на неё, — люб... Дверь каморки выломали с характерным жутким звуком, она разлетелась в щепки, словно была обычным мусором под весом этих тяжёлых армейских ботинок. Эти армейские ботинки... Такие до жути знакомые. Но я никогда раньше не встречал эту форму. Почему я их сразу узнал? Почему моё сердце сразу так рвано забилось, влекомое странной ассоциацией, которую я не мог различить? Первая шальная пуля посторонилась Джейми, быстро скатившегося вниз по стене, и попала в лоб Габриэля, сидящего рядом со мной. Последнее, что я услышал от него во всеобщем хаосе, – тяжёлый всхлип. Он ослаб, его руки расслабленно скатились по дрожащим бёдрам. — Лежать всем! — крикнул человек в маске. Из-за неё выглядывали лишь карие глаза, глаза ублюдка, в которых не читалось ни страха, ни восторга – что удивительно. Всегда казалось, что во взгляде того, кто держит оружие, игривость или, на крайний случай, маниакальная одержимость, однако во взгляде человека, направляющего на всех моих одноклассников автомат, была лишь отрешённая сосредоточенность. Его не касались чужие слёзы, не касались чужие мольбы о пощаде, не касалась чужая смерть. — Нет! — взмолилась математичка, уставившаяся в сползающий вниз труп Габри. Следя за траекторий нападающего, она поспешила заслонить своим хрупким женским телом двоих учеников. Её храбрость поразила меня, и как только я задумался об этом, в её спину попали несколько свистящих в воздухе пуль. Видя всё это, Зоуи не теряла времени и смелости: повернувшись ко мне лицом, взяла меня за воротник рубашки и начала толкать, тяжёлого и сопротивляющегося, назад. — Что ты делаешь? — прошипел я сквозь выстрелы. Ответить она не успела, зато затащила меня за грудки в шкаф, – оказывается, это был шкаф! – и закрыла дверцу. Через мелкую щель я стал наблюдать за событиями, одновременно пытаясь выбраться из темноты – Зоуи, моя прелестная, ранее безобидная и робкая, не давала мне этого сделать, наваливаясь всем своим весом на шкаф. Отовсюду доносились чужие крики. Плескалась кровь. Отлетали от пола пули. Наконец, одна попала в уголок чулана, но не задела моих ног. Я с ужасом наблюдал за всем происходящим, зажмуривался, когда слышал знакомые, рвущиеся всхлипами и ужасом голоса, и думал: почему именно сегодня? Почему именно мы, подростки, которые даже половину своей жизни не прожили? Да, я не особо задумывался о будущем, боялся его и сторонился, как только мог, но я хотел, чтобы оно было. Ни за что на свете я не хотел бы будущего, где меня нет. Я хотел жить, радоваться, даже, может, жениться на Зоуи, несмотря на моё сомнение. Какого, вообще, чёрта человеческая жизнь, в которой были планы и мечты, способна так резко и быстро прерываться? За всеми этими мыслями, я не заметил, что бьюсь об дверцы шкафа в кромешной темноте и чёртовой, удушающей и холодной, тишине. С той стороны, – со стороны Зоуи, – уже не оказывалось столько сопротивления, что заставило мои ноги ослабеть в страхе и беспокойстве. Ещё раз стукнув по деревянной дверце, я услышал глухой стук и всплеск и выполз на из шкафа. Маленькая полоска света, исходящая от затянутого жалюзями окна, приходилась на мои руки – трясущиеся, стёртые в попытках не дать Зоуи совершить ошибку, с поломанными от ударов мягкими ногтями. Откуда-то с улицы слышались сирены, звуки лопастей вертолёта, чужие приказывающие голоса, точно принадлежащие полицейским. — Боже... Боже, — вырвалось у меня шёпотом, когда я осмотрел каморку. Горы тел лежали друг на друге, испачканные собственной кровью. На лицах не было даже проблеска надежды на будущее. Господи... Господи! Та самая тихоня с последней парты, над которой мы любили смеяться, в шутку, по-доброму, расползлась по подоконнику, будто потеряла сознание, а единственное, что оказалось под ней, – пластиковое окошко. Моя бывшая затерялась среди остальных – выглядывала лишь знакомая рука, окровавленная, с кольцом на среднем пальце, которое я когда-то ей подарил. Другой – мой приятель, на самом деле, лидер баскетбольной команды, участник самых различных спортивных конкурсов, хороший и прямолинейный до жути человек, – лежал у самой, сейчас чуть приоткрытой, двери, его кулаки были покрыты свежей кровью, и тогда я понял: он боролся. И... О нет... Зоуи, – ангельское дитя, не созданное для такой мрачной картины, но вынужденная в ней оказаться, – лежала среди всего этого безумия с мёртвой пеленой на глазах, с растрёпанными светлыми волосами, с потерявшими живой блеск пухлыми щеками. На её запястье не ощущался пульс, сердце не билось, грудь не вздымалась. — Зоуи... Я подтянул колени к себе и навис над её телом. Мне не хотелось верить в происходящее. Хотелось забыть обо всём, что произошло за последние полчаса. Хотелось домой. Я не хотел видеть смерть. Не хочу, не хочу, не хочу, не хочу, не хочу, проносилось в моих мыслях. Моя ладонь нашла её – холодную, шершавую, но всё такую же знакомую по очертаниям. Как же возможно забыть всё то, что произошло в этой чёртовой школе? Словно в истерике, я взялся за виски и макушку и выдернул несколько прядей. На бледной ладони остались несколько светлых вырванных волос. Подождите... Что-то не так. Поблизости оказались отлетевшие осколки зеркала. Я взял один из них и всмотрелся – в нём был не я. Я не знал, кто этот человек. У меня никогда не было зелёных глаз и блондинистых волос, никогда! За следующими своими действиями я наблюдал, как с экрана – вот я беру осколок поострее, вот приближаю его к запястью, вот задираю повыше рукав рубашки, вот резко веду остриё в другую сторону. Горячая кровь плеснула прямо на мои штаны, потекла по бледным пальцам и накапала на грязный пол каморки, смешиваясь с чужой, ещё горячей. Несколько капель попали на бледную шею Зоуи, когда я подтянул дрожащие, постепенно слабеющие руки к её щекам. На периферии сознания я понимал, что преследовал благородную цель – умереть вместе с той, которую полюбил самой первой в своей жизни. Но одновременно я понимал, что безразличен к ней. Да, жалко, да, сочувствую, да, то, что с ней произошло, – ужасно, но я не изнемогал от сильной любви к ней. Вкупе с этим, моё сердце билось, как сумасшедшее, при одном только взгляде на её лицо, обрётшее безмятежный вид. И тут же утихало, что казалось мне правильным. Себе я виделся чужим. Зоуи была мне безразлична. Многие вещи, произошедшие минутой назад, казались неестественными, нереальными, будто со мной такое не происходило. А боль... Боль была словно пластилиновой. Из вены ручьём текла кровь, пенилась, булькала и лила, как из ведра. Я видел картинку, но не чувствовал никаких ощущений, однако знал, каково это – страдать от бешеной кровопотери. Последнее, что я увидел перед тем, как отключиться и упасть в лужу собственной крови, – свои измученные зелёные глаза.

***

Школа. Друзья. Учитель. У меня не было друзей. И в школе я был постоянно один, редко с Сайласом. И девушки у меня никогда не было. И сигарету я в рот никогда не брал. И никакого отца у меня не было! Я очнулся от сущего кошмара и оглянулся. Вокруг были белые кафельные стены, пронумерованные палаты вдоль по тёмному коридору, вдалеке мигала люминесцентная лампа. Никого вокруг – только я и мои мысли. Что происходит? Сначала я даже не понял, где я и, не поверите, кто я. Неподалёку оказалось зеркало, к которому я без раздумий подбежал. В отражении напротив на меня смотрел вроде такой знакомый, а вроде и чужой паренёк – смуглая кожа, взлохмаченные тёмные волосы, шрам на виске, по-доброму сведённые друг к другу брови. Я не удержался и потянулся пальцами к своему веку, чтобы оттянуть его и убедиться, что мои глаза – тёмно-карие, ещё темнее за стёклами очков, примостившихся на переносице. Это лицо я видел уже тысячу раз. Но почему оно кажется таким... чужим? — Джан? — послышалось поблизости. Джан. Точно. Я – Джан Виталь, мне двадцать два, получил высшее образование, работаю охотником на нечисть... Что произошло, что я стал сам себе незнаком? — Джан, всё хорошо? — переспросил низкий голос. — А? Да-да, — растерялся я и развернулся к своему собеседнику. — Всё безупречно... Им оказался доктор Ларри – как всегда в выглаженном больничном халате, с портфелем в руке и с большущими круглыми очками на орлином носу. Да... Это мой психотерапевт. У меня тяжёлая стадия депрессии, которую он старается всеми силами вылечить. Да. — Всё точно в порядке? — переспросил мужчина. — У тебя такой вид, будто ты призрака увидел. — Всё нормально. Просто... вспомнил кое-что, вот и потерялся, — неловко посмеялся я и поддержал обыкновенную светскую беседу: — Вы идёте на приём? — Какой приём, Джан? — усмехнулся доктор. — Я иду домой, только туда. Совсем забылся, что ли? Уже девять вечера, парень. — Ах, точно! — наигранно вздохнул я. — Тогда не буду вас задерживать. До свидания. — Пока, Джан. Передавай сестре привет, я рад, что она поправляется, — напоследок попросил мужчина и направился дальше по коридору. И как я, идиот, не понял? Сейчас уж точно не утро, судя по численности людей вокруг, точнее, по их полному отсутствию. Ещё пару минут постояв в коридоре, я разгрузил мысли, успокоился и настроился на лучшее. Чтобы то, что со мной случилось, не было, лучше никому об этом не говорить и верить в хорошее. Просто плохой сон. Да. Я занёс кулачок над дверью палаты, в которой отдыхала Лейла, и, даже не успев постучать в неё, услышал приветливое: — Входи скорее! Она всё так же неизменно полулежала на больничной койке, но уже с сияющей улыбкой и журналом в руках. Сестра отложила книжку на тумбу, сложила ладони вместе на одеяле и подняла взгляд радостных светло-карих глаз на меня. По их усталому выражению я понял, что лечение ей даётся с трудом. — Привет, — шёпотом поприветствовал я и сел на стул рядом с постелью. — Как самочувствие? — Уже лучше. Мне назначили курс каких-то препаратов и много витаминов, думаю, поправлюсь буквально за пару недель. Как у тебя дела? — поинтересовалась она и быстро добавила: — Мне любопытнее услышать как у тебя обстоят успехи, нежели как у меня. — Да-а-а, всё шикарно, — соврал я. — Астрид всё спрашивает про тебя и постоянно жалуется, что ты про неё нет. — А Винсент? — Винсент боится встречи с тобой. Сколько бы раз я не уговаривал его навестить тебя, он отказывается, — пожал плечами я и сложил губы в ниточку. — Ну и пусть боится дальше! — насупилась почти по-детски сестра. — Ещё мужчиной называется! Да он скорее на девчонку мелкую похож! — Ладно, будет тебе, — мягко усмехнулся я. Наши незамысловатые диалоги, наполненные шутками и смехом, продолжались до тех пор, пока мне не стало хуже. Голова начала раскалываться, когда я во время разговора попытался вспомнить, что же со мной произошло, пальцы начали дрожать. Это заметила Лейла и обеспокоенно спросила: — Что случилось, малыш? — Я... не знаю, — признался честно я. — Проснулся в больнице, даже сначала не понял, где я и кто я. Ноги и руки ноют, словно меня молотком били. И башка ещё так трещит... Я запустил пятерню в волосы и чуть пригладил их, убрав их с глаз. Лей нахмурилась и задумчиво уставилась в сторону. — Я помню, что до этого мы с ребятами были на задании. Нам надо было... изгнать призраков. Мы были в лицее в Нью-Джерси... Висок будто прострелили, боль была невыносимой. Я поморщился и облегчённо выдохнул, когда вспомнил всё, что было. — Да, я помню! — выкрикнул я. — Там что-то было, я не понял, что именно! Там были кучи касперов, они буквально окружили нас. И я словно чувствовал всё то, что чувствовали они. От этого меня и разрывало изнутри. А потом... — Потом? — Не знаю. Вспышка света – бам! – и всё. Я сознание потерял и упал. Проснулся здесь, у твоей палаты. Лейла хмыкнула, уголок её губ приподнялся. Казалось, она определённо знает, что со мной случилось и просто не говорит. Но, вопреки моим ожиданиям, она начала: — Ты рассказывал, что твоя «шизофрения» оказалась не болезнью, а экстрасенсорной способностью. Мне кажется, что ты смог одолеть призрачное влияние и за это поплатился рассудком. Может, их воспоминания слились с твоими или что-то подобное, я не знаю. — У меня есть такое ощущение. Мне снился кошмар, в котором я был школьником. У меня были друзья, девушка, однако в реальности же я всю жизнь был одинок! — Значит, это была не твоя жизнь, чужая. Возможно, одного из призраков, на которых ты повлиял, — пожала плечами сестра и тихо рассмеялась, о чём-то вспомнив. На мой вопросительный взгляд она ответила: — Мне кажется я знаю, от кого у тебя такой уникальный дар. За окном, открытым на проветривание, пронёсся мигающий неоновыми оттенками батлер. Механизированные звуки его лопастей отрезвили меня и наконец вернули в реальность. Теперь я отчётливо понимал, где я, с кем разговариваю и что было до этого. Чёртова дереализация. — Ну и? — пробормотал я и склонил голову набок, поправив рукава своей толстовки. — Когда у родителей родился ты, мне было шесть лет. Я помню такую фразу, которую сказала бабушка Дениз – «он унаследует мою кровь». Мне была непонятна эта формулировка, но, в конце концов, я попросту забыла об этих словах. Только потом, когда я повзрослела, мама рассказала мне, что все предки до бабушки были то ли магами, то ли экстрасенсами, хрен поймёшь. А в ночь, когда должны были умереть родители и вместе с ними бабушка Дениз, она будто знала наперёд о том, что произойдёт, и сказала мне следить за тем, как бы твой дар не перерос во что-нибудь плохое. — И поэтому ты всю мою жизнь поддерживала тот бред, что я был болен шизофренией? — А что мне оставалось делать, малыш? — рассмеялась девушка. — Ты был и остаёшься всем, что у меня есть. Если бы я потеряла и тебя, не знаю, что со мной случилось бы. Мне хватило той автокатастрофы, в которой погибли мама с папой. Не хочу больше видеть смертей близких. — Знала бы ты, как я не хочу. Ну ничего! — воскликнул я, чтобы настроиться на оптимистичный лад. — У нас ещё всё впереди. И ты здорова и жива. Всё будет хорошо. На мои слова сестра отреагировала странно – как-то загадочно повела своими светлыми глазами и грустно улыбнулась. Я нахмурился, словно предчувствуя беду. Даже звуки мегаполиса снаружи больницы стихли, сочетаясь с моим состоянием. В тот же момент Лей откинула край одеяла и показала мне свою ногу. На месте обычной здоровой конечности, состоящей из тканей и кожи, был металлический протез. — Это... Лей... Что это? — растерялся я. — Моя новая нога, — хихикнула она. — Я думала, ты уже об этом знаешь. Похоже, доктора решили утаить это от тебя. Это и хорошо, ведь лучше ты об этом узнаешь от меня, чем от кого-то чужого. — Но как? Как так получилось? — В яме, в которую я упала, был штык. Мою ногу пронзило им. Кость повредилась, как и важные ткани. Меня было настолько тяжело выходить с испорченной ногой, что решили её попросту ампутировать. Было бы лучше, если бы я ходила со штыком в колене? Или была бы инвалидом в коляске? — Нет! Нет, ни за что! Даже не думай, что я злюсь на тебя из-за этого! — тут же воскликнул я. — Я тебя люблю любой. Тем более, ничего же такого не случилось? Всё хорошо. И всё будет хорошо. Лей потянула ко мне обе руки, чтобы забрать в крепкие сестринские объятия. Я с удовольствием подставил ей свой затылок и обвёл её плечи своими локтями. Как же всё таки приятно слышать её голос, всё такой же знакомый и родный. Теперь Лейла никуда не денется. Теперь всё в порядке, и она в порядке. Моя мечта, наконец, исполнилась.

***

На экране телефона выползло из ниоткуда несколько пропущенных звонков. Два от Николь, четыре от Ноя, пять от Чиэсы, десять от Астрид и пятнадцать от Винсента. Что удивительно, на самом деле. Он казался мне равнодушным человеком, которого не волнует то, где я, с кем я и как я. Но, похоже, ему было до меня дело. Он за меня волновался. Я быстро ответил всем контактам, уверил, что со мной всё хорошо и испугался, когда на весь экран вылез входящий звонок от абонента «назвал ссыкуном». — Алло, — пробормотал я, нажав на зелёную кнопку. — Хреном по лбу не дало! — воскликнул со всей своей яростью голос на другом конце. — Какого чёрта ты не отвечаешь ни мне, ни ребятам, ни даже проклятой Диас?! — Успокойся, успокойся! — рассмеялся я. — Успокоиться! Он говорит мне, чтобы я успокоился, прикинь?! — обратился парень к кому-то и после вернулся ко мне: — Мы все за тебя переживаем, думаем, где же твоя задница и какое приключение она нашла, а ты говоришь мне успокоиться?! Засунь себе... — Я понял, Винни, понял. — Я тебе не «Винни»! — возмутился он и вздохнул: — Где ты? — У больницы. — Я заеду за тобой через несколько минут. Жди и никуда, тварь поганая, не уходи! Иначе возьму тебя за шкирку и оторву... Назло парню, я одним движением пальца сбросил звонок и удивился, когда за моим сбросом не последовал ответ от Винсента. Что ж, планы меняются. Я остановился, оглядел всю аллею, располагающуюся рядом с районной больницей, и улыбнулся своим мыслям. Усевшись на скамейку неподалёку, мокрую от снега, я полистал все пропущенные звонки и набрал Астрид, которая пыталась позвонить совсем недавно, когда я разговаривал с её дорогим дружком Злюсь-по-поводу-и-без. — Добрый вечер, Джан Виталь, — поприветствовал в шутку я. — Детка, ты же понимаешь, что с тобой будет, когда ты приедешь домой? — угрожающим тоном промолвила девушка. — Я тебя прокляну когда-нибудь, обещаю! — Я взрослый крепкий мужчина, чего вы так беспокоитесь обо мне? — «Взрослые крепкие мужчины» не выскакивают из машины на полном ходу и не орут, как дети, о том, чтобы ему дали выйти. — Что?! — искренне поразился её словам я. — А что? Наш маленький миленький мальчик не помнит того, что он делал? — поддразнила Астрид. — Ладно-ладно, не бесись. Ты правда не помнишь? — Не-а. Что было? — Ной рассказывал, что, пока ты был в отключке, вы поехали обратно в Нью-Йорк. Ты проснулся, начал что-то орать, как невменяемый, и попытался убежать из машины. И тебе плевать было, что вы ехали на большой скорости. — Бог мой... — Потом ты попросил, чтобы тебя довезли до больницы, из-за этого ты подрался с Ноем, который не хотел тебя не пойми куда везти, одолел его и добился того, чтобы тебя отпустили. И ты пошёл своим ходом до больницы. — От шоссе до Нью-Йорка?.. — Да, — невозмутимо согласилась подруга. — Как ноги, кстати? Не болят? — Я... Я не знаю даже, что сказать, — растерялся я. Носком ботинка я сгрёб весь выпавший за один вечер снег в одну небольшую кучку и придавил. На маленьком сугробе остался отпечаток моей подошвы. Где-то вдали сигналили застрявшие в пробке машины, поблизости, в районе больницы, не шумело ничего, кроме какой-то спокойной незамысловатой песенки. — Мне больше интересно, каким образом ты умудрился в спарринге победить Ноя. Он же никогда никому не проигрывал. Мои кулаки были покрыты кровавой корочкой на костяшках. Удивительно, как за то время, пока я был охотником, изменились мои руки – из гладких, нетронутых и деликатных превратились в израненные, мозолистые и суховатые. — Я не знаю, — жалким растерянным голосом сказал я. — Простите, пожалуйста. Это ужасно. Я даже ничего из этого не помню, Боже... — Это понятно. Ребята рассказывали, что на задании произошло что-то, от чего у тебя башню снесло, и ты отрубился. Но ты молодец, честно, — подбодрила Астрид. — Детка, не задумывайся, мы тебя не виним. Мы больше беспокоимся за тебя. Винни уже написал мне, что едет за тобой. Сейчас, как только прибудешь домой, успокойся и хорошенько отдохни. Не думай ни о чём, о'кей? — Ладно. Спасибо. На фоне, в трубке, слышались какие-то чужие возгласы. Это заставило меня задаться вопросом: — Ты где сама? — А! — воскликнула девушка. — Я в торговом центре. Хочу купить подарок Алексею. — Подарок? С чего это? — Думаю, признаюсь ему в своих чувствах завтра. Пожелай удачи, кстати! Моя челюсть чуть не отвисла от удивления. Или отвисла. Кажется, я слышал какой-то глухой стук из-под низа. Или только кажется... — Удивляешь! — покачал головой в усмешке я. — Какого хера, Астри? Почему так резко? — Ну-у-у, — засмущалась та. Девушка не была из числа робких – это было понятно. Но мне отчего-то казалось, что и из числа сильно самоуверенных в себе она тоже не была. Признаться Алексею в любви к нему являлось её самым ужасным кошмаром, ведь: «а что он скажет мне в ответ?» или «а что, если он меня отвергнет?». Поэтому её неожиданные слова шокировали меня до глубины души. — В наших обстоятельствах всё может случиться. Кто знает, может он или я завтра умрём. — Не говори так. И не думай настолько пессимистично. — Нет, детка, давай смотреть правде в глаза, — возразила Астрид. — Поблизости от Манхеттена постоянно находят тела убитых. За наше промедление поплатились и Данте, и Аристотель. Кто ещё остаётся на приманку? Её вопрос остался открытым. Мне не хотелось думать об этом, ведь я отлично понимал – Сокол не поскупится поднять руку даже на слабых. — Ладно, давай не об этом. У меня и так дел невпроворот, так что пойду, — попрощалась подруга. — Удачи, — пожелал я и сбросил звонок. Рука с телефоном в ней опустилась к коленям. В сердце осталось тревожное чувство после разговора с подругой. Почему-то, меня всего трясло и ломало. То ли от новости о том, что я успел сделать, пока был не в себе, то ли от дрянного предчувствия. Как бы то ни было, ничего хорошего и оптимистичного поселится в моей голове не могло. Мне было страшно. Неподалёку заскрипели шины автомобиля. Секунду спустя на всю больничную округу раздался пронзительный гудок, от которого я скривил морду. Чёртов Винсент Келли... Не успел я уместиться на пассажирском, как мне буквально в лицо прилетело несколько нецензурной брани. Винс и вправду был зол и на меня, и на весь мир, в целом. Я спокойно выслушал его истеричный монолог, вздохнул, когда парень утих, и с вызовом пробормотал: — Закончил? — Закончил! — довольно громко воскликнул он и нажал на газ. Первую половину пути мы ехали в абсолютном молчании. Я боялся что-либо сказать другу, ведь выражение лица у него было... мягко говоря, рассерженным. И даже идеально приглаженные, совсем недавно подстриженные под небрежный каскад волосы, обрамляющие плавные черты, переливающиеся в тени глаза и тонкие пальцы, до невозможности сжимающие руль, не могли заставить меня расслабиться. Винсент выглядел привлекательным, выглядел низвергнутым грешником, выглядел статуей, сотканной из холодного серебра, но уж точно не выглядел тем, кто погладит тебя по головке за твою провинность. А провинился я во многом. Повернувшись к окну, я опёрся на стекло виском и смерил взглядом мелькающие пейзажи ночного города. Тем временем, меня настигли дурацкие навязчивые мысли. Нечисти волновались за меня. Даже не знали, где меня искать! Понятно, почему они так проклинали меня и нервничали. А сколько шума я наделал, даже не сотрёшь этот позор! Мне было совестно за то, как я осмелился дать ребятам повод для беспокойства. Всё таки, каким я мягкотелым был, таким и остался. Это в моих генах. В полной тишине, повисшей над нами в салоне автомобиля, я слушал учащённое дыхание Винсента. Что до него... Не думал, что я ему настолько небезразличен. Казалось, словно он – тот человек, в котором не горит ни к кому такая же страсть, какую он испытывает к адреналину и курению. Казалось, словно его волнует только собственная жизнь. И в чём-то я, собственно, не ошибся – ему было плевать на дела остальных, плевать на биологического отца, плевать на приёмную семью. И не плевать на меня. Вот умора! Кому расскажешь – не поверят! Винсент Келли посмел открыться какому-то сосунку, которого в первую встречу оглушил долбаной кочергой! Я усмехнулся. — Чего смеёшься? Надо мной, да? — Нет, нет, вспомнил твою упоротую рожу. — Упоротую рожу? — Ладно, — протянул я и откинулся на сидение, — милое личико. Такая формулировка тебя устраивает? — Из твоих уст звучит как сарказм. — Я не так саркастичен, как Ной. Кстати, стоит поучиться у него тому, как поставить кого-то на место. Например, тебя. Почему бы и нет, — абсолютно преспокойно добавил я. Он закатил глаза и ускорился. Мы проносились мимо других машин с такой скоростью, что, казалось, вот-вот и врежемся в какой-нибудь столб. Мне было не особо весело, но вот парню, похоже, сносило башку. Что ж, ладно... — Почему ты пошёл именно туда? — неожиданно спросил он. — Куда? — Не дурачься, а. В больницу, куда же ещё? — А-а-а... Ну... Не знаю? — Такой ответ не засчитан. — Наверно, — начал я и задумчиво уставился на свои чуть грязные руки, — мне хотелось увидеть сестру. Я ей очень дорожу. Она – всё, что есть в моём мире. Винсент повернулся ко мне на долю секунды, словно пытался удостовериться, что я не смеюсь над ним и говорю чистую правду. Я заметил этот короткий взгляд, ответил на него и улыбнулся. — Что с тобой было вообще? — Всё виделось как в бреду. Я не помню, как ехал в машине с ребятами, не помню, как шёл до больницы... Помню только, как потерял сознание там, в заброшенной школе в Нью-Джерси. И... всё. Проснулся от кошмара в больничном коридоре. — Ребята рассказывали, что у тебя глаза светились. Это правда? — Наверно... — Да ты новый супергерой, Джан, — рассмеялся Винс. — Уже вижу заголовки газет с твоей вороватой мордой. Я рассмеялся вместе с ним и не смог оторвать от его профиля любопытный взгляд. Интерес мой к нему рос также сильно, как и привязанность, а оттого я уже не мог представить свою жизнь без его эмоциональной энергии, без запаха его одеколона или без красного цвета. А красный, напомню, был моим самым нелюбимым. — Я и подумать не мог, что ты настолько сильно дорожишь сестрой, что, будучи не в себе, пойдёшь к ней. — Я тоже, — пожал плечами я и незаинтересованно отвернулся к окну. Мне не хотелось разговаривать на эту тему и мусолить её в сотый раз. Я находил свою зависимость от сестринской заботы и любви чем-то слабым и странным, особенно, когда являлся уже взрослым двадцатидвухлетним парнем, уже десяток раз истреблявшим всякую дрянь и пережившим такие ранения, которые несовместимы с жизнью, – сначала удар кочергой по лбу, от которого остался уродливый шрам (после этого меня стали кличить чёртовым Гарри Поттером), потом разорванный хандом в клочья бок, еле-еле заживший, после пробитая насквозь ножом ладонь, затем часовая пытка, устроенная мне Тираном. Не по-мужски как-то после всего этого подставлять лоб под нежный поцелуй сестры... — А мною ты дорожишь? Я округлил глаза и чуть подался вперёд, когда Винсент припарковался возле набережной и резко остановил машину. — Что? — Ты... мною дорожишь? — переспросил парень и тыкнул указательным пальцем сначала на меня, потом на себя. — Ну что ты такой тупой, Джан! Кто я для тебя? Мне потребовалось несколько мучительно долгих секунд, чтобы понять его вопрос. Удивительно. Винсент Келли спрашивает моё мнение о себе. Нонсенс. Я хмыкнул и шутки ради выдал: — Да мне плевать на тебя. Кто ты такой, чтобы я о тебе каждый раз думал без повода? Разноцветные глаза напротив нахмурились и словно стали темнее. Я сдавленно выдохнул, когда почувствовал тягучую боль в груди. Эмоции Винсента можно было прочитать по одному его бледному лицу, и сейчас я мог отчётливо понять, насколько он был раздражён. И насколько был красив. Незаконно быть настолько прекрасным, будучи разорванным негативными чувствами. — Да ладно... Я не успел договорить и извиниться за свою неуместную ужасную шутку – парень выскользнул из салона и отправился к перилам набережной. Тишина, наступившая после хлопка дверцы, подавила во мне всё спокойствие. Стало очень совестно. — Скинуться, что ли, хочет? — сам у себя спросил я. — До чего же инфантильный... Я вышел из машины вслед за ним и вдохнул полные лёгкие морозного свежего воздуха. Низенькая вдали фигура Винсента остановилась у перил и опёрлась на них туловищем, отчего она стала ещё меньше. Пока я шёл к нему размеренным шагом, не мог отделаться от ощущения несправедливости – почему ему можно без зазрения совести говорить мне всякую гадость, а я сразу начинаю винить себя, как только он смотрит на меня такими убогими задетыми (но всё ещё походящими на восьмое чудо света) глазами? Вода снизу набережной ещё не замёрзла до достижения льда над ней, поэтому плескалась из стороны в сторону и билась об каменную стену. Ноябрьский пронизывающий ветер заставлял меня, да и Винсента, дрожать. — Ну прости, приятель, — начал я, как только приблизился к нему. — Я не хотел тебя обидеть, правда. Честное слово. Никакого ответа с его стороны не озвучилось. Ну да. Следовало ожидать. — Я извиняюсь, — более вдумчиво проговорил я. Винсент лишь сильнее отвернулся от меня, уставившись на другой край набережной, и задрожал всем телом от низкой температуры – в своей лёгкой расстёгнутой ветровке, без шапки, с еле-еле затянутым шарфом, он выглядел очень... безрассудным. Наклонившись, пытаясь поймать его взгляд, вернувшийся спустя секунду к воде, я твёрдо произнёс: — Из-ви-ни. Он снова не ответил. Как ребёнок, ей Богу! Я тяжело вздохнул и понял, что мои попытки достучаться до него никогда не станут успешными. Поэтому надо было срочно менять тактику. Что там может быть на уме у девятнадцатилетнего пацана, полного энтузиазма и уязвимости? У меня отлично получалось подстраивать события под чувства других людей, и это нередко помогало в собственной выгоде. Развернувшись, я опёрся на перила спиной и локтями, – словом, подарил свободу и показал своё равнодушие (пусть и в сердце у меня горело и сгорало что-то странное), – поразился открывшемуся с этого места виду на город. Всё его величие раскрывалось с новой силой именно здесь, на набережной – тонкие вытянутые небоскрёбы казались ещё длиннее, чем они есть на самом деле, вышки, с которых транслировали всякого рода рекламу, возвышающимися надо мной, батлеры, летающие там и сям в воздухе и выполняющие свои задачи, совсем крошечными. Молчание мне стало уже в тягость, поэтому я без раздумий пробормотал: — Ты хочешь, чтобы я тобой дорожил? Как своим хорошим другом? Приятелем? Или как... членом семьи? — Да, хочу! — воскликнул Винсент так резко, что до смерти меня напугал. — Ты думаешь, что, если бы я воспринимал тебя только как занозу, то стал бы, например, защищать в том переулке в разговоре с Теодором? Я потерял дар речи и только безмолвно приоткрыл губы. Хотел что-то сказать, да не смог. Настолько был шокирован тем, что он вообще посмел поднять эту тему. — Думаешь, стал бы так много уделять внимания? Думаешь, стал бы звонить тебе по пятнадцать раз, беспокоясь о том, в какой ты дыре мира? Думаешь, стал бы покупать нам эти чёртовы парные кольца? Он поднял руку, на безымянном пальце которой красовалось то самое винтажное красивое кольцо, купленное когда-то, в Хэллоуин. Я улыбнулся своим мыслям, перехватил его поднятую руку и подставил свою. Глаза напротив удивлённо округлились, когда я помотал пальцем и указал на то, что тоже ношу его подарок. — Я благодарю тебя за это, правда, — искренне прошептал я и почувствовал, как на нос упала тут же растаявшая снежинка. — Но почему? Почему ты так рьяно хочешь стать моим другом? — Да потому что нет у меня таких приятелей, которые были бы как ты! — признался он в эмоциях и отдёрнул свою руку, сразу же пряча в кармане кожанки. — Я по сути своей одинок. Какие-либо люди, познакомившиеся со мной, не задерживаются надолго. Даже Нечисти предпочитают много дел со мной не иметь, просто потому что не понимают меня. Никому не нравится мой характер. А изменить себя я никак не могу. Я склонил голову набок, ощущая, как растрёпанные кудри прикасаются к замёрзшим щекам. Когда Винсент выражал какие-либо эмоции, отличающиеся от привычных гневных или грубых, он выглядел донельзя жалким и бедным. И красивым. Хотелось просто утешить его в тёплых объятиях и сказать «всё будет хорошо». Но я понимал, что взрослые мужчины такого не делают. Взрослые мужчины, устланные вдоль и поперек глубокими шрамами. Взрослые мужчины, которых и мужчинами-то не назовёшь. — Думаешь, почему у меня за всё время нашего общения не появилось ни одной девушки или парня? Да потому что всем в тягость терпеть мои выходки. Никто не хочет возиться с таким ребёнком, как я, — насупившись и поджав нижнюю губу, закончил парень. Он отвернулся к тёмной воде, плескающейся об стены набережной, и посмотрел на горизонт донельзя печальным взглядом. Его профиль в тусклом освещении фонарей неподалёку казался хрупким для того, кто всегда выставлял себя несокрушимым. — За все эти три месяца, ты, Джан, был единственным, кто казался мне самым подходящим на роль человека, который мог бы меня понять. Но ты, похоже, не понимаешь. Да кто тебе такое сказал, хотелось мне выплеснуть ему в лицо и уверить в обратном. Однако я струсил и промолчал, прикусив губу. Не мог. Попросту не мог. Но что-то всё таки вырвалось из моих уст, когда я этого даже не ожидал: — Знаешь, я привык к тебе. Я дрогнул всем телом. Что я только что промолвил? Вопреки внутреннему страху непонятно перед чем или перед кем, я продолжил ровным тоном: — Мне даже нравится... твой этот детский беззаботный характер. Эта твоя непосредственность и самобытность привлекает, харизма завораживает. Ты, наверно, не поверишь, но мне кажется, что все просто боятся твоей самоуверенности и поэтому не общаются. Ты уникальный. Взять даже твои глаза – ни у кого я таких не видел! — Именно из-за них я и одинок, — фыркнул он и тут же снял улыбку с лица. — Возражаю, — усмехнулся я. — Ты не одинок. У тебя есть Нечисти, которые, как бы ты не думал обратное, дорожат тобой, как своим младшим братом. Астрид, которая в тебе души не чает. Босс, который готов относиться к тебе, как к своему сыну. Никому не в тягость «переносить» твой характер. Все привыкли к тебе и относятся, как к ещё одной части нашей семьи. — И в итоге всё свелось к тому, что я оказался полностью не прав, — закатил глаза Винс. — Но, зато, твоя неправота обнадёживает тебя, — произнёс я, умерив голос до мягкого шёпота и наклонившись над ним. — Тебе всего девятнадцать, и ты уже настолько пессимистичен. Радуйся! Весь Нью-Йорк у тебя перед глазами! Зачем давить на себя ненужным самобичеванием, когда для этого у тебя есть ещё несколько десятков лет? — Основываешься на своём опыте? Я улыбнулся в ответ. Трудно было наблюдать за тем, как Винсент унижает сам себя и выстраивает неправильное мнение о своём социальном положении, когда я сам знал до чего это может дойти. Мне было бы больно, если бы у него диагностировали депрессию. Никому бы я не пожелал того, через что прошёл я. — В конце концов, у тебя есть я. И я готов быть тем, на кого ты можешь положиться. Хочу изучить тебя, понять, какой же ты на самом деле под этой маской неуязвимости. Мне плевать на обстоятельства, пока рядом со мной ты. Твоя страсть и твой образ импонируют мне. В моей жизни ты стал тем человеком, который перевернул её с ног на голову, и если ты думаешь, что ты одинок, я выбью из тебя эту дурь, отведу ко всем Нечистям и покажу, что ты никогда не был одинок и никогда не будешь. Разноцветные, карий и голубой, глаза напротив засияли так, словно в них вживили самый драгоценный кристалл в мире, и этот блеск сильно контрастировал с зардевшимися от сильных эмоций щеками. Казалось, из этих век вот-вот польются радостные слёзы. И это было для меня понятно – человеку, чьи предубеждения разом опровергли, будет не верится в правду. Я словно почувствовал сквозь взгляд всё то облегчение, которое он испытывал, и не сдержался – положил ладонь на его плечо и силком вовлёк в согревающие объятия. От него разило приятным запахом одеколона, сигарет и чего-то влажного – наверняка, оттающего на кожанке снега. — Спасибо, — послышалось над ухом сдавленным и отчаянным шёпотом, — за всё спасибо. За то, что, даже ненавидя меня, не опускался до подлости... за то, что скрывал ото всех остальных мои шрамы, за то, что... терпел меня. Спасибо. — Ну что за сентиментальность, — протянул я, но, вопреки своим словам, только сильнее прижал его к себе. Его пальцы вцепились в мой шарф и предплечье. Всем своим нутром я ощущал в себе все его эмоции, будь то гнев, будь то радость или будь то это невесомое облегчение. И мне нравилось разделять с ним его кажущиеся ему неправильными эмоции, которых в нём было куча. Когда-то я думал, что нам с ним ни за что не ужиться – мы разные, буквально две противоположности, красный и синий. Всегда враждовали, даже не допускали мысли о том, чтобы сблизиться. Однако... Вот к чему мы пришли – к полному пониманию друг друга и готовности поддержать. Мне нравилось это осознание. Нравилось думать о том, что когда-то, в далёком сентябре, мы даже по имени друг друга не называли, а сейчас я сам предпринял шаг к тому, чтобы искоренить мышление о том, что близости между нами не бывать. Пока на наши головы с неба падал тающий на горячей коже снег, где-то вдали шумели все звуки мегаполиса, а неподалёку плескалась вода, здесь, на этой набережной, зарождалось новое тёплое воспоминание. Прикрыв глаза, я только крепче обнял плечи Винса и усмехнулся доводу, неожиданно возникшему. Противоположности притягиваются. И более того, после они берут друг от друга то, чего в них самих не хватает. Когда тишина начала давить на уши, я вспомнил. С того момента, как я очутился в больнице, Сайлас меня не преследовал. Его попросту не было.