Дурмштрангские сезоны

      — … И мы же только недавно обсуждали, что стоит пробовать новые хобби, — убедительно, но мягко говорит Юнги. — Давай хотя бы посмотрим, вдруг тебе действительно понравится.       — Ладно, — соглашается Чимин. По-правде, ему и самому интересно, но не лишать же Юнги удовольствия его поуговаривать. — Давай посмотрим после ужина. Который остынет, если мы и дальше будем обсуждать театральный кружок.       — Такое чувство, что это у тебя три младших сестры, а не у меня, — ворчит Юнги, но впечатление портит совершенно обожающий взгляд.       На доске объявлений пришпилен большой лист пергамента, перекрывая старые списки книг на обмен, потрепанные просьбы вернуть украденный набор для чистки метлы и приглашения на традиционные пражские пятничные попойки. Текст в переливчатой рамке, украшенной лениво шевелящимися цветами, оповещает об открытии театрального кружка для всех желающих. Несколько студентов заинтересованно обсуждают прочитанное, тыкая в объявление пальцами.       — Смотри, здесь есть список того, что собираются ставить, — немного удивленно замечает Чимин, придвигаясь чуть ближе и совершенно позабыв об ужине. — «Волосатое сердце мага», хм, логично, Бидля всегда ставят. О, Шекспир, внезапно. «Сон в летнюю ночь», справедливо. Булий Блаженный. Ого. У него сплошная гомоэротика…       — Нам подходит, — фыркает Юнги.       — Только если тебе нравятся истории, где в конце все умирают, — в тон ему отзывается Чимин, закатывая глаза. — Смотри, Нао Юнь, «Персиковый цвет». Это историческая пьеса, довольно романтичная и остросоциальная, тоже не без гомоэротизма.       — По-моему, этот список составлял Джин.       — Я вот вообще не удивлюсь. Здесь написано, что для подготовки к постановке будет проводиться специальный факультатив для актеров. Интересно, зачем?       — Не то, чтобы я был особо силен в японской истории, — пожимает плечами Юнги. — Так что, запишешься или нет?       — Думаю, да. Мне нравится подборка произведений, — хмыкает Чимин, вынимая палочку, чтобы вписать свою фамилию внизу под текстом объявления. — О, несколько девушек из нашего Комитета записались.       — Это хорошо, тебе точно не будет скучно или слишком неловко. В компании всегда легче.       — Пожалуй, ты прав, — соглашается Чимин, запихивая палочку обратно в крепление, и внезапно осознает, что ему снова предстоит пойти в общую столовую вдвоем со своим парнем и прямо провести с ним вместе весь ужин на виду у половины университета. От этого немедленно бросает в жар, и щеки заливает предательский румянец. Да сколько можно в самом деле, они встречаются уже полгода! — Ну, идем есть?

***

      Чимин ждет, судорожно пролистывая сценарий и покусывая губу. В руках у него, помимо пачки листов, несколько книг из библиотеки и чашка с кофе. Синяя, с золотым гербом университета и отколотой глазурью на ободке. Привычку таскать с собой повсюду обыкновенные чашки он подцепил у Джина, нередко проделывающего подобное. Оказалось, это довольно удобно. Правда, если не пытаешься одновременно удержать ещё что-то. Поправить сползающую с плеча лямку сумки он уже не может — не хватает рук. Ну и Мерлин с ней, сумка беспокоит Чимина в последнюю очередь.       Он не успел даже пролистать сценарий, хотя времени было — целая неделя. И теперь совершенно без понятия, на что подписался сам, ещё и Юнги втянул. «Персиковый цвет» Чимин читал давно, в средней школе, да и то только жестко цензурированный для учебных заведений вариант. Цензура была довольно топорной, и даже без вырезанных частей в произведении отчетливо проступал гомоэротический подтекст, будто вписанный невидимыми чернилами между строк.       Но он все равно никак не может понять, для чего именно при подготовке к постановке нужен факультатив. Исторический экскурс? Традиционные искусства, вроде танца с веерами? Политические тонкости? В объявлении даже намёка не было о характере мероприятия. Только стояла приписка «пожалуйста, приведите с собой партнера или близкого друга, с которым вам комфортно». Чимин решил, что это все же танцы. Но никаких танцев в тексте пьесы он, хоть убейте, не помнит, и теперь пытается наспех отыскать фрагмент, который может хоть немного пролить свет на происходящее.       Быть его «плюс один» Юнги согласился мгновенно. Точнее, его даже просить не пришлось — объявление он прочел из-за плеча Чимина и тут же предложил: Хочешь, я схожу с тобой? Чимин очень хотел. Но теперь начинает мучиться нехорошими сомнениями, во что вообще втянул своего парня.       Вся эта затея с театральной труппой полностью принадлежит профессору Ким Сокджину и его организаторскому комитету. Получается довольно неплохо, дебютный спектакль «для своих» определенно имел успех, пусть и не оглушительный. «Персиковый цвет» должен стать первой пьесой, которую они поставят для всего университета. Джин и сам очень волнуется — произведение он выбрал кошмарно неоднозначное — но остановить его от задуманного как всегда невозможно.       — Эй, тебе явно не помешает дополнительная пара рук, — раздается совсем рядом и ловкие пальцы подхватывают сползающую лямку тяжелой сумки, возвращая её обратно на плечо. Юнги невесомо касается губами его виска и тихо добавляет, — сладкий.       Чимин слегка розовеет от удовольствия. Юнги на самом деле тоже нервничает, хотя усиленно старается этого не показывать. Но движение кадыка от сглатывания и то, как он автоматически одергивает край незаправленной рубашки, выдают его с головой. Приятно знать, что не одного Чимина так колотит каждый раз, когда они оказываются вдвоем.       — Давай хоть книги заберу, сумку ведь всё равно не отдашь. Извини, задержался на отработке. Давно ждешь?       — Ммм, нет, — он позволяет забрать книги и снова утыкается в сценарий, с некоторым отчаянием осознавая абсолютную бесплодность этой затеи. Нужно было всё же найти время прочесть текст нормально. — Всего минут пять, но я пришел раньше.       — Тебя что-то беспокоит? — спрашивает Юнги, осторожно трогая за руку. — Выглядишь немного растерянным.       — Идем, а то опоздаем, — тяжело вздыхает Чимин, смирившись с поражением и опуская потрепанный от его потуг сценарий. — Я не успел прочесть текст, времени совсем не было. И теперь тревожусь, что без понятия, для чего нам факультатив. Сам не знаю, куда иду, ещё и тебя втянул.       В актерской игре Чимин и правда очень хорош. Покрасоваться ему уже удалось, хотя Юнги честно покаялся, что не помнит ни слова из прошлого спектакля и все сорок минут тупо смотрел на Чимина, открыв рот. Не то, чтобы у него не было возможности любоваться Чимином в любое другое время, скорее наоборот, но на сцене всё почему-то выглядело совсем по-другому.       — Ты так говоришь, будто нас там пытать собираются особо жестокими способами, — фыркает Юнги, глядя на него привычно ласково. — Уверен, ничего страшного не случится. В конце-концов, организовал всё Джин, а Джин не из тех преподавателей, кто любит издеваться над студентами. Скорее расскажет что-то интересное. Или покажет.       Звучит многозначительно, и Чимин, хмыкнув, расслабленно улыбается.       — Ты прав. Может, я действительно зря волнуюсь.       — Это от недосыпа и переработок, ты сколько ночей в библиотеке просиживаешь? Конечно будешь тревожиться по любому поводу, — Юнги гладит его по плечу, не оттянутому вниз весом сумки. — Тебе нужно отдохнуть.       — Кто бы говорил. Это не я отработки у Биби третий раз за неделю получаю.       Юнги, к его чести, всё же розовеет скулами. На бледной коже румянец похож цветом на лепестки вишен. Чимин мягко толкает его плечом, показывая, что не злится и не обвиняет.       — Всё в порядке, нам обоим нужен отдых, — говорит примирительно, толкая дверь класса для репетиций.       Почти вся театральная труппа вместе со своими плюс один уже расселась по подушкам на полу, возбужденно переговариваясь. Стулья сдвинуты к стенам, с возвышения кафедры, обычно заменяющей сцену, убраны в угол все декорации — цветущие ветви чеширни громоздятся аккурат над панорамой кладбища, придавленной веселеньким прыгающим горшком на одной ноге. Мерцающие чары на кладбищенских огоньках не мешало бы обновить.       Профессор Ким Сокджин, скрестив ноги, сидит на краю кафедры. Он одет в шалфейно-зеленое кимоно, густо украшенное вышивкой. Тяжелая, тускло поблескивающая в свете факелов ткань слегка сползла с плеча, как на старинном портрете. Профессор Ким Намджун рядом, — в форменной рубашке, застегнутой под горло, но без привычной мантии, — что-то негромко говорит, склонившись к мужу и заставляя странную, загадочную улыбку блуждать на полных губах.       — …Я не ставлю под сомнение твою преподавательскую компетентность, но это всё равно что выдать детям мешок взрывных устройств и отправить в свободное плавание, — слышит Чимин краем уха густой, низкий голос Намджуна. — Вспомни себя в их возрасте — вместо мозга гормоны, неуемная тяга к экспериментам и никакого чувства самосохранения.       — По-моему, так ничего не поменялось, — вполголоса фыркает Джин, повернувшись к мужу. — А еще я помню, что в этом возрасте мне очень не хватало прямых, честных разговоров на подобные темы, потому что прочесть о таком тоже мало где можно. Ты бы знал скольких усилий стоило разыскать полный текст этой пьесы, хотя сцена со связыванием — аллюзия на то, как сковывают моральные и социальные устои, в этом вообще весь смысл пьесы, а его нещадно режут каждый раз… — он вздыхает, и рука Намджуна мягко сжимает укрытое шелком плечо. — Это искусство, — тихо и твердо говорит Джин. — Это не про секс вообще, а про доверие, красоту, близость. Я хочу показать и объяснить, как и почему. Вряд ли кто-то ещё на такое подпишется.       Пальцами Джин бездумно перебирает лежащую на коленях веревку темного, вишневого цвета, свитую аккуратными кольцами и восьмерками.       Пораженный осознанием, Чимин замирает на полпути к свободной подушке.       Это будут не танцы. Это будет шибари. И что делать с этим внезапным открытием, он пока не очень понимает.       — Ты чего? — спрашивает Юнги за спиной, легко толкнув его от неожиданной остановки. Чимин может поклясться, кто-то слева приглушенным восторженным тоном говорит что-то про «человековое макраме», и ему хочется рассмеяться одновременно от нелепости фразы и общей неловкости ситуации. — Что происходит и что я упустил?       — О, ну,. — Чимин пытается придумать, как бы объяснить всё так, чтобы Юнги не решил немедленно сбежать, но в итоге решает сказать как есть. — Нас, кажется, будут учить шибари. Это такое искусство связывания людей веревкой.       — И почему я не удивлён? — хмыкает Юнги на его косноязычие, невозмутимо подталкивая идти дальше.       Бежать он, похоже, никуда не собирается. Наоборот, стаскивает с Чимина тяжеленную сумку, ворча что-то неразборчивое, но явно осуждающее, раскладывает вокруг них вещи так, чтобы не мешали, и устраивается рядом на одной большой подушке. Волнение выдают только подрагивающие пальцы, которые Чимин мягко берет в свои ладони, слегка захлебываясь благодарностью, отчего выбирает промолчать. Юнги отлично понимает его и без слов, нежно глядя в ответ.       Хотя все восторженно-любопытные взгляды устремлены к кафедре, кто-то всё равно теребит кисточку на подушке, кто-то дергает пуговицу на рубашке, кто-то нервно перешептывается, заполняя класс неловким, предвкушающим шорохом. Закончив разговор, Намджун опускается на кафедру рядом с Джином, и шорох мгновенно стихает.       — Рад видеть всех, кто не струсил прийти, — добродушно улыбается Джин, поправляя кимоно. Переливы шелка напоминают движение бликов на поверхности воды. — Пропустим все скучные формальности и сразу перейдем к интересному, пока никто не умер от любопытства. Матчасть находится на восьмой странице сценария, второй акт, сцена третья, если кто-то ещё не успел его прочесть. Сон художника Рюу, в котором он связывает принца Сусуму в ходе диалога о долге, статусе и социальном неравенстве. Никакого рейтинга, спешу вас разочаровать, — по классу пробегает волна смущенных смешков, и Джин понимающе улыбается, — тут всё гораздо сложнее. Вопреки распространенному мнению, — голос его приобретает нехарактерную серьезность, — предназначение шибари не ограничивается применением в спальне. Прежде всего, шибари — это искусство, воспевающее красоту человеческого тела и его возможностей. А также — границ и ограничений этих возможностей. Связывание может служить пыткой, но может также приносить покой, расслабление и удовольствие, может быть инструментом контроля и способом безопасно отдать этот контроль. Большинство из вас прекрасно владеет заклинаниями обездвиживания, но понимание сути шибари безо всякой магии пригодится в любом случае. Не только в качестве подготовки к пьесе.       Отпивая кофе, Чимин замечает, что Намджун с кафедры смотрит прямо на него, едва заметно улыбаясь, и несмело улыбается в ответ, передавая чашку Юнги. В драконьем взгляде профессора привычные тепло и ласковость, что позволяет окончательно успокоиться и избавиться от липкого чувства неловкости.       — Профессор Ким, — Джин поворачивается к мужу, в его исполнении формальное обращение звучит скорее как шутка. — Расскажите пожалуйста о технике безопасности.       Намджун говорит спокойно, размеренно, будто просто инструктирует студентов перед очередной практикой на полигоне. Где нельзя вязать узлы, где не стоит прокладывать обмотки и обвязки, где это травматично, где — опасно, почему нельзя размещать руки и пальцы под определенными углами, насколько сильно стоит затягивать веревки и как общаться с моделью, на которой это практикуется. Он показывает всё на себе, едва касаясь пальцами ткани, как на учебном пособие в книге. Закрытый стиль одежды очень помогает удерживать фокус внимания на анатомии и предмете, а не съезжать куда-либо ещё.       — Один из самых важных пунктов — контакт с моделью, — говорит Намджун, и Чимин с трудом перебарывает порывы достать пергамент и начать конспектировать, настолько ощущает себя как на лекции. Юнги рядом, заметив его подергивания, тихо хмыкает и снова берет Чимина за руку. — Связывание — прямое, уязвимое взаимодействие, как физическое, так и психологическое. На каждом этапе, это важно, вы должны убедиться, что вашей модели не только не больно, но и что он или она чувствует себя настолько комфортно, насколько вообще возможно. Необходимо говорить, спокойным, мягким тоном и довольно много. Спрашивайте, что чувствует ваша модель, уточняйте детали, прислушивайтесь к ответам. Помните, от диалога зависит буквально всё. Шибари — не про результат, а про сам процесс. Я сейчас продемонстрирую всё, о чем говорил, с техникой безопасности включительно. Не торопитесь повторять сразу, лучше сначала посмотреть, потом пробовать. Доверие и безопасность не терпят спешки. Вы не могли бы снять кимоно, профессор Ким?       Кимоно соскальзывает с плеч Джина само и сворачивается плотным, аккуратным прямоугольником, словно диковинный зверек. Простая рубашка сидит на нем недостаточно плотно для того, чтобы отвлечь студентов от занятия, но достаточно для того, чтобы заслужить одобрительное фырканье Юнги, в котором можно расслышать что-то похожее на «выпендрежник».       — Сперва изучите, с чем будете работать, — напутствует Джин как ни в чем ни бывало, усаживаясь поудобнее на своей подушке, и закладывает руки за спину. — Плотность, материал, растяжимость. Веревки для шибари не должны тянуться, это опасно. Советую наблюдать внимательно, а повторять медленно и вдумчиво.       — Следите за моими движениями, но не пытайтесь повторять то, в чем вы не уверены, — добавляет Намджун, распуская свою веревку, и начинает демонстрацию. — Если будете действовать неторопливо, осторожно и с пониманием, куда и зачем, то получится у всех. Как вы чувствуете себя, профессор Ким, всё хорошо?       — Всё прекрасно, — кивает Джин, смешно шевеля пальцами, чтобы проверить, не затекли ли связанные руки, — можем продолжать.       Оторваться и отвлечься от происходящего тяжело. Веревка скользит между пальцев Чимина, пока он почти бессознательно двигает руками, наблюдая и следуя за полетом мыслей и беззвучно повторяет одними губами названия обвязок на японском языке. Юнги знает, что Чимину нужно быть лучшим. Чему бы он ни учился, Чимин всегда в этом хорош и привык оттачивать свои навыки до состояния болезненного совершенства. Однажды Юнги признался, что не хотел бы оказаться на дуэли с ним, даже на учебной.       — Выглядит очень сложно, — тихо и как-то слегка виновато шепчет Юнги, склонившись к нему так близко, что слышно запах мандаринов и сигаретного дыма, идущий от его волос. — Я вот вообще не уверен в своих способностях это повторить.       — Мы справимся, — так же шепотом отвечает Чимин, зная, насколько тяжело Юнги бывает признаваться в своих страхах, даже таких мелких. Он невесомо касается его бедра тыльной стороной ладони. — Я рад, что ты рядом, спасибо.       Когда Чимин шел сюда, он был совершенно без понятия, что все может быть так… неоднозначно и вместе с тем увлекательно. Происходящее вызывает в нём массу смешанных чувств. Он тактилен, иногда до крайностей, и скольжение веревки по коже вызывает мурашки и легкую дрожь.       Соседка справа раздраженно шикает на них, отчего Чимин прыскает в кулак и переключает внимание обратно на кафедру. Очень вовремя, потому что несвязанный профессор Ким начинает подробно объяснять на связанном профессоре Киме, где и насколько сильно можно затягивать веревки, а где лучше этого не делать.       Джин повернут к студентам спиной, руки сложены «коробочкой» в том, что Намджун называет звонко-стучащим словом такатекоте, и веревка обвивает его предплечья, на четыре сантиметра свободы чуть выше запястий.       — Следите пожалуйста за положением пальцев и углом сгиба локтей. Если вы свяжете руки выше — это может доставить дискомфорт, усилит давление на подмышечную впадину, а также вызовет чувство беззащитности и уязвимости у модели. Выбирайте или прямой угол сгиба локтя в параллельном связывании, или связывайте ниже, так вся обвязка будет ощущаться свободнее. Помните, что мы говорим о грудных обвязках, и это всего-лишь её часть, если вы не задействуете руки в такой обвязке, возрастет риск травмировать нервы в подмышечной впадине…       Голос Намджуна моментами доносится до Чимина словно издалека, и приходится трясти головой, чтобы вернуть ясность рассудку. Он внимательно следит за тем, как чужие пальцы аккуратно укладывают веревку, скользя по ткани одежды и том минимуме открытой кожи, который предоставляет на обозрение рубашка, надетая на Джина. От этого зрелища внутри всё почему-то замирает и дрожит, и мягкая теплая волна начинает затапливать тело, окрашивая щеки румянцем. Стоит представить собственные руки, — не важно, вяжут ли они узлы с медитативной неторопливостью, или служат для узлов основой, — тепло внутри превращается в жар, а разум плывет, словно опаленный им. Это одновременно приносит удовольствие и раздражает, потому что ему очень сложно сосредоточиться на том, что говорит Намджун, чтобы ничего не упустить.       — Ты в порядке? — спрашивает Юнги у самого уха. — Задумался?       — Это всё, ммм, слишком уж интересно, — немного смущенно бормочет Чимин, устраиваясь на подушке так, чтобы не затекли ноги пока он будет сидеть. — Я имею в виду, увлекает настолько, что я просто теряю связь с реальностью.       — Понимаю, — Юнги пересаживается к нему за спину, чтобы попытаться повторить демонстрируемую обвязку, но по тону слышно, что он улыбается. — Не мог бы ты сложить руки так, как тебе удобно? Чувствую себя кошмарно неуверенно…       — И я тоже, но, наверное, так и должно быть. Я скажу, если что-то не так, ты же знаешь, Юнги-я. У тебя всё получится.       Несмотря на все подбадривания, Юнги заметно нервничает и торопится. То дергает веревку, то затягивает слишком сильно, и поминутно извиняется, хотя и старается проделывать всё медленно, вдумчиво и внимательно. У Чимина быстро возникает ощущение, что Юнги скорее мучается, чем получает удовольствие от процесса. И это расстраивает, потому что самому Чимину даже нервные, неуклюжие, иногда чуть грубые из-за резкости прикосновения его рук и веревки приятны. Он сосредоточенно слушает Намджуна, который, развернув Джина лицом к классу, продолжает выкладывать на светлой рубашке темно-красный узор. Но сосредоточенность не мешает Чимину ощущать себя оголенным нервом, несмотря на то, что и Юнги связывает его поверх одежды.       — Ох, прости, — веревка в очередной раз неприятно дергается, и Юнги покаянно утыкается лбом ему в плечо, явно раздосадованный своей неудачей. — Наставлю тебе кучу синяков.       — Ничего, мне нравится, — тихо, терпеливо отвечает Чимин и улыбается ободряюще, даже если Юнги его не видит. Услышит по тону голоса. — Ослабь чуть-чуть возле запястий, заведи под веревку пальцы и растяни немного обвязку. И смести чуть выше, чтобы на связки не давило. Ты молодец.       С трудом, и не с первых пяти раз, но Юнги удается наконец справиться с уровнем натяжения и постепенно повторить в точности, как показал профессор. Тот даже хмыкает одобрительно, когда подходит к ним, внимательно проинспектировав узлы за спиной у Чимина.       — Очень хорошо. Вот здесь стоит немного сместить, — осторожное прикосновение руки Намджуна теплое, безопасное. Чимину даже жаль, что он сам не может посмотреть, что там и как на нем завязали. — Чимин, как вы себя чувствуете?       — Всё в порядке, профессор, — отзывается он честно, не удержавшись от похвалы. — Юнги прекрасный партнёр.       — На самом деле это заслуга Чимина, — тут же возражает Юнги, чуть смущенно, но явно упустив неоднозначность реплики, хотя это и не важно. — Он направлял и говорил, как будет лучше.       — Всё правильно, Юнги, вы поняли смысл, — говорит Намджун негромко, явно не для чужих ушей. — Любые телесные практики предусматривают открытое взаимодействие между участниками процесса. Доверие, уязвимость и контакт. Вам это отлично удалось.       — Спасибо, профессор, — кажется, Намджун засмущал Юнги окончательно, потому что тот и вовсе переходит на неразборчивый шепот, начиная осторожно распускать узлы. Чимину кошмарно хочется его обнять, но руки у него всё ещё связаны, да и делать это на публике он не решится.       — Попробуйте поменяться местами, чтобы разобраться в обеих сторонах процесса, — советует Намджун и отходит к другой паре, дела у которой обстоят явно не так хорошо, как у Чимина с Юнги.       — Посиди немного, не спеши, — Юнги мягко гладит его по плечам и рукам, растирая следы от веревки. — Как говорил Намджун, чтобы ничего не травмировать.       В Чимине к нему столько невыносимо острой нежности, что он не в шутку опасается лопнуть. За всю его заботу, чуть дрожащий неуверенный голос, ласковые прикосновения теплых ладоней. За неловкость и такую всепоглощающую бережность, с которой к Чимину никто в жизни не прикасался. Ему кажется, что между ним и Юнги не случалось ещё настолько пробирающей до дрожи близости.       — Спасибо тебе, Юнги-я, — с чувством благодарит Чимин, на миг поймав и задержав в пальцах его красивую ладонь. — Я в порядке, правда. Давай попробуем с начала.       Он сдвигается вбок на подушке, получается не очень грациозно, на стуле сидеть всё же как-то привычнее. Никакой скованности или неприятных ощущений не осталось. Чимин до ужаса влюблен и невероятно гордится своим парнем, но не очень понимает, как облечь это сейчас в слова. Потому просто помогает Юнги устроиться поудобнее и стянуть форменный жакет. Юнги нервно передергивает плечами, слегка ссутуливаясь.       — С тобой всё хорошо? — Чимин склоняется к нему, чтобы забрать веревку и её скольжение между пальцев вновь вызывает знакомую дрожь, отвлекая на несколько секунд. — Боишься? Волнуешься?       — Не очень понимаю, что чувствую, — неуверенно отвечает Юнги, но нежный румянец на его скулах отчего-то проступает ярче.       — Я могу тебя не связывать, если ты не хочешь. Ты не обязан, правда. Я же тебя вообще вслепую затащил…       — Нет-нет, — решительно и немного испуганно перебивает его Юнги, даже развернувшись всем телом, чтобы видеть лицо. Будто боится, что Чимин и правда откажется. Это вызывает недоумение, честно говоря. — Перестань самоедствовать. Я в порядке. Просто, — Юнги запинается и резко теряет всю решительность, снова смущаясь, — перспектива быть связанным вызывает у меня очень странные чувства, — он отворачивается и добавляет, уже не глядя в глаза. — Возможно, если ты это всё же сделаешь, я смогу разобраться.       — О, — Чимин на миг замирает, перестав машинально скручивать веревку аккуратными кольцами. Желание испытать волнующие ощущения снова настолько сильное, что Чимин позволяет убедить себя так просто. В другой ситуации он бы затянул диалог с Юнги ещё минут на десять-пятнадцать, пытаясь разобраться, что же тот действительно чувствует, — Юнги со своими чувствами не в ладах в девяти случаях из десяти. Но сейчас Чимин настолько погружен в происходящее, что хочет хотя бы попробовать разделить с ним всё это. — Хорошо. Но ты будешь со мной говорить постоянно, понял?       — Так точно, — легко соглашается Юнги и добавляет совсем тихо, — сладкий.       Чимин почти бессознательно улыбается в ответ.       — Заведи руки за спину как тебе удобно. Я сейчас протяну веревку вот так и здесь, — он наклоняется вперед, проделывая озвученное. Юнги вздрагивает от прикосновений, но не отстраняется, а наоборот, словно льнет ближе. — Теперь вот тут и затяну здесь. Тебе не больно?       — Нет, — голос как-то странно дрожит, хотя и звучит уверенно.       И Чимин продолжает, медленно скользя пальцами по форменной рубашке. Заметно более грубая фактура веревки контрастирует с тканью и гладкой кожей, от этого покалывает кончики пальцев. Он говорит и говорит, — что делает, как и где, — поминутно спрашивая, не больно ли и что чувствует Юнги. Тот отвечает в основном односложно, но Чимину этого достаточно.       Он словно впадает в пограничное состояние — размеренные движения и негромкие слова оплавляют рассудок, и мир постепенно сужается до ладоней и дыхания, будто вокруг нет вообще никого, а реальность состоит только из прикосновений и теплого тела под его руками. В какой-то момент Чимин забывается настолько, что утыкается носом в затылок Юнги, вдыхает его запах и оставляет где-то на кромке роста волос быстрый поцелуй.       И уже одернув себя, готов поклясться, что в ответ раздался тихий, едва различимый стон.       — Чимин-а, — одними губами произносит Юнги, но Чимин слышит и взволнованно склоняется обратно. Вдруг сделал что-то не так? Вдруг Юнги больно? Вдруг это уже слишком? — Я не совсем понимаю, что чувствую, но мне определенно нравится. Не быть связанным, а… нет, не так, — он нервно выдыхает, собираясь с мыслями — И быть связанным тоже, но не только.       — Если что-то не так, то я сейчас всё исправлю, — Чимин, даже будучи уверен, что сделал всё как надо, перепроверяет каждый узел, ощупывает каждое переплетение, проверяет натяжение. Дыхание у Юнги сбитое, неровное. — Тебе где-то давит? Скажи, где именно…       — В штанах, — фыркает Юнги вполголоса, явно стараясь успокоить, и Чимин мягко хлопает его ладонью по плечу. Юнги часто отшучивается в серьезных ситуациях, защитный механизм у него такой. Это всего-лишь значит, что потом он сам расскажет в чем дело, нужно просто подождать. И Юнги тут же подтверждает его догадки. — Всё в порядке, никаких пережатых артерий и незапланированных ампутаций, выдыхай. Но нам точно стоит это обсудить позже.       — Договорились, — улыбается Чимин уже спокойнее, поглаживая чуть напряженные плечи, и с трудом перебарывает желание поцеловать беззащитную шею. — Конечно мы можем обсудить что угодно. Спасибо, что доверяешь мне настолько.       — Очень хорошо, Чимин, — негромко говорит подошедший к ним снова Намджун. — Всё ровно и красиво. Как вы себя чувствуете, Юнги? Нигде ничего не болит, не тянет, не затекает?       — Нет, профессор, — мотает головой Юнги, отросшие темные волосы распадаются на седьмом шейном позвонке, словно занавесь, обнажая бледную кожу, и слегка отблескивают. Чимин на несколько секунд выпадает из реальности, залюбовавшись. — Чимин всё делал очень тщательно, с большим вниманием. Больно не было совсем.       — Из вас получился отличный тандем, — Намджун улыбается уголком рта, и Чимин отчетливо понимает, что это касается не только их сегодняшнего занятия. В любом случае, похвала ему приятна. — Юнги, если вам не слишком неудобно находиться в таком положении, позвольте я на вас покажу дополнительно ещё несколько вещей? В качестве поощрения за прекрасную работу.       — Удобно, профессор Ким, — кивает Юнги к удивлению Чимина. Он почему-то ожидал, что тот откажется. — Смогу посидеть ещё немного.       Получив разрешение, Намджун опускается рядом с ними на колени, придерживаясь дистанции. С самим Чимином профессор вполне может позволить себе пару вольностей вроде случайных прикосновений, но вторгаться без спросу в личное пространство Юнги никогда не станет. В который раз Чимина поражает вся та бережность и странная, невыразимая нежность, которой окрашено происходящее.       — У вас осталось ещё много веревки, — пальцы Намджуна ловко распускают узел над запястьями и снимают несколько витков, не касаясь при этом кожи Юнги, — оставшуюся длину можно пропустить под руками через пояс, вот так, — он деликатно проделывает описанное, — продеть через обмотку и закрепить тем же узлом. Это снимет напряжение вот здесь и здесь, — пальцы движутся в нескольких миллиметрах от тела, — и даст дополнительное воздействие.       Под его внимательным взглядом Чимин снова завязывает узел, прикасается к плечу Юнги и спрашивает, всё ли хорошо. Вместо ответа Юнги просто кивает. Он слегка напряжен, и румянец уже проступает на шее розовыми пятнами.       «…Со мной ты никогда не пытаешься взять ведущую роль,» — внезапно всплывают в голове слова Намджуна, — «а с ним у тебя это получается легко и естественно. И ему это нравится.»       Нравится.       Юнги под его ладонью немного расслабляет плечи.       Кажется, Чимин начинает догадываться, что он хочет обсудить. И, возможно, шутка про давление в штанах вообще не шутка. От этого утихшая было волна жара внутри поднимается вновь.       — Спасибо, профессор, — кивает он Намджуну, тот поднимается и отходит к следующей паре. Чимин кладет на плечи Юнги и вторую ладонь. — Расслабься пожалуйста и постарайся не напрягаться. Я сейчас тебя медленно развяжу. Не спеши шевелиться, чтобы ничего не повредить, хорошо?       И прежде чем начать распутывать узлы, оставляет на порозовевшей шее ещё один быстрый, легкий поцелуй.       Вокруг снова суета, голоса становятся громче и оживленнее — все возбужденно обсуждают занятие и донимают профессоров, взяв обоих в плотное кольцо. Чимин наблюдает, как неторопливо Юнги разминает руки и шею, выпрямляет ноги, потягивается, и ему кажется — он немного отстаёт от мира, влипнув и в Юнги, и в самого себя. В весь их совместно пережитый опыт, накрывший его мягко, но надежно, как теплым одеялом с головой.       — С практикой на сегодня закончим, — раздается поверх голов довольный голос Джина, — но можно остаться обсудить, выпить чай и кофе, стоптать пару печенюх. Я тоже ещё какое-то время буду здесь и готов продолжить отвечать на все ваши коварные вопросы. Да, веревку можно взять с собой если очень хочется попрактиковаться, но только вместе с правилами техники безопасности. И будьте осторожны, я вас умоляю. У меня как-то был случай…       — Хочешь остаться? — спрашивает Чимин, приняв протянутую Юнги руку и уже не особо вслушиваясь в очередной похабный рассказ из богатой профессорской практики. Честное слово, он их нарочно коллекционирует, чтобы потом впечатлять студентов. Чимин не удивится, если так оно и есть.       — Думаю, мы можем просто попросить об индивидуальном занятии, если вдруг что, — отвечает Юнги без малейшей иронии, что в целом довольно странно. Судя по тому, как задумчиво, почти автоматически он гладит запястье Чимина, мыслями Юнги определенно очень далеко от класса и происходящего в нем.       — Может, ты хочешь… — Чимин неуверенно смотрит на моток веревки, поверх которого красуется новоявленный толстенький мануал с правилами (на обложке какая-то старинная гравюра и не очень понятно, люди это или нет, но красиво), но закончить не успевает.       — Да, — говорит Юнги очень отчетливо и смотрит прямо на Чимина, мягко и пронзительно.       Зрачки у Юнги расширенные и кошачьи глаза от этого совсем черные. Когда он начинает так смотреть, на уме у него только одно — немедленно оказаться в каком-нибудь укромном углу, где их никто не увидит, и он сумеет не скрываясь запустить горячие руки Чимину под рубашку, или провести языком по шее, или вытворить ещё что-то, от чего тут же начнут подкашиваться ноги. В такие моменты Юнги очень сложно остановить, он нежный, и внимательный, и до ужаса ласковый, но сдержать его, как реку раскаленной лавы, просто невозможно. И хотя в целом Чимин не против, с другой стороны сейчас у него в голове столько интересных мыслей, что хочется немедленно начать их перебирать, тщательно осматривая и разбирая на составляющие.       Пока он слегка невнимательно запихивает сборник правил и скрученную веревку в сумку, и без того набитую учебными материалами под завязку, в глазах Юнги мелькает странное выражение.       — Эй, — тонкие пальцы касаются упавших на лицо волос и тянут за подбородок, заставляя поднять голову. Чимин отпускает сумку, ремешок скользит в ладонях и несколько килограмм книг и пергаментов с чувством опускаются прямо ему на ноги. — Ох, прости, — Юнги тут же перехватывает у него шлейку и без лишних разговоров забирает сумку, осторожно застегивая клапан, чтобы содержимое не вывалилось. — Она весит больше чем ты, так что не спорь, я понесу. Не забудь свою чашку и сценарий. Книги я тоже возьму. С тобой точно всё в порядке?       — Хм, я не очень уверен, — слегка рассеянно отвечает Чимин, собирая рассыпанные по подушке листы руками, напрочь забыв о волшебной палочке. — То есть, я нормально себя чувствую, у меня ничего не болит и всё такое. Просто это так… пронзительно, что-ли. Будто с мира сдернули покрывало, и он оказался совсем другим. Мне немного сложно вот так сразу сформулировать. Ладно, идем. Зря ты сумку забрал, она же и правда тяжеленная, а у тебя своя не легче.       — Просто дай мне о тебе позаботиться, ладно? — спокойно отзывается Юнги и открывает перед ним дверь. Его тон совершенно не вяжется с потемневшим взглядом. Чимин не понимает, что происходит.       Ему непросто облечь в слова всё, что он испытал за прошедшие полтора часа. Как описать чувство мягкого, обволакивающего транса, которое вызывает непрерывное скольжение веревки в ладонях и странная, медитативная последовательность прикосновений? Как объяснить, что находясь там, среди добрых двух десятков людей и полностью одетым, он чувствовал себя совершенно обнаженным и так близко к Юнги, как, кажется, никогда не был? Что сказать, чтобы убедить своего парня попробовать ещё раз, возможно даже без одежды? И, возможно, Чимин не сойдет от этого с ума окончательно. Но это не точно.       Ладони все ещё немного покалывает от фантомных прикосновений, и он задумчиво тянется сжать одной другую, совершенно позабыв про пустую чашку. Она выскальзывает из рук и разлетается по полу брызгами яркой синей глазури. Звук кажется оглушительно громким в полупустом коридоре. Пара проходящих мимо студентов вздрагивают и взволнованно оглядываются.       — Репаро, — возвращает его в реальность голос Юнги, подхватывающего склеенную чашку рукой с волшебной палочкой. — Чимин-а, ты уверен, что всё хорошо? Ты молчишь, не реагируешь и очень невнимателен. Что-то не так?       Чимин поднимает на него взгляд. Юнги смотрит с беспокойством в темных глазах, брови у него слегка нахмурены, рот приоткрыт, подчеркивая едва заметно вздернутую форму верхней губы. Широкие, округлые даже под жакетом плечи перекошены весом двух тяжелых сумок, в одной руке книги, в другой палочка и чашка. Горячая волна невыносимой нежности к нему вновь затапливает Чимина изнутри.       — Всё правда хорошо, Юнги-я, — он протягивает руки, чувствуя легкий жар на коже ладоней, и забирает у Юнги чашку и книги. — Просто мне тоже, пожалуй, стоит обсудить с тобой всё произошедшее. Желательно сегодня. Можно прямо сейчас. А то его слишком много.       — О, — Юнги явно ждал чего-то другого, он в замешательстве и, кажется, смущен. Причем настолько, что даже не пытается отобрать книги обратно, и бывают же такие чудеса. — Хорошо. Я понимаю. Давай обсудим сейчас. В смысле, как только дойдем до комнаты, или ты имел в виду прямо тут?..       — Нет, точно не тут, — смеется Чимин, думая, что он своими любовью и нежностью однажды удавится по неосторожности, когда они полезут у него изо рта.       И ещё думает, что ему определенно нужно поговорить с Намджуном. Но это точно не сейчас.       Чашку Юнги ставит на письменный стол так осторожно, будто боится, что она взорвется в его руках. Позолота на гербе университета тускло блестит. Чимин терпеливо ждет, бросив книги прямо на покрывало, пока тот избавится от сумок.       — Так о чем ты хотел… — Юнги не успевает договорить.       Чимин подается к нему, оплетает руками и целует так нежно, так горячо и чувственно, что сам задыхается. Юнги теплый, Юнги мягкий, Юнги надежный, с Юнги невыносимо хорошо. Настолько невыносимо, что Чимин не знает, куда от этой невыносимости деться в любимых, сильных руках. Хочется стонать, хныкать и расплакаться. Хочется разорвать Юнги на кусочки и сожрать его, а оставшимся набить карманы, только бы никогда с ним не разлучаться.       — Ты чего, сладкий? — обеспокоенно выдыхает Юнги, обхватив его лицо ладонями, чтобы Чимин не мог увернуться от внимательного взгляда. — Что такое, Чимин-а?       — Просто очень-очень захотелось, — бормочет Чимин, зажмурившись, и чувствует себя мотыльком в банке. Взволнованным, испуганным и без малейшего понятия, что со всеми своими чувствами делать. — Всё время хотелось, но не в классе же… Хотя профессора бы точно не осудили.       — Да даже если осудили бы, пофиг, — ворчит Юнги, мгновенно смутившись, но прикрытые веки целует осторожно и ласково. — Давай я чай организую, чтобы тебе полегчало?       — Валашский? — подначивает Чимин. — Предлагаешь пропустить разговоры и перейти сразу к действиям?       Юнги едва заметно вздрагивает, заставив открыть глаза. Вблизи его лицо расплывается в бледное марево, окаймленное венцом темных волос, подсвеченных неровным светом факелов. Красивый, аж дух захватывает, и как это Чимину настолько повезло? Непонятно.       — Предлагаю сначала поговорить, а потом продолжить целоваться, если ты не против, — спокойно отвечает Юнги.       Чимин в курсе, насколько тяжело Юнги даются разговоры, и очень ценит его инициативу. Потому целует ещё раз, но уже более сдержанно.       Чай получается слегка чересчур горячим, — Юнги всё ещё сложновато управляться с температурой, — но зато со знакомым привкусом кардамоновой настойки из запасов Намджуна. Чимин трогает языком обожженное нёбо и задумчиво смотрит на хрупкую чашку с птицами в пальцах Юнги. Они держат бережно, но крепко, тонкий фарфор слегка просвечивает янтарным содержимым.       Наверное, он сам в руках Юнги выглядит как эта чашка, — думает Чимин, и ему снова становится приятно жарко. Хотя, возможно, дело в обжигающем чае с настойкой.       Чимин протягивает руку и прикасается к ладони Юнги.       — Что, Чимин-а? — спрашивает тот мягко, взгляд посветлел, но совсем немного. Зато глаза уже подернулись поволокой, как когда мир только-только начинает дрожать и превращаться в мед, стекающий по коже. Теперь Чимину почему-то куда отчетливее видны изменения, и он впитывает их ещё более жадно, чем раньше.       — Ничего, — отвечает почти шепотом, подходя ближе, и продолжает изучать пальцами всё, куда дотягивается — косточки ладони, плотные края манжет рубашки и жакета, довольно грубую, слегка колючую ткань, жесткие нашивки с гербами, металл пуговицы на воротнике, теплую кожу и гладкие пряди волос. — Ничего, мне просто нравится тебя трогать.       Юнги обнимает свободной рукой его талию и плавно, осторожно притягивает к себе, следя за тем, чтобы чай из чашек не расплескался. Но Чимин почему-то уверен, что дело совсем не в чае. Тепло тела Юнги успокаивает и будоражит одновременно. Воздух словно едва заметно звенит, но это напряжение не давящее, а приятное.       — Что ты хотел обсудить, Юнги-я? — спрашивает Чимин, перебирая темные волосы, изучает взглядом знакомые черты лица, будто видит их впервые. Зрачки напротив чуть дергаются и это почти гипнотизирует. — Или хочешь, чтобы я начал?       Юнги не отвечает сразу, а садится на кровать, потеснив книги, и тянет Чимина к себе на колени. Чай приходится отставить от греха подальше, зато так обе руки можно уложить Юнги на плечи, заключая его в уютный кокон объятия из всего Чимина сразу. Это приятно.       — Прости, залюбовался тобой снова, — улыбается Юнги, отводя волосы с его лица. Чимину хочется орать и стиснуть его до хруста костей за эту улыбку деснами, открытую и счастливую. Юнги понятия зеленого не имеет, какой он невозможный. — Хотел, ммм, попробовать разобраться в том, что почувствовал на занятии. Это было очень… Странно. А ты?       — Что-то вроде того же, но ты продолжай. Я очень, очень ценю, что ты мне доверяешь, Юнги-я.       — Странно не в смысле плохо, если что, — взволнованно добавляет Юнги и проводит ладонью по его спине, успокаивая самого себя. Он всегда что-то трогает, чтобы успокоиться, и лучше уж это будет Чимин, честное слово. — Когда ты говорил мне, что делать, я… Ох, как же трудно описать… Я почувствовал что-то… Что-то, что мне нравится. Может… Не быть слабым, а быть готовым сделать всё, что ты говоришь… И ещё, когда ты связал меня, это было похоже на возбуждение. Не физическое, а как будто что-то глубже. Я не знаю, как объяснить…       — Тебе было приятно? — спокойно уточняет Чимин, прекрасно осознавая, насколько мучительны для Юнги подобные признания, да ещё и вслух. Тут только дернись не так, и всё, раковина устрицы Мин Юнги схлопнется обратно и поминай как звали.       — Да, очень. Очень приятно. Просто со мной такого никогда не случалось. Ты знаешь, я обычно беру всё в свои руки… во всех смыслах, — Юнги издаёт нервный смешок, но отважно возвращается к своей мысли, бездумно поглаживая шею Чимина под волосами. — Мне будто понравилось… подчиняться, но только потому что это был ты.       Чимин ощущает себя слегка оглушенным, как после удара чем-то тяжелым по голове. Вот после неудачной практики на СИН было примерно так же, когда его парочка неупокоенных загнала прямо в чужой защитный контур. Он тогда три дня в целятне провалялся, считая круги на потолке и искренне надеясь, что его черепная коробка не развалится надвое.       «И ему это нравится.»       Интересно, — проносится в голове, — ошибается ли в принципе проницательный Намджун?       — Хорошо, я понял, — говорит Чимин вслух, прилагая усилия, чтобы голос не дрожал от переизбытка эмоций. Неторопливые движения пальцев Юнги на шее вызывают ощущение, схожее с тем самым погружением в транс на занятии. Они медленные, довольно ритмичные и совершенно не предполагающие какого-либо продолжения. Будто Юнги гладит его просто потому что ему нравится сам процесс, и ничего больше. — И я не думаю, что в твоих чувствах есть что-то плохое или неправильное, если тебя это беспокоит. Я точно знаю, что желание подчиниться не делает тебя слабым или беспомощным.       Юнги ни с кем не бывает настолько откровенен и Чимин об этом прекрасно осведомлен. Исключение представляет собой только Джин, но у них особые отношения. Обычно Юнги очень уверенный, чтобы не сказать что самоуверенный, и действительно всегда готов взять в свои руки практически что угодно. Но с Чимином он меняется, будто слегка оплавляется от такой близости. С их первой встречи, когда Юнги нервничал, запинался, смущался и не мог толком двух слов связать, мало что изменилось. Хотя косноязычия за ним Чимин не замечал, разве что в целом немногословность. Это уравновешивает тот факт, что сам Чимин, обычно спокойный и невозмутимый, в компании Юнги краснеет и бледнеет, как сигнальные мигалки, которыми огорожено по периметру их квиддичное поле, и тоже часто не может найти слов.       — Я не привык., — Юнги тщательно подбирает слова, даже пальцы замирают. Чимин прижимается губами к его лбу, обвив голову руками. Ему нравится, что темные волосы теплые и пушистые, будто он гладит какое-то диковинное животное. И это до странности чувственно ощущается тонкой кожей ладоней. — Не привык уступать что ли. Для меня привычнее быть ведущим. Управлять. Так спокойнее.       — Даже со мной? — тихо спрашивает Чимин и целует кромку роста волос на виске, прикрыв глаза. Он очень старается быть осторожным и не спугнуть. Как бы не храбрился Юнги, в моменты откровенности он уязвим, и ранить его проще простого. Пусть он никогда и не скажет об этом, и, вероятно, даже самому себе не признается.       — Нет. Только не с тобой. С тобой… С тобой я что угодно готов сделать, если ты мне скажешь. И это не будет ощущаться как слабость или унижение. Наоборот, — он выдыхает чуть тяжелее, когда губы Чимина касаются уголка его губ и продолжают медленное движение к уху, оставляя неторопливые, легкие поцелуи. У самой ушной раковины Чимин останавливается и поднимает голову, выпрямляясь. Глаза Юнги снова потемнели, он дышит ртом, но не предпринимает привычных попыток опрокинуть Чимина на постель и начать раздевать. И есть в этом затянувшемся моменте, нежном, почти боязливом, что-то до крайности пронзительное.       — Я думал, — Чимин заправляет за ухо волосы, хотя это мало помогает и они тут же падают обратно на лицо, — о том, как ты реагируешь, и что я при этом чувствую. Мне всё понравилось, я доверяю тебе и спокойно дам вести в любой ситуации. Но это было так… остро. Казалось, что с каждым прикосновением к веревке и к тебе, с каждым витком, узлом и вопросом «Как ты?», я словно погружаюсь в тебя целиком. И мира вокруг нет, ничего больше нет. Мои ладони горят, я чувствую твое тепло и дыхание, и… — теперь и ему сложно подобрать слова. Он выдыхает, стараясь немного успокоиться. Прямой взгляд Юнги, в душу и навылет, отнюдь не способствует возвращению спокойствия. — Я чувствовал близость с тобой. И это было совсем не как секс, но гораздо глубже, как ты говоришь. И мне… Мне бы очень хотелось попробовать… ещё раз. Если ты захочешь, — Чимин чувствует, как приливает к щекам жар, опускает голову и привычно тянется заложить волосы за ухо. Ему тяжело далось это признание. И он тоже чувствует себя крайне уязвимым.       — Давай попробуем, — говорит Юнги тихо. Таким тоном, будто надеялся, что Чимин предложит. — Я хочу попробовать ещё раз, Чимин-а.       — Ты уверен? — осторожно переспрашивает Чимин, немного отстраняясь, чтобы видеть лицо Юнги отчетливо, а не красивым размытым пятном. Ему очень, очень важно, чтобы он всё понял правильно. — Если ты соглашаешься только потому, что хочешь мне угодить…       — Я очень хочу тебе угодить, — Юнги медленно облизывает губы, как делает всегда, собираясь с мыслями. Чимину это знание не помогает ни капельки. — Мне нравится делать тебе приятно, но я соглашаюсь не поэтому, а потому что действительно хочу попробовать ещё раз. Без лишних глаз и, возможно, без лишней одежды. Я доверяю тебе.       — Юнги-я, — отчаянно стонет Чимин, утыкаясь лбом в его лоб. — Ну нельзя же так, ты меня в могилу сведешь раньше срока.       — Ты сам спросил. Я ответил, — Юнги мягко гладит по спине горячей ладонью, и только его прикосновение удерживает Чимина от того, чтобы не разорваться на кучу восторженных чиминов поменьше. Ужасно влюбленных чиминов. Беспросветно влюбленных. Кошмар просто. — Будем делать всё медленно, будем сразу говорить, если что не так, в общем, всё как в книжке с правилами. Так что, мне раздеваться?       — Снимай всё, кроме брюк, — Чимин обнимает его лицо ладонями и жмется к губам, чувствуя немедленный ответ. Губы Юнги мягко движутся, отвечая на его движения, просто и невероятно восхитительно. — Не замерзнешь?       — Здесь тепло. К тому же, у меня горячее сердце и очень горячий парень.       — Перестань подбирать за Джином его ужасные пикаперские фразочки, — снова стонет Чимин, сползая с его колен. — Я тебя умоляю, это чудовищно.       — Не надо умолять, — хмыкает Юнги, расстегивая форменный жакет. — Оставь это мне.       Чимин закатывает глаза, но внутренне умирает от того, как это звучит.       Концепция подчинения в целом всегда претила Чимину. Смотреть, как перед отцом лебезили слуги, управляющие, гувернеры и обслуга было противно и мерзко. Чимин испытывал отвращение к отцу и жгучую жалость ко всем этим людям.       Намного позже Намджун осторожно подвёл его к мысли, что подобное поведение не имеет ничего общего с отношениями в постели. Что нормально выбирать какую-то одну роль, или обе, или меняться ими, и если есть доверие и взаимоуважение — это никогда не станет оскорблением или унижением.       Глядя на Юнги, с тихой, совершенно несвойственной ему покорностью встающего перед ним на колени, Чимин чувствует, как ломается внутри последняя подпорка, шатко удерживающая его прежние убеждения. Тело затапливает жаркой волной, сметающей всё на своем пути.       В Юнги нет ни капли слабины, он не унижается перед ним. Он доверяет, открывается настолько, что это почти больно, он ведом собственными желаниями, и это выглядит… прекрасно. Другого слова Чимин подобрать не может. Пальцы на кольцах черной в полумраке верёвки слегка подрагивают от переизбытка чувств и предвкушения, бьющего пузырьками в нос.       Чимин снимает обувь и садится на ковер перед Юнги. Взгляд у того тёмный и на удивление спокойный, но в глубине глаз полыхает огонь. Его едва заметно потряхивает от возбуждения. Чимин протягивает руку и обвивает пальцами ладонь Юнги.       — Я здесь и буду слушать каждое твоё слово, обещаю, — говорит он тихо и оставляет на розовых губах нежный, неторопливый поцелуй. — Я тоже волнуюсь и не хочу причинить тебе вред.       — Эй, ты лучший во всей группе, помнишь, — пусть это произнесено почти беззаботно, но Чимин слышит нечто совершенно другое, что Юнги хотел сказать на самом деле.       И улыбается ему, со всей своей невыразимо огромной любовью, плавным движением накидывая верёвку на шею, чтобы затянуть первый узел.       Ладони тут же отзываются на скользящее, шершавое прикосновение, и тепло вновь прокатывается по телу, кончики пальцев покалывает. Даже ткань на контрасте с веревкой ощущалась гладкой, а мерцающая бледным фарфором кожа Юнги кажется и вовсе похожей на шёлк. Когда пальцы скользят по двум поверхностям одновременно, разница в восприятии текстур буквально заставляет органы чувств взрываться фейерверком. Дыхание сбивается, и он прижимается лбом ко лбу Юнги, успокаиваясь. Тот тоже тяжело дышит, тёплый воздух с шумом вырывается из его губ.       — Не давит? — спрашивает Чимин почему-то шепотом, на всякий случай заводя два пальца под верёвку, хотя точно знает, что затянул правильно.       — Нет, — выдыхает Юнги, глядя сквозь дрожащие ресницы, и чуть подается к нему, бессловесно прося о поцелуе. Чимин целует, щедро и ласково. Ему не столько нравится руководить, сколько замирать внутри от этого доверия и погружения друг в друга.       — Я сейчас пересяду назад, заведи руки за спину, — просит прямо в теплые, податливые губы. Они изгибаются в улыбке от его слов, Юнги отклоняется, выпрямляясь, и послушно выполняет просьбу. Выглядит это, откровенно говоря, нихрена не целомудренно, и Чимин с трудом сдерживает рвущийся наружу стон от переизбытка чувств. Он смущен, но останавливаться не намерен.       Виток за витком, медленно, прикасаясь к обнаженной коже пальцами, а то и всем телом, затягивая обмотку и завязывая узлы, Чимин вновь чувствует, как погружается в пограничное состояние, когда мир сужается до них двоих. Он много говорит, почти шепотом, не стесняясь слов, не стесняясь прижаться губами к уху или провести языком по шее, нежно и неторопливо, вкладывая всю чувственность, весь жар, полыхающий внутри. Когда по неосторожности верёвка впивается в плечи сильнее, Юнги запрокидывает голову и тихо стонет.       — Тебе так нравится? — тут же спрашивает Чимин, уже исправивший оплошность. — Я могу затянуть если хочешь, тут это безопасно…       — Везде затяни если можешь, пожалуйста, — тяжело выдыхает Юнги, и от его просящего тона возбуждение накатывает почти болезненно.       Чимин осторожно усиливает натяжение, следя за тем, чтобы Юнги не свело спину между лопатками. Они отчётливо проступают между стянутыми руками, и Чимин обводит кончиками пальцев их контур. Похоже на крылья.       — Ты красивый, — шепчет еле слышно, прижимаясь губами к плечу, и укладывает новую петлю рядом с предыдущей, фиксируя ещё сильнее, медленно, аккуратно. Чимин едва не захлебывается в затопившей его сладости. — Тебе не больно, Юнги-я?       — Нет, — хриплый выдох, гласная тянется чуть дольше обычного. — Это хорошо. Мне хорошо, Чимин-а. Мне хорошо с тобой.       — Хочешь пока остаться так?       — Да, да, — откровенно стонет Юнги в ответ, хотя Чимин даже не касается его, а всего-лишь проверяет пальцами узлы завершенной обмотки.       Сфокусироваться очень тяжело, мир слегка плывёт от жара, ладони горят, словно шершавая веревка все ещё скользит в них. Чимин перебирается вперед, зарывается пальцами в мягкие волосы и прижимает голову Юнги к своей. Тому приходится чуть наклоняться вперёд из-за обмотки, чтобы было удобно сидеть. Веревка впивается в светлую кожу яркими, контрастными линиями и это выглядит болезненно и красиво одновременно. Чимину хорошо видны и расширенные зрачки, и приоткрытый в стоне маленький рот, и натянутые в паху брюки. Истолковать реакцию превратно просто невозможно. Он сам тоже возбуждён почти до боли, но сейчас это мало тревожит. Хочется утопить Юнги в нежности, которая льется через край, и с каждым стоном её только прибывает.       — Я люблю тебя, — едва слышно выдыхает Юнги.       И Чимин, чье сознание застилает туман, далеко не сразу понимает, что именно он говорит. А когда понимает, пальцы вздрагивают и сердце пропускает удар. Будто происходящего, вывернувшего его наизнанку, было недостаточно. Чимин отводит со лба Юнги влажные пряди, обхватывает лицо ладонями, приподнимая, вглядывается в блестящие глаза.       — Ты это серьезно, Юнги-я? — переспрашивает тихо, понимая, что ужас как боится услышать ответ.       — Серьезно, — кивает тот, тяжело переводя дыхание. — Серьезнее не бывает. Я тебя люблю.       — Юнги, — негромко восклицает Чимин, поражённый настолько, что ни одного толкового слова вспомнить не может. — Ты… Мне никогда ещё не признавались в любви.       — Приятно быть первым, — сипит Юнги и пытается изобразить привычную кривую ухмылку, но эффект получается смазанным от стона на выдохе.       Чимину кажется, что он сейчас просто задохнется от переизбытка чувств. Или расплачется. Или задохнется и расплачется одновременно. Или по очереди. Дыхание комом встает в горле, глаза начинает жечь, как до этого ладони.       — Юнги-я, — повторяет Чимин совсем тихо, и голос предательски дрожит. Пальцы которыми он оглаживает лицо Юнги тоже дрожат, а сам Юнги, связанный и беспомощный, даже не может его обнять. — Ты даже не представляешь… Ох, что я несу вообще, — он делает несколько глубоких, рваных вдохов и снова поднимает голову. — Я тоже тебя люблю. Вот.       Похоже, он всё же плачет, потому что когда целует Юнги, губы у того солёные и влажные, но такие горячие, что сбивается дыхание. Вместо объятий Чимин гладит его, насколько может медленно, везде куда дотягивается и вдыхает его стоны, когда прикосновения выходят уж слишком чувственным.       — Не могу так больше, — он отстраняется и заглядывает Юнги в глаза. Осознания реальности там ни на йоту, они тёмные и совершенно неадекватные. — Давай я тебя развяжу и ты меня обнимешь. Мне очень надо.       — И мне надо, — кивает Юнги, — развязывай, Чимин-а. Пока я не начал умолять. Хотя уверен, что тебе и это понравится.