Кошмары

Молодой человек резко вздрагивает, распахивая глаза. Губы жадно хватают воздух, заставляя грудную клетку чаще вздыматься. Тревога всё ещё обжигающе ворочается где-то в груди. Сердце колотится в висках, а нутро дрожит, призывая скорее сорваться с места и скрыться от опасности. Но ничего ужасного не происходит. Хайд судорожно ощупывает подлокотники, пытаясь удостовериться в том, что на этот раз он точно находится в реальности, а не в одном из своих кошмаров. И вправду ничего... В мирной тишине ночи он слышит лишь своё собственное шумное от дурного сна дыхание. Тот ведёт рукой по шее, сбивая в сторону противно прилипшие кудри. Потупив взгляд на ковёр, зависает на несколько мгновений. И так каждую ночь. Сколько бы успокоительного или алкоголя не было выпито накануне, всё равно погружаясь в бессознательное, он захлёбывался в этом вязком болоте животного страха. С таким-то непрерывным циклом, ему вскоре стал отвратителен концепт сна в целом. Ночь сладка, но так губительна, если выбор падает на отдых в воплощении Хайда. Эдвард недовольно рычит и откидывается на спинку кресла, сползая чуть ниже, чтобы упереться затылком в мягкую ткань. Пелена перед глазами постепенно рассеивается, позволяя рассмотреть ставший привычным за такое время интерьер. Тревожные картины перестают всплывать в памяти, и воспоминания о кошмаре сменяются последней беседой с Джоном. Точно. И на этот раз Эдвард так беспечно и без задней мысли задремал во время разговора. От чего-то в компании нотариуса становилось спокойнее. Это странно, особенно учитывая как не задалось их общение в самом начале и каким злостным негодяем предстал Эдвард в глазах Аттерсона. И всё же чувство умиротворения вкупе с согревающим алкоголем временами заставляли чуть ли не блаженно урчать, хитро зыркая на мужчину исподлобья и выцеплять новые заманчивые детали. Янтарные глаза мягко блестели в свете камина, напоминая луну, что так пленила, словно взывая окунуться в объятия ночи. НУ И БРЕД! Плечи слабо дёргаются от осознания, куда его загнали собственные мысли. Хайду было проще обвинять сентиментальность Джекила, что вторгалась в границы двойника, так порой незаметно окрашивая мглу его души в серые тона. Смешивания Хайд терпеть не мог. Будучи увереным, что их подсознательная тяга исходила сугубо от подавленных доктором чувств, Эдвард всегда огибал эту тему даже в собственных рассуждениях. Нет, он вовсе не тот тюфяк Генри Джекилл, что жаждет обременить себя обязательствами и окружить постоянством. Хайд свободен, хаотичен и волен рубить с плеча всё, что неугодно. Но Джон, пусть и неосознанно, в его жизни оставался тем постоянством за которое Хайд глумился над самим Джекиллом. Но это ведь временное явление? Просто передышка, какой-то побочный эффект, которому пока нет объяснения, а значит всё в порядке? Они с Джекиллом впредь просто не могут быть единым целым. За безмолвными размышлениями, счёт времени теряется. Тлеют в камине угли, убаюкивая беспокойный разум своим мягким треском. Эдвард клюёт носом, ощущая тяжесть век и непроизвольно погружается короткими эпизодами во мглу. Молодой человек трёт глаза, не желая засыпать вновь. Откидывает оставленное ему одеяло, позволяя прохладе коснуться кожи и взбодрить. Очень кстати скрип половиц вторгается в тишину, перехватывая полёт фантазий и перенаправляя его на источник звука. Эдвард наклоняет голову, прислушиваясь и всматриваясь в темноту. Уголки губ ехидно тянутся вверх от одной мысли о предстоящей пакости. В ночи шаги Хайда такие же быстрые и бесшумные. Объятый мраком, негодяй минует несколько комнат, острым слухом выцепляя новые шорохи. Не выдавая своего присутствия, он пользуется безмятежностью мужчины, следуя за высокой фигурой. Ломанность движений в сочетании с грацией чего-то хищного и первобытного вызывала бы диссонанс у смотрящего, но особенность никак не препятствует замыслам Хайда. У того было достаточно времени, чтобы свыкнуться со своим естеством. Ступая на носках, тот сутулится, выгибая голову вперёд и исподлобья впивается тёмными глазами в затылок хозяина дома. Не отрывая взгляда, ведёт плечом, словно готовившаяся к прыжку кошка. И, когда улавливает скованные движения в чужих жестах, выдавшие подозрения, то рвётся вперёд. Экстаз заставляет сердце резво биться в груди, разгоняя кровь. Всё это знакомые ощущения, тень былых дней безудержной свободы, когда была пролита кровь надоедливого старика. С губ слетает резкий звук, похожий на рычание. Хайд чувствует дрожь под своими пальцами, которые впились в чужие бока. Оба замирают. Но кто-то от неожиданности, а кто-то смаковал испуг другого. Слыша разочарованный вздох, Эдвард хрипло смеётся и отпускает нотариуса. Хайд заглядывает в янтарные глаза, которые в то же мгновение обращаются к нему. Их взгляд как обычно спокоен, но сдержанности мужчины мало, чтобы скрыть намёк на недовольство. Губы адвоката сжимаются, сдерживая рвущуюся наружу претензию. Лохматому энергетическому вампиру не хотят давать повод для лишней дискуссии. — Почему ты не спишь? — полушёпотом задают вопрос, оглядывая выражение лица собеседника. Мягкость тона даже сбивает с толку, но замешательства не показывают. Хайд заводит руки за спину, а губы расползаются в ехидной ухмылке. — А ты теперь контролируешь меня? — не торопится Эдвард перейти на спокойную манеру, говоря хоть и хрипло, но достаточно, чтобы резать слух и развеять сонливую ауру. Нотариус вздыхает и трёт переносицу. — Нет, с чего бы мне? Просто считаю твоё поведение странным. До этого ты засыпал и уходил под утро... — Джон замолкает, не решаясь говорить более чем следовало. Хотелось продолжить словами: "А теперь...". А теперь что? Привлекаешь к себе больше внимания? Льнёшь всё ближе, вытесняя все сторонние мысли и заполняя пространство вокруг собой? Нет, повода для гордости Эдварду не дадут, необходимо чувствовать чужие границы. Да и молодой ветренный разум вскоре потеряет всякий интерес, если не показывать того же в ответ. По крайней мере так думал Аттерсон. Эдвард смотрит снисходительно. Так, будто в происходящем нет ничего нетипичного и Джон сам себе надумал невесть что. — Казалось, ты давно уже в курсе, что постоянность мне несвойственна, — вальяжно делает несколько шагов Хайд, изображая саму непосредственность. — Так что мы можем продолжить нашу маленькую бессмысленную беседу, — поворачиваясь лицом к нотариусу, спиной вперёд минует очередной проход в другую комнату. Мягкий свет светильника обрамляет невысокую фигуру, создавая ещё больший контраст. — Или нет. Как насчёт вдвоём прошвырнуться прямо сейчас по знакомым улочкам? — хаотично скачут мысли, прыгая с одной затеи на другую. Лишь бы не возвращаться ко сну, лишь бы и после сна не ощущать под кожей эту расползающуюся мерзость. Свет мягко отражается в янтарных глазах, когда мужчина ступает навстречу собеседнику. — Эдвард, сейчас глубокая ночь, — устало звучит голос разума, в роли которого для молодого человека выступает Джон. Хайд ступает ближе, ехидно жмурится, перетягивая внимание на жесты и собственный тон, силясь запутать уставший разум и утянуть за собой. Аттерсон следит как тонкие пальцы касаются бледных губ в задумчивом жесте, но вот мгновение, и те будто ненавязчиво пробегают по его же плечу. Хрипотца мешается с притворной мягкостью, которая тёплым потоком льётся в уши адвоката. — Октябрьские ночи по особенному свежи и бодрящи. Ну давай же, позволь мне внести в твой серый, монотонный и предсказуемый сценарий хоть каплю остроты, — не унимается тот, продолжая раскачивать эту лодку. Аттерсон лишь устало сводит брови к переносице и, вынимая монокль, потирает глаза. Ему хватило этой "капли остроты" во время эксперимента Генри. Во время своеобразных игр в кошки-мышки вместе с Мистером Хайдом. Поисков, разбирательств, убийства, болезни Лэньона, своих и чужих слёз, суда в конце концов. Ну нет, извольте, теперь Аттерсону был необходим последовательный и понятный сценарий. Вот только Эдвард всегда врывается в эти планы, поднимает всё с ног на голову и игнорирует чужую потребность остаться в покое. Джон должен злиться, должен, как и в первую встречу, испытать презрение к этому нахалу. Но воспоминания о тёмных глазах, полных горьких слёз, дрожащие пальцы, сжимающие горлышко склянки с ядом в тот роковой вечер раскрытия всех карт напрочь сбивал это душевное негодование, давая понять, что двойное дно есть и у Эдварда. Только вот, что им движет? — Не сторонник я подобной романтики. Не имею ни малейшего желания слоняться по улицам в такой час средь маргиналов и пьяниц, — дают понять, что мужчина не намерен потакать таким абсурдным порывам. — Конечно, тебе ведь краше видеть их в своём кабинете. — Всё же в основном ко мне обращаются порядочные граждане. Не к чему притягивать ситуацию за уши, ты не вынудишь меня присоединиться к тебе, — чуть отстраняясь, отводит взгляд нотариус. В разговорах с Хайдом всё ещё нужно не забывать дышать и не погружаться слишком глубоко во мглу чужих глаз. Мысли пытаются занять близлежащими предметами, что стоят не в первоначальном порядке. Ладони касаются книг и листов, в бесполезном, но успокаивающем жесте перекладывая и складывая это всё компактнее. Хочется спать, но дурная голова Хайда ногам Джона покоя не даёт. Тем временем, слова воспринимаются как очередной тычок по собственному самолюбию молодого человека. В тёмных глазах слабо проглядывается красноватый огонёк, что не сулит для Аттерсона ничего хорошего, предвещая, что мирного решения в их вопросе не будет. — Так предсказуемо и обыденно. Если идеи такого отброса слишком недосягаемы до вашей аристократичной души, то вперёд не жалуйся, что я "не иду на контакт и не пытаюсь найти с вами общий язык" — резко отскакивает от зубов громкая претензия, пока руки дёрганно и небрежно рисуют кавычки в воздухе. Джон продолжает недоумевать от очередной смены в настроении собеседника. Эдвард всегда напоминал своими действиями, что он головоломка, которую, кажется, Джону не суждено разгадать никогда. Чувства и неприятную тягу задвигают дальше, выводя логику и дистанцию на первый план. — Почему сейчас тебе настолько приоритетна моя компания? Тебя никто не сдерживает, ты можешь отдыхать, а можешь пойти и прогуляться. Нет нужды впутывать меня в это, — ровно звучит спокойный голос, пока пальцы бессознательно гнут углы попавших под руку листов. Порыв холода по отношению к своей личности вновь резко перенаправляет поток размышлений, возводя преграду в виде агрессии. Мелкие детали ускользают от внимания, искаженное восприятие дорисовывает образ за него. — Это ты меня сейчас так мягко послал? Съеби-ка, Эдвард, не мешай? — агрессия стирает границы, пальцы резко хватают, вжимаются в чужие запястья. Но более ничего. Хайд вцепился будто раненный зверь, ровняя их положение, лишь только для того, чтобы ему не был нанесён ещё один удар. — Ты переходишь грань. Я не собираюсь разводить с тобой конфликт из ничего, — твёрдо звучит голос Аттерсона, несмотря на замеревшее дыхание. Атаку Хайда никак не блокируют, не пытаются перехватить или вовсе зажать дебошира, лишив возможности распускать руки. Вот только в моменте Джон и сам не понимает, чем обусловлен подобный выбор. Глубоко вдыхает, ощущая пульсацию, подобравшуюся к горлу, но задерживает внимание на чужом оскале. Глухое нечеловеческое рычание и пляшущие на радужке алые огоньки уже не внушают такого страха, как в первые встречи. Эдвард колеблется, тянет за запястья сильнее, не находя ответа, но демонстрируя своё недовольство. Аттерсона это только больше вводит в недоумение. Внимание Хайда стараются переключить обыкновенными вопросами, либо же на крайний случай установить зрительный контакт. Бесполезно. Тот не слушает, лишь продолжает цепляться словно утопающий, а рычание будто с каждым мгновением грозилось вылиться в масштабную истерику. Такое порой случалось. Крайне редко, но всегда вызывало опасения. То ли это с самого начала было погрешностью в сыворотке, то ли в отсутствии определённого этапа жизни и в убого сформированной нервной системе двойника. Никто точно сказать не мог. Вот только раньше это происходило при остром эмоциональном потрясении, а сейчас в чём же дело? Догадка сомнительная, но мужчине нужно было хоть на что-то опереться, ибо сегодня в роль детектива он никоим образом вжиться не мог. Джон хмурит брови, свободной рукой касается лба собеседника, чтобы удостовериться, что на того не напал жар. Движение в какой-то степени дезориентирует. Эдвард поддаётся назад, мотает головой и жмурится, но не может уйти от прикосновения. Загнанный самим же собой в ловушку их близости, Хайд пытается сдать назад и параллельно шипит. — Всё! Всё! Какого чёрта? Не трогай! — недовольно фыркнув, выпрямляется молодой человек, ослабляя хватку на чужой одежде. Габриэль понимает, что и здесь ошибся. В последнее время он всё хуже понимает этого человека. — Горе мне с тобой, — меланхолично вздыхает и качает головой Джон. Проводит ладонью, поправляя взлохмаченные волосы, будто одновременно сочувствующим жестом. Эдварда злит, насколько близко сердцу это небольшое прикосновение. И насколько беспокойство в янтарных глазах отдаёт тёплым трепетом. То сменяется лёгкой задумчивостью. Казалось, ситуация выходила из-под контроля, и всё откатилось в самое начало. Всё же Джон и далее пытается придумать подходящее решение. — Друг мой, так дело у нас не пойдёт. Мне думается, нам нужно найти компро — — Я ненавижу, — из сильных чувств рождается признание вслух. Джона прерывают, резко заглядывая в широко распахнутые от удивления глаза. — Ненавижу, что осталась эта потребность в твоём присутствии. Эта дурацкая наивная привязанность Джекилла. Она не моя! Какого дьявола ты меня ограничиваешь! — содрагают воздух и режут слух громкие слова. — Я не... — Аттерсон в смятении теряет первоначальную нить размышления. В омуте тёмных глаз он сталкивается вовсе не с ненавистью, о которой с таким пылом заявляет Эдвард. Липкий страх закручивается в груди, давая знать о себе тихим рваным вдохом. Осознание, как и впервые, сваливается в самый неподходящий момент, обжигая шею и щёки. Пусть так. Нужно держать лицо, не выдавать слабость, дабы окончательно не увязнуть в неоглашённом, но уже всем очевидном. Хотя бы успокоить чужие бушующие нервы и оттянуть этот момент на иную встречу. Плавным движением Джон касается ладоней собеседника. Они, как обычно, холодные. Невольно закрадываются мысли сжать крепче и обдать бледную кожу тёплым дыханием, будто в морозный день. Аттерсон вновь поднимает, насколько это возможно, спокойный взгляд, встречаясь с недоверием в тёмных глазах. — Никто тебя не удерживает. Даже если ты считаешь, что я тебе каким-то образом мешаю, то знай. Мне было бы неприятно терять тебя из своего окружения, — тихим тоном звучит завуалированное признание, что сопровождает пристальный взгляд собеседника. Сердце откликается на слова, но мозг продолжает упрямиться, цепляясь за неоднозначность. Эдвард наклоняет голову вниз, лениво пытаясь скрыть ухмылку, которая всё равно очевидна им обоим. Тактильность и слова кажутся нелепостью. Джон, вероятно, делает это из вежливости, из чувства долга перед "другом", либо же прикрывается ими. Впрочем, не критично, они ведь оба балансируют на грани, всё не решаясь сделать шаг за черту второго. Хайд задирает голову. — Неприятнее, чем Джекилла? — режет слух резкий вопрос. Джон не спешит. Опускает взгляд к чужим рукам, давая себе немного времени. Наконец, тепло улыбается. — Генри твой особый критерий для измерения собственной важности? — В исключительных случаях. — Зря. И Хайд понимает о чём это "зря". Как и Джон улавливает свою причастность к исключительности в мировоззрении собеседника. Вот только слова Аттерсона не столько убеждают в особом отношении, сколько продолжают наталкивать о наличии у нотариуса розовых очков на его счёт. Догадка отзывается царапающим ощущением в груди. Почему же он не хочет видеть действительности и отпустить? В конечном итоге, что же ощущается дикомфортнее, из раза в раз заедая надоедливым шумом где-то на подкорке? Его кошмары или же это слишком затянувшееся и громкое молчание между ними? Момент для колкого ответа упущен. Как и продолжительна была их близость. Эти бредовые кошки-мышки раздражают, вкупе с неопределённостью. Пора поставить точку. Тонкие пальцы высвобождаются из объятий тёплых рук, скользят выше, чтобы сжать края чужого пиджака. Тянут ближе, игнорируя смятение на чужом лице. Хайд решительно идёт ва-банк, в это мгновение поддаваясь внутреннему порыву и отбрасывая опасения. Пусть Джон станет свидетелем, насколько прогнило его и без того тёмное нутро. Как он нещадно запятнает собой его честь и гордость. Как губительна эта изуродованная привязанность для них обоих. В конечном итоге, кто он такой, чтобы беспокоиться о чувствах Аттерсона? Пусть тот наконец закончит начатое и оттолкнёт Хайда, проклянёт его и больше никогда не захочет видеть. Так будет легче обоим. Обжигающее дыхание обдаёт чужие губы. — Зря? — словно издевательство, копируют последнее утверждение Джона. В противовес нахальству, ласковые ладони Джона касаются его щёк, мягко растирая кожу. Сентиментальный жест тормозит ехидство, внушает сомнения. Брови изгибаются у переносицы, а глаза закрывают скорее от собственного отчаяния и непонимания, куда теперь себя деть. — Чёрт, — уже тише выдыхает молодой человек, смазанно проводя по чужим губам своими. Инициативу мягко подхватывают, плавно тянут чужое лицо ближе, выражая ответную потребность в близости. Бледные ладони тянутся выше, проводя по коже и обнимая за шею. Джон не возражает, ощущая как требовательно жмутся ближе тёплые губы. Поцелуй смазан неловкостью и шумным дыханием, что не унять из-за волнения. Интимность будоражит до онемения в пальцах. Сознание отзывается лишь обжигающей нуждой увязнуть в чужих объятиях. Эдвард соображает мутно. Да в принципе не особо-то и хочет выстраивать причинно-следственные связи, когда появилась такая возможность. Но прекрасно может воспроизвести в памяти, как забирается пальцами под чужую одежду. Как мягко берут его за руки, препятствуя такому стремительному развитию событий. Как тёплые губы касаются лба, а ладони заботливо ослабляют галстук, давая коже отдохнуть. Как оказывается его кудрявая голова на коленях, а чужие пальцы аккуратно массируют виски, погружая утомлённый событиями разум в долгожданный сон. Не помнит только тихих слов, которыми они обменялись. Дальше только вязкая тёплая мгла, которой поддаётся тело. ... Мягкий полумрак встречает Джона при пробуждении. Солнце совсем низко над горизонтом разбавляет небесную синеву своими тёплыми тонами. Сумерки всё ещё нагоняли сонливость, но воспоминания о произошедшем невольно заставили оглядеть спальню. Место рядом было пусто, и это вызывает некоторую нервозность. Но взгляд переводят на стол, и уголки губ трогает лёгкая улыбка. Произошедшее не было больной фантазией или же сном, и красный галстук, оставленный на столе, тому свидетельство. Мерный стук туфлей тихо проносится по пустым улицам. Морозный воздух бодряще щиплет кожу. Ветер путает тёмные кудри меж собой, отбрасывает их назад, открывая довольную ухмылку на бледном лице. Сердце бьётся о грудную клетку в спокойном, но таком твёрдом и ощутимом ритме, разгоняя бурлящую кровь. Ощущаемый экстаз так знаком и так нов одновременно. Наверняка Хайда ждёт нелестный выговор от Джекилла, но бога ради, так плевать! Куда приятнее потеряться в ощущениях, позволяя себе стать идиотом при одной лишь мысли о тёплых губах. Ведь, что удивительно, ощущение вольности вовсе не было утрачено после столь громкого заявления. Пусть так. Ласкай мой слух, плени собой, будоражь мой разум. Заберись под кожу, став сладостной истомой моего сердца. Но знай, что под утро я растворюсь вместе с тьмой октябрьской ночи.