Nulla Misericordia

Сабрина вышла из Зала Совета первой, с силой захлопнув за собой тяжёлые дубовые двери. Глухой удар эхом разнёсся по коридору, как отголосок не высказанной ярости. Её алое платье вспыхнуло в полумраке коридоров Аретузы, как языки пламени, готовые испепелить всё на своём пути. У поворота она резко остановилась. Плечи, обычно гордо расправленные, напряглись под тонкой тканью — как струны, готовые лопнуть. — Остаться, конечно же, попросили именно Трисс, — прошипела она сквозь стиснутые зубы. — Как будто её жалкое мнение имеет хоть какой-то вес… Её волосы, обычно уложенные с тщательно продуманной небрежностью, теперь выбились из причёски. Несколько прядей прилипли к вспыхнувшей от гнева шее, а глаза сверкали холодным гневом. Она резко обернулась к старой гравюре на стене. — Готовиться, конечно… готовиться, — процедила она, с ядом передразнивая интонацию Филиппы. Губы скривились в усмешке, но в этой усмешке не было ничего, кроме боли и усталости. Гравюра, потемневшая от времени, изображала Аретузу в её расцвете: башни сияли под солнцем, линии чар ещё не тронула трещина войны. В центре — две фигуры. Юная Сабрина, с высоко поднятой головой и гордой, чуть вызывающей улыбкой. И рядом — Филиппа Эйльхарт, её наставница, чьи глаза, даже на выцветшем рисунке, прожигали насквозь. Когда-то это была её жизнь. Её вера. Её путь. Сабрина была её протеже, её тенью, впитывающей каждое слово Филиппы. «Ты можешь стать великой, Глевиссиг.» Голос Филиппы, обманчиво тёплый, всплыл, как заклинание из глубин памяти. Но потом… Потом всё стало иначе. Сабрина стиснула зубы, вспоминая день, когда Филиппа, холодная, как мрамор, назвала её «посредственной». «Слабой». Слова, произнесённые без тени гнева. Холодно. Как приговор. Они резали глубже кинжала — не плоть, но нечто более хрупкое. Они остались внутри, как заноза под кожей, что не даёт покоя даже с годами. Ты отвергла меня, Филиппа. Но я не сломалась. Сабрина стиснула зубы. Она протянула руку, и ногти скользнули по поверхности гравюры, оставляя тонкие белёсые царапины. Словно хотела стереть ту девочку, в которую когда-то верила. Ты выбрала рыжую, Филиппа. Её мягкость, её дрожь. Сабрина прищурилась. Горечь на губах стала почти сладкой. Но я заставлю тебя пожалеть. В её памяти всплыла сцена в зале: Филиппа, приказавшая Трисс остаться. Филиппа, чья улыбка была всё той же — властной, высокомерной. А в глазах всё так же плескался огонь. Для другой. Сабрина сжала кулаки. Ногти впились в ладони, оставляя следы. Но боль лишь прояснила мысли. Она знала, что делать. Она знала, с чего начать. — Ты меня недооцениваешь, Филиппа, — прошептала она, её голос дрожал от ярости. — А зря, я ведь могу разрушить твой трон. Из тени, словно сотканная из ночи, возникла Фрингилья Виго. Тонкий аромат мяты опередил её на долю секунды. Она остановилась рядом, не касаясь, но вторгаясь в пространство Сабрины. — Она недооценила нас обеих, Сабрина, — сказала она почти шёпотом, но в голосе звенела сталь. — Готова ли ты доказать ей обратное? Сабрина обернулась, её взгляд скрестился с глазами Фрингильи. Секунду они изучали друг друга, словно два хищника, прикидывающие, стоит ли доверять союзнику. Затем Сабрина кивнула. Её губы дрогнули, сжались в тонкую линию. — Мы используем её слабости, — произнесла она, как клятву. Фрингилья улыбнулась и шагнула обратно в темноту, растворяясь, словно и не было её вовсе. Сабрина осталась одна. Гравюра снова притянула её взгляд. Филиппа, властная, непоколебимая. Судорожно выдохнув, она развернулась и исчезла в коридоре, её шаги отдавались эхом, как удары молота, предвещающие бурю.

***

Зал Совета Аретузы опустел, эхо шагов чародеек растворилось в холодных мраморных стенах. Трисс осталась одна с Филиппой, чувствуя, как руна Новиграда на магической карте медленно тлеет, будто предвещая пожар. Филиппа стояла у стола, её платье отливало сталью в тусклом свете кристаллов. Она медленно повернулась, взгляд оценивающе скользнул по Трисс. Она указала на кресло: — Садись, Меригольд, — её голос был низким, с ленивой, почти интимной насмешкой. — Нам нужно… обсудить вопросы без чужих ушей. Трисс не двинулась. Пальцы в кармане сжимали значок — холодный металл будто цеплялся за кожу, как якорь. А взгляд Филиппы прожигал её, как пламя. Чародейка шагнула ближе, с той мягкой грацией, что всегда казалась Трисс неестественной — слишком совершенной, слишком выверенной. Как у пантеры перед прыжком. — Ты рисковала в Новиграде ради чего? — её голос стал тише, — Чтобы доказать свою доброту и сострадание? Или свою наивность? Она наклонилась, её горячее дыхание коснулось щеки Трисс. Та сделала шаг назад, но упёрлась спиной в стену, холодный камень контрастировал с жаром, исходящим от Филиппы. — Или ты просто хотела, чтобы кто-то… наконец увидел в тебе силу? — Филиппа улыбнулась, и этот изгиб губ был почти угрожающим. Она упёрлась ладонью в стену рядом с лицом Трисс, её рукав слегка задрался, ненароком оголив запястье. Там, под кружевом, виднелся тонкий шрам — обрывок магической метки, с обожжёнными краями, словно след от цепи, старый, но всё ещё чёткий. Трисс замерла, её глаза расширились. Откуда он? Почему она это прячет? Филиппа проследила за её взглядом. Молча одёрнула рукав вниз, и её голос стал колючим: — Это — напоминание. О том, как близко я была к слабости. И как далеко готова зайти, чтобы больше этого не повторить. Элира считала, что любовь — это жертва. Она ошибалась. Ты не повторишь её ошибки… правда? — мелькнуло в голове у Филиппы. Её пальцы скользнули к запястью Трисс, обвили с обманчивой нежностью. Но касание обжигало. В памяти Трисс вспыхнула Аретуза — годы назад, экзамены, когда она, юная чародейка, стояла в круге рун, дрожа под взглядом наставницы. Филиппа, тогда в алом плаще, наблюдала с трибуны, её глаза — как раскалённые угли. Трисс пыталась вызвать заклинание света, но магия не поддавалась, пока Филиппа не спустилась в круг, её шаги гулко отдавались в зале. Она наклонилась к уху Трисс, её шёпот был горячим, как пламя: — Ты можешь больше, Меригольд. Филиппа намеренно нарушила круг, спровоцировав всплеск магии — ослепительный, хаотичный. Трисс упала на колени, задыхаясь, но взгляд Филиппы, полный одобрения и чего-то ещё — тёмного, манящего, — зажёг в ней смесь страха и восхищения. Она всегда читала меня, как открытую книгу. Теперь Филиппа вновь была рядом. Её губы почти касались уха Трисс. Голос — бархатный, низкий: — Ты дрожишь. Это страх… или предвкушение? Трисс сглотнула. Сердце грохотало в груди, как магический пульсар. Она подняла взгляд, губы дрожали, голос был хриплым, но решительным: — Может, и то, и другое. Но я не твоя игрушка, Филиппа. Не забывай. Филиппа улыбнулась, её глаза сверкнули, как у хищника, почуявшего добычу. Боится — но не уходит. Интересно. — О, я запомню. Вопрос только… запомнишь ли ты, каково это — быть желанной. Она отступила, её пальцы скользнули по запястью Трисс, оставляя жар. Взгляд упал на значок, который Трисс невольно вытащила из кармана и сжимала пальцами. — Дийкстра уже оставил тебе метку? — её тон был насмешливым, но в глазах мелькнула тень тревоги, — Мило. Только вот шпионы — плохие любовники. Они тянутся ко всем, но не принадлежат никому. Будь осторожна, девочка. Она повернулась к столу, где лежал чертёж артефакта похожего на тот, что использовал Радовид на площади Новиграда. Каснулась его, как касаются оружия, что когда-то уже убивало. — Если Радовид завладел его братом… всё кончено. А ты — либо с нами, либо против. Трисс медленно подошла к двери. Рука коснулась ручки. Но Филиппа вновь заговорила, не глядя: — Не заставляй меня выбирать за тебя, Меригольд. Я не прощаю тех, кто ломается… но я помню тех, кто горит. Трисс замерла, её рука застыла на дверной ручке. Она не обернулась. Не могла. Дверь закрылась. За ней осталась Филиппа — и её аромат, терпкий, как вино, и магия, витающая в воздухе, как предвестие грозы.

***

В таверне «Ржавый крюк», затерянной в затхлом переулке Танедда, воздух пропитался вонью прогорклого эля, мокрой соломы и страха. Грубые деревянные столы, исцарапанные ножами, блестели от пролитого пойла, а тусклые масляные лампы отбрасывали жёлтые пятна света, оставляя углы в тени. За стойкой хрипло смеялся трактирщик, его лицо, изрытое оспинами, кривилось при каждом взгляде на гостей. В дальнем углу, у закопчённой стены, сидела Фрингилья Виго, сокрытая заклинанием маскировки. Её черты дрожали, как мираж: вместо бледной кожи и чёрных волос — невзрачное лицо торговки с тусклыми карими глазами и растрёпанными косами. Тёмный плащ с пятнами грязи скрывал её изящную фигуру, но пальцы, сжимавшие кинжал под столом, выдавали напряжение. Магический барьер, тонкий, как паутина, окружал её и собеседницу, искажая звук. Слова Фрингильи звучали, как отдалённый шёпот ветра — различимый лишь одной юной чародейкой напротив. Девушка, едва ли старше двадцати, нервно теребила край своего серого плаща. Её лицо — худое, бледное — казалось выцветшим, а серо-голубые глаза метались, как птица в клетке. Талия, беглая ученица Аретузы, скрывалась от Ложи и от палачей Радовида. Её дрожащие пальцы сжимали кружку с разбавленным вином, голос был почти неслышен: — Почему я должна тебе верить? Ложа… они найдут меня. Фрингилья наклонилась ближе. Даже под маской её глаза горели ледяным огнём, словно сквозь заклятие маскировки пробивалась подлинная суть — и в этой сути не было ни милосердия, ни наивности. — У Филиппы своя игра, — её голос звенел сталью. — Мы для неё — разменная монета. Она продаст нас, как только ставки вырастут. Они оставили меня в Нильфгаарде, как ненужную куклу. Я предлагаю не месть, а шанс выжить. Талия опустила глаза. На поверхности стола — тонкая царапина от ножа, оставленная Фрингильей, будто случайная… или преднамеренная. — Что ты хочешь? — прошептала она. Фрингилья улыбнулась. Медленно, почти ласково. Под плащом её пальцы коснулись амулета — гладкого чёрного камня, в центре которого мерцало золото Империи. — Верность. И информацию. Кто шепчется с Дийкстрой? Кто сторожит кристаллы связи? Снаружи, за мутным стеклом, мелькнула тень. Рука Фрингильи тут же сжалась на рукояти кинжала. Барьер дрогнул, и в него на мгновение просочился скрип половиц таверны. Шпион Дийкстры? Или Филиппы? Фрингилья подалась ближе, и теперь её шёпот стал острее: — Аретуза не выстоит. Радовид владеет артефактом, который питается магией. Если ты думаешь, что Ложа защитит тебя, — ты глупее, чем кажешься. Я пережила их предательство. И не дам им сжечь меня во второй раз. Присоединяйся. Пока ещё есть время для выбора. Талия задрожала, её кружка звякнула о стол. — А если я откажусь? Фрингилья прищурилась. Её улыбка изменилась — стала уже не утешающей, а хищной. — Тогда молись, чтобы тебя нашёл Радовид. Смерть от его руки будет, по крайней мере, быстрой. Филиппа — куда терпеливее. Тень за окном исчезла, но Фрингилья не ослабила хватку. Она откинулась назад, коснувшись амулета, как жрица присягает на реликвии. Если Сабрина не подведёт, мы сломаем Филиппу. Но Дийкстра… он слишком близко. Таверна гудела, смех и крики заглушали шёпот ветра, но для Фрингильи каждый звук был угрозой. Она встала, бросив на Талию последний взгляд: — Решай быстро. Через три дня. Я скажу, где. Используй магический портал и не оставляй следов. Дверь скрипнула, впуская ледяной ветер с моря. Фрингилья растворилась в переулке, будто тень, оставив Талию с бешено бьющимся сердцем и запахом сырости, навсегда въевшимся в её плащ.

***

Ночь окутывала Аретузу. Башни терялись в густом тумане, поднявшемся с моря. В спальне Трисс Меригольд царила тишина, нарушаемая лишь треском свечей на столе. Их тусклый свет отбрасывал длинные тени на каменные стены, где висели выцветшие гобелены с изображениями морских бурь. Простая кровать с шерстяным одеялом, старый сундук и зеркало в потемневшей раме создавали ощущение уюта, но холод, сочившийся из щелей окна, напоминал о мире за стенами. Запах лаванды, которой Трисс посыпала подушку, смешивался с привкусом соли, принесённым ветром. Трисс сидела на краю кровати, её рыжие волосы были распущены, ночная сорочка из льна липла к коже от сырости. Она сжимала значок Ложи, вспоминая о взгляде Филиппы. «Страх или предвкушение?» — её слова всё ещё жгли. Пепел Лиоры, спор Йеннифэр с Филиппой, ядовитая улыбка Сабрины — всё кружилось в голове. Кровь или правда? Если я выберу Йеннифэр, Ложа сгорит. Если Филиппу… кем я стану? Внезапный стук в дверь заставил её вздрогнуть. Свечи дрогнули, тени на стенах зашевелились, как живые. Трисс встала, босые ноги коснулись ледяного пола, сердце заколотилось. — Кто там? — её голос дрогнул, но ответа не последовало. Она подошла к двери, пальцы замерли на засове. Стук повторился — резкий, настойчивый. Трисс глубоко вдохнула, отодвинула засов и приоткрыла дверь. В коридоре, в полумраке, стояла фигура в сером плаще слуги Ложи. Капюшон был надвинут низко, скрывая лицо. Тусклый свет свечи выхватил лишь гладкий, почти мальчишеский подбородок и блеск глаз, мелькнувший из-под ткани. В руках незнакомец держал поднос, пустой, словно предлог для визита. — Назови себя, — потребовала Трисс, её пальцы инстинктивно потянулись к амулету на шее, готовые к заклинанию. Фигура склонилась ближе. Шёпот был хриплым, едва различимым: — Друг и союзник просит встречи. Завтра вечером. Переулок Визимы, за рыбной лавкой. «Золотой дракон». Приходи. Трисс напряглась, пытаясь разглядеть лицо, но тени под капюшоном были непроницаемы. Запах сырого сукна от плаща смешался с чем-то резким — можжевельником? — и её мысли метнулись к значку. Дийкстра? Его шпион? Она сжала значок сильнее, царапина обожгла кожу. — Кто ты? — повторила она, но фигура уже отступила в коридор. — Не опаздывай, Меригольд, — шёпот донёсся из тени, оставив Трисс в тишине. Трисс захлопнула дверь и прижалась к ней спиной. Дыхание сбилось. Свечи догорали, воск капал на стол, как слёзы. Если я пойду — предам Ложу. Если останусь — предам Лиору. Взгляд упал на зеркало, где её отражение — бледное, с тёмными кругами под глазами — казалось чужим Она подняла значок, царапина «D» блеснула в свете свечи.  Кто ты на самом деле, Дийкстра? И почему я чувствую, что ты уже знаешь, чью сторону я выберу? За окном выл ветер, а Трисс всё стояла, сжимая значок, пока свеча не погасла, оставив её в темноте.