О чём болтают учителя на больших перерывах?

***

      — Ну что? Кто из них тебе больше нравится? — Бойко зашептал ему на ухо ненавистный Пак Чимин, преподающий в этой же школе английский язык, и по совместительству, к несчастью, его вынужденный лучший (единственный) друг и союзник в этом тёмном царстве, призванном высасывать из бедных, ни в чём ни повинных детей жизнь.       — Никто, Чимин. — Сухо ответили ему, отворачиваясь в противоположную от баскетбольной площадки сторону. — Нам даже думать о таком нельзя, они же наши ученики!       Тэхён сидел на старой трухлявой скамье трибун полубоком, подогнув под себя одну ногу, и смотрел теперь куда угодно, только не на гоняющих мяч по площадке детей. Чимин же, не обладающий природной скромностью и не воспитавший в себе за целую жизнь ни капли такта, так и продолжил пялиться.       — Ишь какие, и футболки поснимали, — заметил небрежно он, присвистывая. — К тому же, уже завтра они больше не будут нашими учениками, так что, чисто технически, всё нам можно.       Перед глазами, как назло, теперь маячила ненавистная школа. Даже само её здание наводило на Тэхёна тошноту. Выкрашенное в отвратительный, безвкусный розовый цвет, оно отвращало одним своим видом, казалось, каждого вынужденного его посетителя.       Тэхён только сглотнул, чувствуя, как от жара последнего майского дня пересохло в горле.       — Ничего не можно, англичанин, — уныло заспорил он, возвращая ленивый из-за духоты взгляд к другу, с интересом рассматривающему тела совсем не щуплых подростков, лоснящиеся на солнце от пота. И как они могли двигаться в такую жару? Тэхён их неутомимой энергии сейчас дико завидовал. — Ты забываешь, что на этом наша с тобой отработка не заканчивается. Нас ждёт ещё два с половиной долгих месяца, в которые нас, как самых свободолюбивых, будут ебать без смазки вместо летнего отпуска.       Чимин с его унылой мины лишь задорно рассмеялся, привлекая этим внимание стайки школьников, подошедших к своим сумкам, стоящим на первом ряду скамеек внизу, у самого края площадки. Увидев направленный на их скромную компанию взгляд одного из них, Тэхён намеренно перевёл собственный обратно на окна первого этажа, отворачиваясь.       Окно директора, к счастью, было закрыто, а вот из другого ему помахал один из учителей физкультуры, уже припаханный выполнять мелкий ремонт по школе, и сейчас снимающий в кабинете Чимина старые, наполовину оборванные детьми жалюзи.       — Поосторожнее с желаниями, Тэхёни, нам этих «детей» ещё в палаточный лагерь с собой везти, — напомнил друг, наклонившись к его уху, и показывая в воздухе своеобразные кавычки своими маленькими пухлыми пальчиками. — Вместе, кстати, с этим… — уныло продолжил он, проследив за взглядом Тэхёна, и увидев в окне Ким Намджуна, который уже давно не давал ему прохода, предлагая заглянуть на огонёк в его тренерскую каморку, посмотреть на «новые мячики».       Чимин знал, какие мячики ему там покажут. Уж точно не новые.       — Мне напомнить, что было в прошлый раз, Тэхёни? — протянул он, отворачиваясь от пытающегося привлечь его внимание физрука, рисующего ему на стекле кривые сердечки, похабно причмокивая при этом губами и держась одной рукой за хлипкую деревянную оконную раму, ходящую ходуном от его движений и веса его далеко не маленького тела.       Тэхён и сам от его слов повторно скривился.       Конечно, он помнит.       И Чимин, зная это, снова нарочно обращает его внимание на одного конкретного школьника, в числе прочих стоящего у скамейки с голым торсом, жадно глотающего воду, разливая ту намеренно, щедро, на обласканную солнцем загорелую грудь и ниже. Ниже туда, где смотреть Тэхёну по статусу не пристало. Где, Тэхён знает, располагаются целых восемь подкачанных кубиков.       Так что же случилось прошлым летом, после первого года Тэхёна в этой богом забытой школе?       Лучше и не вспоминать. Однако же, друг с завидной регулярностью не даёт об этом несчастному учителю забыть.       — Год прошёл, а он всё так же с тебя глаз не сводит, — шепчет ему в ухо Чимин, делая ещё хуже своим горячим дыханием, и Тэхёну даже не надо поворачиваться, чтобы удостовериться, что это действительно так.       Ведь если он смотрит, ему и в самом деле, лучше не поворачиваться, чтобы не встречаться с ним глазами.       Зачем?       Ведь наблюдать за попытками Намджуна через окно заставить объекта своей симпатии обернуться одной только силой мысли и лёгкими постукиваниями по несчастному стеклу, вызывающими дребезжание видавшей и лучшие виды, и другие поколения учителей и учеников, оконной раме.       — Детская любовь, он быстро забудет, если не давать ей повода, — отмахивается уже по привычке Тэхён.       — Точно так же ты говорил год назад, в последний день у костра, после того, как этот «деть» признался тебе в любви.       — А я ровно тоже самое сказал и ему тогда, — заметил на это Тэхён, пожимая плечами.       А что ещё остаётся делать? Вся эта ситуация давно уже ему надоела.       — Ну и жестокий же ты Ким Тэхён! — захохотал англичанин. — Нет у тебя сердца, так ты его ещё и ребёнку разбиваешь. Ты ведь его первая любовь!       — Это не любовь, Чимин. — возражает тут же второй учитель, сразу же предусмотрительно понижая голос, хотя наблюдавшие за ними школьники уже успели скрыться в сторону баскетбольной площадки, ловко уводя мяч у играющих. — Ты же знаешь, что педагогика запрещает… Предписывает, — поправляет себя он. — Мягко отказать, ссылаясь на возраст и статус, провести черту и дать всему пройти само собой.       — Да плевать мне, что этот Ян Анус Каменский там предписывает.       — Амос, Чимин, — шикает на него друг, — Сейчас этот великий ум в своей могиле завертится.       — Да ну тебя! — цыкает Чимин. — Будто ты сам, учась в школе, не ловил краш на учителя.       Тэхён только закатил глаза.       — Ловил конечно, но это ведь другое дело! Я никому не признавался в любви. Да и вообще… — приходит черёд Тэхёну нашептывать другу на ухо. — То, о чём говорит этот мелкий… Мелкий… — он тыкает пальцем в прыгающую по всей площадке фигуру, но так и не может подобрать не порочащий имидж работника учреждения образования эпитет, поэтому просто продолжает:       — Это выходит за рамки профессиональной этики и, к тому же, уголовно наказуемо, поэтому, прекрати, пожалуйста, пялиться на школьников.       — Да сдались мне они. — шипит Чимин, тоже отворачиваясь, утратив к игре всякий интерес. — Мне, вообще, Мин Юнги нравится.       У Тэхёна на лоб лезут не только глаза, но и всё, что находится под ними.       — Наш математик что-ли?       — Да тише ты! — снова цыкает на него ещё громче прежнего Чимин.       — Ну… Да, — всё-таки признаёт он. — Но ты с темы-то не съезжай, маленький растлитель малолетних. Что он тебе сказал?       — Да если б просто сказал, — в итоге ему скорбно отвечает Тэхён, понижая голос до едва распознаваемого минимума. — Он же ещё и сделал.       — Когда? — вскрикивает тут же Чимин со своего места, едва заслышав эту потрясающую воображение сплетника новость, но тут же оказывается запихнутым обратно на своё место коллегой.       На его крик с интересом обернулись играющие в считанных метрах от них школьники, и Чимин показал им сжатый кулак, чтобы не подслушивали. Им пришлось выждать ещё несколько мгновений, чтобы убедиться, что игра возобновилась, и только тогда Тэхён решился снова раскрыть рот.       — Когда-когда, — передразнивает он друга. — Да вот, тогда, когда после костра мы все прошли спать, а ты остался сидеть с физруком, потому что он щедро подливал тебе в кружку пива, половину разливая на землю. Если память подводит, напоминаю, что на следующее утро Мин Юнги тебя нашёл именно в его палатке.       Чимин уронил голову на колени, в очередной раз изнывая от стыда за эту неоднозначную ситуацию.       Математик, кстати говоря, потом так и не признался, для чего тогда искал Чимина, да и после никакие совместные дела их благодаря какой-то странной череде совпадений, больше не связывали.       — Ну… Помню, — зашипел в ответ Чимин, выпрямляясь и поворачивая к коллеге голову, в нетерпении стуча носком кроссовки по стоящей уровнем ниже дряхлой лавке. — Ближе к делу, милый друг.       — Так вот, — тут же выдает, не медля, Тэхён, морщась на «милого друга». — Вот тогда-то он меня и поцеловал!       — Да ладно!       Он снова слишком громко взвизгивает, совершенно не умея сдерживать эмоции перед лицом найсмачнейших сплетен, в особенности, полученных из первых уст, и им снова приходится переждать поток вопросительных любопытных мордашек, обращённых в их сторону.       — А ты что?       — Что-что, Чимин! — завозмущался Тэхён. — Конечно, я его оттолкнул. И объяснил ему всё. А на следующий день смена закончилась, слава богу.       — Ну конечно, — фыркает второй учитель. — Прочёл ему лекцию о надлежащем поведении? Ну и как он целуется? Он популярный, должен неплохо уметь, а если нет, научил бы… — ухмыляется Чимин, но ему приходится заткнуться под грозным взглядом коллеги.       — Объяснил. — стоит на своём Тэхён, игнорируя самую интересующую сплетника часть. — И думал, что он всё понял. По крайней мере, до последнего турслета…       — Того, что был две недели назад? — снова оживляется Чимин, хмуря бровки в попытке уловить цепь событий.       — Да, я думал, он за год забыл, потому что кроме взглядов ничего не было…       И он не успевает закончить, потому что за их спинами густой на жаре воздух внезапно сотрясает библейский грохот, привлекающий всеобщее внимание, и, оборачиваясь, оба учителя обнаруживают физрука, стоящего обоими коленями на хлипком подоконнике, а внизу под ним груду осколков, некогда бывших целой, пусть и старой, оконной рамой.       Физрук дебильно улыбается, поднимая лапы вверх, и по-дурному хихикает, стоит ему увидеть направленный на него разъярённый взгляд англичанина.       Добился таки своего. Так или иначе.       — Ким ты грёбаный Намджун! — кричит он в ярости.       Подбежавшие студенты тут же переводят своё внимание с разворачивающейся перед ними захватывающей сцены, потенциально содержащей человеческие жертвы, на учителя немецкого языка.       — Учитель Ким, а учитель Пак сказал плохое слово!       Тэхёну приходится приложить палец к губам, вполне прозрачно намекая им молчать об этом. Сам он едва держится, чтобы не упасть от с трудом сдерживаемого смеха.       — Если у нас у всех из премии за это окно вычтут, я тебе башку сверну, терминатор ты рафинированный!       И Тэхёну снова приходится показать знак ученикам не вслушиваться в брань их учителя английского языка, пока его самого чуть ли не сгибает от хохота. Говорить словами он пока не в силах.       Пак Чимин уносится бить виноватую задницу ликвидировать последствия, а Ким Тэхён так и остаётся стоять среди окруживших его вчерашних школьников и стараться сохранить профессиональное лицо, потому что беда, свалившаяся на его голову в прошлом году в виде студента тогда выпускного, а ныне уже почти выпустившегося класса, Чон Чонгука, вдруг стала под шумок к нему слишком близко, а из другого, ранее закрытого окна, уже высунулась противная рожа и так не жалующего его персону директора.       Оглядев картину, предоставленную на его суд, он сделал единственный, с его стороны, логичный вывод о том, что стоящий во главе компании баскетболистов учитель немецкого языка потворствовал тому, чтобы его ученики баскетбольным мячом расколотили драгоценную школьную собственность.       Два других учителя уже скрылись из поля зрения выяснять отношения, так что некому было представить ему другую убедительную версию событий.       — Что вы опять натворили, Ким Тэхён? — и Тэхён, скрипя зубами, идёт объяснять, или хотя бы попытаться объяснить ситуацию начальнику, радуясь, что этим пренеприятным делом хоть избавится от необходимости искать повод избежать разговор с другой приносящей ему беды и головную боль персоной.       Ученики остаются стоять рядом на трибуне, пока их учитель удаляется ко входу в здание. Обернувшись, Тэхён видит, как они, пользуясь тем, что директорская рожа уже скрылась в кабинете, показывают ему знак «файтинг», и их «немец» на это тихонько смеётся, махая им рукой.       Всё ведь не так уж и плохо?       Во всяком случае, к ругани ему не привыкать.       Пак Чимин так и не узнал, что случилось две недели назад. Но он сейчас занят другим важным делом — созданием прецедента для сплетен с собой в главной роли. Окно-то было в его кабинете. И теперь его нет.       А школьники так и не раскрыли секрет, о чём же всё-таки болтают так загадочно учителя на больших перерывах.       И только один человек заметил, как две минуты спустя, необходимые для того, чтобы пересечь школьный коридор от входа по направлению к кабинету директора, в одном из окон на первом кабинете неожиданно задёрнули наглухо жалюзи.