Дурмштрангские сезоны

      Водяная взвесь в лондонском воздухе, когда он аппарирует, накатывает волнами, словно бесцветное и очень мокрое Северное сияние. Стоит, однако, вынырнуть во дворе Университета, как вся вода мгновенно замерзает, покрывая одежду, волосы и ресницы тонкой корочкой льда. Намджун облизывает губы, чувствуя свежий талый привкус, и привычно чертит портальную арку, шагнув через неё сразу в свои подвалы. Он никогда не рискует аппарировать напрямую, хотя бы без одной перемычки. Война закончилась, а привычка осторожничать осталась. Ледяная корочка тут же начинает таять, превращаясь обратно в капли воды, стекающие по лицу и одежде.       – Ты будто из озера выбрался, дорогой, – замечает Джин, развалившийся в его кабинете на кушетке едва ли не вниз головой, волосы покрывают темной пеленой всё вокруг. Книга, которую он читал, пользуясь случаем пытается упасть ему на лицо с явным намерением что-нибудь откусить. Джин закладывает страницы пальцами, заставив ту издать недовольный звук. Он перекатывается в нормальное положение, чудом не запутавшись в волосах, откладывает фолиант, раздосадовано щелкнувший обложкой впустую, встает и подходит ближе, шурша по каменному полу длинными прядями. – Выглядишь ещё лучше, чем обычно. Сильно замерз? – пальцы Джина касаются его щеки и невесомо пробегают по слипшимся ресницам. Влага мгновенно испаряется.       Намджун ловит горячую ладонь, жмется губами к её центру и отпускает.       – Порядком. Но ты меня холодного и мокрого согреешь.       – Ты мой утопленник, – ласково смеется Джин. – Сделать тебе чаю?       – Спасибо, дракон, это будет замечательно.       Джин целует его, слизнув каплю со щеки, и отстраняется. Намджун стаскивает, наконец, теплую мантию с меховой оторочкой и бросает на кушетку, послав вдогонку высушивающие чары. От мантии взмывает вверх облако пара, в комнате пахнет дождем.       – Всё в порядке? – невзначай интересуется Джин, ловко выудив ниоткуда поднос с чайником и чашками. Это его любимый трюк и пользуется он им так часто, как только может. – Куда тебя понесло, что ты так вымок?       – В Лондон, у Ордена там дела о которых ты ничего не хочешь знать.       – Опять? – Джин болезненно кривится. Он не любит любые упоминания об Ордене от кого бы то ни было. Разве что речь идёт о Тэхёне. – Война же закончена. Что им ещё от тебя нужно?       – Джин-а, из Ордена увольняются только ногами вперед, – фыркает Намджун, доставая из внутреннего кармана причину своей отлучки – большой и блестящий золотой медальон, богато инкрустированный камнями и перегородчатой эмалью. – К тому же, никому из нас не нужны лишние проблемы, а эти ребята умеют быть крайне неприятными. А я, как ты знаешь, специалист довольно узкого профиля, и есть вещи, которые никто из них сделать не может. Например, разобраться вот с этим, – он кивает на медальон, тускло лоснящийся в свете огня из камина. – Понятия не имею, где они его откопали, но это довольно неприятная штука, и…       – О, я видел что-то подобное, – перебивает его Джин с радостным энтузиазмом первооткрывателя и опасно вспыхнувшими глазами. – Похоже на ацтекский. Здесь где-то должен быть рычажок...       Намджун не успевает и рот открыть, как Джин бездумно хватает артефакт голыми пальцами, словно последний смертник на этой грешной земле. В голове проносится почти смиренно: сам дурак, раз носишь такие вещи в карманах и беззаботно бросаешь прямо перед носом у мужа, жадного до всего блестящего и загадочного, как любой порядочный дракон, прежде чем…       …раздается взрыв.       Сначала вылетают стекла, лопаются колбы и пузырьки с зельями, потом разлетаются в щепки шкафы, обрушивая на пол всё своё содержимое. Джина с силой бросает на книжные полки, и толстые фолианты сыпятся на него водопадом, погребая под собой, камни кладки взлетают в воздух веером острых осколков.       Звук приходит с опозданием. Оглушающий, какофонический грохот заполняет пространство, звеня лопнувшим стеклом.       Накрытого развернувшимся щитом Намджуна отбрасывает назад, в спину ему врезается стол, едва не переломив позвоночник. Чудом удержавшись на ногах и в сознании, Намджун пытается выровняться, игнорируя прессующее давление чар и стоящий в ушах гул.       И тут щит внезапно раскалывается с громким хлопком. В кожу впиваются иглами осколки, в легкие забивается пыль, заставляя закашляться, окончательно потерять равновесие и рухнуть таки на ворох дорогущих и редких книг. Тьма, выплеснувшись наружу, мгновенно окутывает его плотным коконом, уберегая от летающих предметов.       Всё, что в этот момент занимает мысли Намджуна между болезненными попытками отдышаться – когда он откопает Сокджина, тому придется пережить ещё десяток самых неприятных защитных ритуалов. И вызубрить наизусть раздел свода правил техники безопасности, в котором очень четко написано, почему нельзя трогать незнакомые предметы голыми руками.       В большинстве случаев Джин сначала делает, а думает потом, и то не всегда. Чувство самосохранения у него, похоже, вообще усохло и отвалилось за ненадобностью. Много лет изучения магии, изнуряющих тренировок и дуэлей, путешествия во все возможные жопы всех доступных ему миров, коллекция личных артефактов, куча внутренних мутаций, в конце-концов, кровная связь с Намджуном, удерживающая его живым в любой, даже самой опасной ситуации – всё это отучило Джина бояться. Последние спокойные месяцы в замке, видимо, совсем ослабили его бдительность. Он вообще предпочитал проводить свободное время за книгами, или мелкими экспериментами, а привычное многообразие магической защиты на все части тела и случаи жизни теперь лежит где-то в хаосе шкафов личных покоев в башне.       Намджун – глухо и негромко отдаётся зов в голове. И невозможно отличить, это сердце так заполошно колотился или пульсирует связывающий их артефакт в груди.       Сквозь пелену Тьмы оседающая пыль кажется сверкающим бриллиантовым дождем.       – Отпусти уже, – ворчит на неё Намджун, пытаясь откашляться. Во рту неприятный привкус земли, пыли и какого-то зелья. – Всё закончилось, опасности нет. Отпускай, нужно достать Джина.       Пелена спадает тут же и полупрозрачные нити устремляются в сторону, куда отлетел Джин. Намджун медленно поднимается на ноги, под ним хрустит стекло и шелестит бумага – студенческие работы, привычно разбросанные по столу. Теперь только в мусор. Сам стол защитил его от довольно увесистого куска верхушки антикварного книжного шкафа. Резной барельеф на нем глумливо смотрит одним уцелевшим глазом.       Кабинет превратился в месиво, присыпанное каменной крошкой и пылью. Ни госпожа Ким, ни даже Чон Хосок, устроившие ему в свое время немалые погромы, и близко не подобрались к такому совершенству. Уцелел один только стол. Ну и Намджун ещё. Хотелось бы думать, что и Джину это удалось. Умереть от подобного он уже никак не сможет, а вот остаться без конечности или даже двух...       Пол скрылся под обломками и осколками, на каждом шагу что-то продолжает хрустеть под тяжелыми ботинками.       Джун, – раздается внезапно в голове так громко, что Намджун даже слегка отшатывается. – Намджун-а!       – Жив, – коротко отрезает он, разбирая завалы, перегородившие кабинет по диагонали. В ладони впиваются щепки, но Намджун не обращает на это внимания. Джина отшвырнуло с такой силой, что он вполне мог повредить себе позвоночник, с подобной травмой каждая секунда на счету. Применить магию Намджун не решается, Мордред знает, как отреагирует на это артефакт и весь коктейль из зелий, стекающий со всех возможных поверхностей.       Намджун… да твою ж мантикоровую задницу, – с другой стороны баррикады раздается грохот, кажется, на Джина что-то упало.       – Замри и не дергайся, – несдержанно рявкает Намджун, с поломанных досок осыпается пыль. Голос Джина в его голове затихает.       Спустя несколько минут методичной работы руками, а кое-где и ногами, ему удается разобрать в завале брешь, достаточной ширины для того, чтобы пролезть в неё. Увиденное не радует: Джин сидит, похоже, под всем содержимым книжного шкафа, лицо в крови, дыхание тяжелое и неровное. Тьма нервно колышется вокруг невесомым озером. Намджун подбирается ближе, безжалостно отталкивая ботинком книги, которые собирал многие десятилетия.       – Пальцы на месте? – он присаживается рядом, визуально пытаясь оценить нанесенный ущерб. Крови столько, что Джин кажется умытым ею. В другой ситуации это выглядело бы даже завораживающе.       – На месте, – хрипит Джин, вытягивая перед собой руки, насколько может.       – Сколько пальцев?       – Ты что, издеваешься?       – Сколько? – снова рявкает Намджун, никакого терпения на проклятого упрямца не напасешься.       – Десять, – обреченно выдыхает Джин, закатив глаза, опускает руки, кашляет и сплевывает кровь с драматичностью умирающего солдата на поле боя. Плохо.       – Голова не кружится? Не тошнит?       – Нет и нет. Болит затылок и, кажется, пара рёбер не пережила веселья, – пытается насмешливо фыркнуть тот, но получается паршиво.       – Главное, что ты его пережил, голова твоя бестолковая, – ворчит Намджун, осторожно снимая с него книги. – Ребро могло проткнуть легкое, а это плохо. Ещё минут десять – и станет очень плохо. Так что сиди спокойно, умоляю. Тебе повезло, что у меня по набору лекарственных зелий в каждой комнате.       – А то ты не специально для меня их по всем углам распихал, – иронизирует Джин, терпеливо наблюдая, как Намджун освобождает его из завала. – Ты сам в порядке?       – Меня хрен убьешь каким-то взрывом. Пара ушибов и порезов не считается...       – Джун-а, у тебя руки в крови по локоть...       – Если верить сплетням, то на самом деле по уши… Это от стекла и заноз, ничего страшного. Сиди, я кому сказал.       – Эй, я за тебя волнуюсь вообще-то, – тянет Джин обиженно и послушно откидывается обратно.       – Раньше волноваться надо было. До того, как хватать незнакомые артефакты голыми руками. Потому помолчи и постарайся не двигаться, пожалуйста. Я сейчас слишком зол, чтобы не наговорить тебе неприятных вещей.       Джин обиженно надувается и умолкает, за что Намджун ему премного благодарен. Разобрав оставшиеся книги, он добирается, наконец, до всего джинового тела, а не одной только болтливой верхней половины. Под толстым слоем пыли ничего толком не видно. Джин, как всегда, был босой и полуголый, что не сыграло ему на руку. Приходится воспользоваться Тьмой, чтобы определить степень повреждений, только так он не причинит ещё большего вреда. Тонкие дымные ленты скользят в приоткрытый рот Джина и опускаются вниз, внутрь, исследуя тело. К счастью, оба легких в порядке, несколько ребер действительно сломаны, но переломы на удивление несерьезные, без смещений и раздробленных костей. Каким-то чудом Джин, находясь в эпицентре взрыва, умудрился получить практически незначительные травмы. По сравнению с теми, что должен был, дурная голова.       – Легкие целы, – мрачно сообщает ему Намджун. Джин изображает подобие улыбки, но выходит так себе из-за лопнувшей губы. Попытка вызывает у него странный звук, что-то среднее между шипением и руганью на каком-то из древних языков. – Двигаться я тебе всё равно не советую. Сиди, я сейчас принесу зелья. И придется терпеть всю ту мерзость, которую ты так не любишь.       – Торжество справедливости, – сипло хмыкает ему в спину Джин, осторожно вытирая кровь из-под носа. – Сломал, кажется, – замечает слегка отстраненно, когда Намджун возвращается, задумчиво разглядывая темные пятна на пальцах. Видимо, и правда головой порядком приложился, если подобное заявление не сопровождается очередной драмой на тему «Быть мне теперь уродом на веки вечные».       – Ну горбинка чуть больше стала, возможно, шрам будет, – безжалостно выносит вердикт Намджун, рассмотрев его профиль. Вытаскивает пробку из пузырька и подносит к его губам, – Пей. Это остановит кровь и немного притупит боль. На вкус отвратительно, как обычно.       Джина почти от любого целебного зелья всегда подташнивает, о чем он не упускает возможности заявить каждый раз, когда ему приходится их пить. А случается такое гораздо чаще, чем с десятком бедовых первокуров, вместе взятых. Но сейчас он даже не пререкается, очевидно, осознавая, что сам себе злобный бандикут.       – Встать можешь? – Намджун отодвигает набор зелий в сторону и осматривается, прикидывая, достаточно ли пространства для них двоих, если Джин поднимется на ноги. Вдруг от этого что-нибудь рухнет на головы им обоим, или снова взорвется, чем Мерлин не шутит.       Внезапная проблема расстилается перед ним всем своим впечатляющим объемом запутавшихся в колтуны, присыпанных пылью, заваленных один Мордред знает чем, бесконечных джиновых волос, приковавших того к месту.       – Тебе ведь не больно, когда ты волосы обрезаешь, так? – Намджун настолько зол и обеспокоен, что уже даже себе не доверяет. Лучше переспросить.       – Разве что моему самолюбию, – обреченно стонет уже начавший подниматься Джин, возвращаясь обратно. Видимо, до него постепенно таки начинает доходить вся серьезность ситуации. Хоть на этом спасибо. – Намджун-а, прости идиота, я не подумал. Кабинет тебе разнес, вещи испортил, книги твои... Заставил тебя волноваться.       – Мордред, да я же за тебя дурака и волнуюсь, – не выдерживает Намджун, неэлегантно рухнув рядом с ним на колени. В кожу тут же впивается всё, что может впиться, и точно останутся синяки. Он щелкает кольцом, открывая лезвие, берет Джина за подбородок и резко, безо всякой жалости срезает прядь за прядью его длинные волосы. Наотмашь и со злостью. – Ты же мог без руки остаться, без ноги, без головы в конце концов. Получить травмы, несовместимые с жизнью. Ослепнуть. Ты же живой, мантикора тебя задери, ты реальный живой человек, а не бессмертная хтонь с тысячей жизней. Ты подумал о том, как мне будет тебя с Той стороны выволакивать? Ты вообще хоть о чём-то подумал, прежде чем лезть куда не звали? – Последнюю прядь Намджун дергает так, что и Джин вздрагивает в его руках. – Джин, ты подумал, как мне без тебя будет? Даже на мгновение?       Намджун тяжело выдыхает. Он больше не чувствует злости, словно отрезал её вместе с темными волосами. Взгляд у Джина подозрительно блестит. Голова его покрыта неровно обкромсанными прядями разной длины, едва достающими до плеч, и так он кажется младше. Более хрупким. Джин протягивает руки, берет ладонь Намджуна и осторожно щелкает лезвием, пряча его обратно в кольцо.       – Не подумал, – говорит очень тихо и очень серьезно. – Я правда последний дурак. Прости.       И Намджун его прощает. Он всегда его прощает. Ещё до того, как Джин успеет натворить бед. Авансом.       Он тянется поцеловать, сжимая пальцы на затылке Джина до боли, и тот терпит, даже руку его не выпускает. На губах остается привкус крови, пыли и лечебного зелья.       – Я на тебя столько охранных чар навешу, шевелиться будешь с трудом, – сипло обещает Намджун, прижавшись лбом к его лбу. – Вырежу рунные формулы везде, куда дотянусь. В три слоя.       – Хорошо, – выдыхает Джин покорно. – Делай что захочешь, я заслужил.       – Да я сам хорош, – раздраженно бросает Намджун и отстраняется. – Нечего было блестящее тебе под нос совать. Ты же как любой уважающий себя дракон всё, что блестит в пещеру тащишь.       – Тебя вот утащил в первую очередь.       – Поднимайся, божество неуместного флирта, я помогу. Вот так. Без резких движений, или отправлю в целятню.       Угроза ненавистной со студенчества целятней действует на Джина всегда и безотказно. Он молча наваливается на Намджуна всем своим немалым весом, поддерживаемый за талию, и двигается так осторожно, как может, чтобы не беспокоить лишний раз сломанные ребра.       Взрыв повредил чары на двери, хотя сама дверь на удивление выстояла, потому её приходится открыть вручную. Намджун, не задумываясь вышибает дверь ударом ноги. Та распахивается так резко, что ударяется о стену, ручка раскалывается на три неравных части.       – Ещё злишься? – осторожно уточняет Джин.       – Нет. Но руки были заняты тобой.       Гостиная, в которой Намджун помогает Джину улечься на диван, кажется аномально чистой и пустой в сравнении с тем хаосом, что они учинили в кабинете. Между комнатами стоят мощные чары, они не пропустили внутрь ни единого магического импульса, запечатав их двоих вместе с артефактом надежнее любого гринготтского хранилища.       – Ты сейчас выпьешь костерост и постараешься не шевелиться, – Намджун подносит к его губам бутылочку, придерживая за затылок. – Да, тоже жуткая гадость, я в курсе. Считай это расплатой за свою глупость. Через пару часов сможешь поесть, и привкус исчезнет. Мне нужно отыскать в завалах артефакт, чтобы не случилось чего похуже. И постараться хоть какой-то порядок навести, если это возможно. Мы столько зелий расколотили, там что угодно произойти может.       – Только двери не закрывай, пожалуйста, – почти жалобно просит Джин, делая большие печальные глаза. – Не хочу оставаться один.       Намджун смотрит на него с нежностью. И угораздило же влюбиться десять лет назад на свою голову. До сих пор расхлебывает. И ещё лет триста будет это делать, с большим удовольствием. А там посмотрим, может их и на следующую пару сотен хватит.       – Хорошо, дракон. Не закрою.

***

      – Я же просил тебя лежать, – устало напоминает Намджун, застав Джина у комода. Графин с водой тот удерживает двумя руками, но все равно промахивается мимо стакана, вздрогнув от неожиданности.       – Да я просто… – Джин непроизвольно вжимает голову в плечи, опуская графин прямо в лужу, – я воды попить хотел.       Мерлин, пошли ему терпения и побольше.       Намджун взмахивает палочкой, наполняя стакан, в который Джин вцепляется с такой силой, будто боится, что этот стакан ему сейчас расколотят об голову, честное слово. Он всё ещё не особо чистый, но синяков или кровоподтеков, к счастью, уже нигде не видно.       – Пей и марш в постель, – говорит Намджун тоном, не терпящим возражений, и Джин послушно кивает. Пьет он так поспешно, что даже проливает немного на себя, что в целом никак не поправляет печальную картину разводов засохшей крови и грязи на его груди. – Успокойся, я не злюсь и ругаться не собираюсь, – добавляет Намджун со вздохом и кладет ладонь ему на поясницу, придерживая. С откатами никогда не знаешь, в какой момент они случатся и о какой комод приложится бедовой головой его и без того порядком пострадавший муж. Лучше перестраховаться. – Ты прекрасно осведомлен, что тиран из меня так себе. Хотя иногда мне кажется, что ты не был бы против моей тирании.       – Я был бы очень за, – покладисто соглашается Джин, забираясь под одеяло и натягивает его почти до носа с видом прилежного ребенка. Намджун на такой цирк фыркает, не сдержавшись. – Ты опустил иллюзию? Глаза совсем черные.       – Сил нет, а тут ещё ты не способен выполнять простейшие инструкции. Я с тобой скоро на пары буду вваливаться как есть, безо всякой маскировки. Дети впечатлятся раз и навсегда.       – Влюбятся насмерть и мне придется их всех убить. Терпеть не могу конкуренцию.       – Конкурировать с тобой на звание катастрофы века не способен никто, – горестно вздыхает на кровожадный комментарий Намджун, протягивая ему кружку с травяным отваром. – Бери, он не горячий.       Джин выныривает из одеяла и садится на постели, отхлебывая из кружки.       – Руку давай, – говорит хрипло, отставив отвар, и берет ладонь присевшего рядом Намджуна в свои. Заноза засела глубоко, но Джин её все равно заметил. Хотя большую часть ран Намджун обработал сам, делал он это в спешке и не особо тщательно. – Лучше бы я вообще ту дурацкую штуку не трогал, – бубнит Джин вполголоса, осторожно вынимая занозу магией, трогает кончиками пальцев порезы и ссадины, соскребает мелкие хлопья засохшей крови. – И вообще научился думать ради похвального разнообразия.       Боли Намджун почти не чувствует. По крайней мере, не физически. Когда война была в самом разгаре, и приходилось выходить на помощь Ордену едва ли не каждую ночь, ладони страдали чаще всего – то от заклинаний, то от обыденных вещей, вроде мороза или огня. Намджун думает, что, возможно, так рьяно лез тогда везде, куда мог только лишь потому, что другая боль, боль сердца, была совершенно невыносимой, и он старался заглушить её. Но любовь всё равно оставила на нем шрамы куда более глубокие, чем все заклинания вместе взятые.       – Там удалось спасти хоть что-то? – спрашивает Джин немного заискивающе.       – Что-то удалось, – вздыхает Намджун, беря его кружку свободной рукой, и делает пару глотков. Жидкость мгновенно оказывает бодрящий эффект, и тяжелая усталость немного отступает. – Остатки зелий пришлось уничтожить, всё разлетелось вдребезги. Пострадала часть библиотеки, шкаф разнесло в щепки, уже никак не соберешь. Остальное удалось восстановить, но моментами не так идеально, как было.       Джин, на удивление, выглядит так, будто вот-вот расплачется. Голос, правда, не дрожит, только глаза снова блестят подозрительно.       – Артефакт нашел?       – Нашел. Он очень удачно отлетел под тот же стол, что и я сам. Выглядит так, будто его никто и не трогал. Ни царапины.       – Но я же видел, как ты брал его голыми руками, – выпаливает вдруг Джин с каким-то отчаянием. – Почему тогда...       – Потому что я же его и обезвредил, – Намджун легко толкает его в лоб двумя пальцами, словно пытаясь сказать, что вот этой частью тела надо думать в таких случаях. – И на мне самом охранных чар, как на гоблинском артефакте. Ты все разделы с техникой безопасности в книгах пролистываешь?       – Ну, бывает, чего бухтеть-то, – покаянно признает Джин, не глядя на него, ловит его пальцы и быстро прижимает к губам. – Они всегда жутко скучные.       – Зато могут уберечь твою красивую голову и мою потрепанную нервную систему.       – Да уж, красивую, – Джин тоскливо проводит рукой по короткой рваной стрижке, и Намджун внезапно чувствует острое сожаление.       – Прости, – говорит тихо. – Мне жаль, что пришлось всё отрезать.       – Шутишь? Ты мне жизнь спасти пытался, а это просто... волосы. Отрастут.       Джин не замечает, как вновь автоматически тянется потрогать то, чего нет, и как болезненно дергаются уголки его губ на этих словах. Намджун придвигается ближе и гладит короткие пряди.       – Я знаю, что для тебя это всё равно важно. Я собрал все твои украшения, которые смог найти. Боюсь, часть просто раздавило в мелкое крошево. Подарю тебе новые.       Джин в ответ смотрит на него так, что сердце сжимается.       – Давай мы тебя от всего этого счастья отчистим, – поспешно отводит взгляд Намджун, которому на сегодня уже достаточно эмоциональных потрясений, – а то в ванну пока нельзя. Потерпишь?       Выбора у Джина особо нет, а лежать в постели чистым точно приятнее, чем пыльным и перемазанным кровью. Потому он с обреченным вздохом откидывает одеяло и стойко терпит несколько Тергео подряд, неласково стирающих с кожи пыль, кровь и грязь. Заворачивается в одеяло обратно с видом побитой собаки и горестно вздыхает.       – Пей, пока теплое, – говорит Намджун, заново вкладывая ему в руки кружку. – Всё равно придется ещё немного без еды посидеть. А мне нужно составить опись всего того, что мы расколотили, чтобы поскорее начать восстанавливать.       – Одного меня оставишь? – Джин смотрит на него поверх кружки с такой тоской, будто Намджун собрался в крестовый поход на тридцать лет, а не в соседнюю комнату.       – Тебе напомнить, кто всё это устроил?       – Ладно, ладно. Я буду ждать тут, никуда не денусь. Что там хоть за артефакт-то, мне же любопытно?       – Ацтекское золото, тут ты не ошибся, – хмыкает Намджун. Любопытно ему. Долюбопытствовался уже, вот оставить бы его изнывать и мучиться в неизвестности, чтобы знал. Да только у Намджуна рука не поднимется. Тиран из него и правда так себе, разве что по мелочам. – Защитный, широкого радиуса действия, как мы с тобой оба убедились. Но достали его из гробницы, где он пролежал довольно долго, и это оставило заметный отпечаток. Потому и сработал он не совсем так, как планировалось.

***

      Несмотря на легкое беспокойство, Намджуну всё же приходится оставить Джина на время в одиночестве – обязательства перед Университетом никто не отменял. Он навешивает вокруг несколько сигнальных сетей со всеми возможными предосторожностями – если что-то случится, они тут же сработают. Ни ничего не происходит, чары молчат весь день. Джин спит крепко и даже почти не ворочается. Вечером Намджун аккуратно всё снимает в том же виде, в котором оставлял.       А ещё приходится успокаивать Юнги и Чимина, поймавших его сразу после завтрака. Вдвоем, видимо, чтобы проще было зажать в углу и не дать сбежать от ответов. Объявление об отмене пар драконологии до понедельника вызвало неподдельную тревогу, они даже интересуются, можно ли увидеть профессора. Намджун клятвенно обещает, что как только Джин придёт в себя, проспавшись как следует, они могут делать с ним всё что заблагорассудится, но пока их драгоценному профессору нужен покой. Юнги и Чимин расстраиваются не на шутку, но с пониманием отступают.       Ближе к ночи Намджун переносит рабочее место прямо в спальню. Стаскивает мантию, расстегивает рубашку и забирается в постель к спящему в ворохе одеял Джину. От того веет жаром, и Намджуну уютно в знакомом, родном тепле. Даже работа не кажется такой скучной, и удается настрочить отчет для Ордена в два раза быстрее обычного.       Джин издает странный, полузадушенный звук, будто задыхается, резко вздрагивает и дергается наверх, едва не шлепнувшись с кровати. Намджун успевает протянуть руку и подловить его за плечо.       – Почти сутки проспал, – он мягко тянет Джина обратно на подушки, скользнув по лицу внимательным взглядом. Складка меж бровей разглаживается, как только Джин просыпается окончательно и понимает, где он. Видимо, опять кошмар приснился. – Осторожнее.       – Ну и вид у меня, наверное, – хрипит Джин, медленно приподнимаясь под горой одеял, и недовольно морщится от каждого движения. – Чувствую себя, будто по мне всю ночь валашцы плясали.       – Зато ты жив и почти здоров, – невозмутимо сообщает Намджун, смахивая в сторону парящие вокруг него пергаменты, колышущиеся над ними самописные перья и пару раскрытых толстых справочников. – И для меня ты всегда красивый.       Под одеялами происходит целенаправленное шевеление, и Джин наползает на него, укладывая тяжелую голову на грудь, будто заглатывает горячей драконьей пастью. Вся работа тут же отходит на задний план. Пусть Намджун и пребывает в уверенности, что ничего серьезного с Джином уже не способно случиться, всё равно каждую его травму воспринимает как собственную. Даже, пожалуй, ещё серьезнее.       – О тебе спрашивали Юнги и Чимин, – вспоминает Намджун, неторопливо перебирая пальцами темные волосы. Те уже в два раза длиннее, чем были когда он оставлял Джина утром. – Думаю, и другие волновались, но эти двое самые смелые. Мне пришлось отменить все твои пары до понедельника, на замену ставить некого. За драконами есть кому присмотреть, а вот пары за тебя никто не прочтет.       – Так уж и никто, – Джин потирается щекой ласково, словно огромный кот. – Можно было даже Диану поставить, она с первыми курсами справится.       – Джин-а, у неё выпускные экзамены через несколько месяцев. Как и у остальных твоих студентов. Ты смерти им желаешь?       – Нет. Ты прав, плохая идея.       – И то, что ты пытаешься сделать – тоже очень плохая идея, – с усмешкой замечает Намджун, чувствуя, как под всеми одеялами пальцы Джина медленно но уверенно пробираются по его талии вниз к брюкам. – Пока ребра не срастутся, даже не думай.       Джин делает вид, что он великий глухой. Поворачивает голову и жмется губами между раздвинутых краев рубашки на груди, целуя почти неощутимо, но дыхание такое горячее, что вот-вот обожжет по настоящему.       – Джин, прекрати. Если срастется криво, клянусь Мерлиновым посохом, я тебе сам ребра по новой переломаю.       – Фу, какой ты грубый, – мурлычет Джин, забираясь ладонью под выдернутые из-под ремня полы. Прикосновения губ в глубоком вырезе сменяются влажным языком. Знает ведь паршивец, чем довести в считанные минуты, чем внаглую пользуется. – Мне нравится, когда ты делаешь больно.       – Дракон мой, ещё немного, и я очень больно откручу тебе голову, – Намджун мягко тянет его за волосы, заставляя остановиться. – Сказал же, нет.       – Я хочу тебя ужасно, – горестно стонет Джин и смотрит с мировой скорбью во взгляде. – Лежишь тут весь такой полуголый, и нельзя. Ну что за несправедливость.       Он так трогательно кривит губы, будто обиженный ребенок, что Намджун, не удержавшись, смеется. Отобрали у малыша любимую игрушку, честное слово.       – Я же о тебе забочусь, глупая твоя голова. Ты сейчас не подумав ринешься геройствовать, и придется потом терпеть всё по-новой. С мерзкими зельями включительно.       Кажется, это немного осаждает пыл, и Джин с тяжелым вздохом прекращает свои поползновения. Выглядит он таким печальным и расстроенным, что смотреть больно.       – Ну хоть поцеловать ты меня можешь? – спрашивает тоскливо. – Это вроде никак на ребрах не отразится.       – Смотря где целовать, – фыркает Намджун, поворачиваясь, чтобы осторожно уложить Джина обратно на подушки, и слегка нависает над ним, опершись на вытянутые руки. – А у тебя где один поцелуй, там и десять, а где десять, там и пара оргазмов завалялась.       – Не завалялась, а очень вовремя случилась, – поправляет Джин уже не так грустно, обнимает его за шею и притягивает ещё ближе. Чувствует, что Намджун дал слабину и вот-вот сдастся. – Если не хочешь, чтобы я геройствовал, можешь позаботиться обо мне сам. У тебя это очень хорошо получается.       Он забирается пальцами в волосы на затылке и тянет набок, заставляя Намджуна открыть шею, на которой оставляет ощутимый, обжигающий поцелуй.       – Иногда мне снится, – шепчет Джин ему в ухо, – что я действительно превращаюсь в дракона, но очень, очень медленно…       Намджун так же медленно целует его, осторожно исследуя рот языком, и вымазывает губы влажными следами, неторопливо и нежно. Тонкие ленты Тьмы забираются Джину в горло, спускаясь ниже и глубже, ощупывая, проверяя, всё ли срослось, всё ли в порядке. Намджуна не покидает ощущение, что он и вправду влез в пасть дракону – Джин всегда горячий, особенно когда возбужден, а внутри и вовсе полыхает нестерпимым пламенем. Этот огонь разливается по венам самого Намджуна, сливаясь с Тьмой и перетекая в него, подстегивает собственное, и без того с трудом сдерживаемое возбуждение накатить с новой силой. Особенно когда Джин совершенно несдержанно стонет, хотя Намджун к нему почти не прикасается.       Что внезапно наталкивает на любопытную мысль...       – Кости почти срослись, всё как надо, – констатирует он, слегка обламывая романтику, и Тьма выскальзывает изо рта Джина. Жар немного отступает, правда уже недостаточно для того, чтобы всерьез хотелось остановиться. Сколько бы выдержки у него не было, Намджун всё равно хочет. И он достаточно человек для того, чтобы потакать своим желанием. Разумеется, при условии, что это возможно без вреда для них обоих. – Если кое-кто, – он ведет пальцем по обнаженной груди, останавливается у кромки роста волос в паху и убирает руку, – будет себя беречь, то завтра сможет снова лезть искать приключения на свою задницу.       – Моя задница уже сейчас хочет вполне конкретных приключений, – Джин явно сам не определился, он возмущается или соблазняет, потому получается довольно забавно. – А ты дразнишься, гадкий некромант.       – Будешь обзываться, задразню до полусмерти и пойду дальше отчеты писать, – угрожающе обещает Намджун, склоняясь к его приоткрытым губам.       – Ты сам-то хоть в это веришь? – спрашивает Джин совершенно другим тоном, тихим, низким и чувственным, снова забираясь пальцами в его волосы на затылке и притягивая обратно. Его обжигающее дыхание касается губ.       – Нет, конечно, – едва слышно отвечает Намджун и целует глубоко и страстно, со всем перелитым в него жаром.       Джин пытается прижать его к себе и обвить ногами, но Намджун не поддается, вызывая недовольное мычание.       Джин хочет отстраниться, чтобы что-то сказать, но Намджун и этого не дает ему сделать, затыкая новым поцелуем, ещё более жадным.       Грудная клетка Джина тяжело вздымается, и это ему не навредит, а вот если Намджун опустится на него всем весом – вполне может. Потому он не дает ни уложить себя сверху, ни вывернуться.       Вместо этого отпускает Тьму скользить по телу под ним, обвивая туманными лентами руки и ноги, путаясь между пальцев и оставляя темные отметины на коже, похожие на разлитую глубину ночных небес со звёздами.       – Лежи, – выдыхает Намджун хрипло, когда Джину всё же удается отстраниться тяжело дыша, и он снова пытается что-то сказать, то ли возмущенно, то ли довольно. Влажные касания полупрозрачной дымки окутывают Джина мерцающим покрывалом. – Я не могу трогать тебя руками, чтобы не навредить. Но никто не сказал, что это обязательно.       Однажды он пообещал Джину, что доведет его до оргазма, не касаясь. Получается не совсем честно, потому что не целовать приоткрытые губы, заглушая стоны, не выходит. Но в остальном Намджун и правда не прикасается к нему даже пальцем, хотя чувствует горячее тело так, будто они намертво склеились обнаженной кожей в одно единое существо. Тьма расползается по Джину, трогая липко и мягко, обволакивая и лаская.       Намджуну сложно описать всю глубину безумия, захлестнувшего с головой – безумия любви его нечеловеческой части, собственного безумия любви к Джину, и того, как безумно обожает Джина намджунова Тьма. Порой даже становится невозможно отделить её сознание от своего, словно в стремлении любить его самого, Тьма не находит другого выхода, кроме как поглотить сознание Намджуна, растворяя в себе. Но только с Джином он перестал бояться этого и понял, каким удовольствием оно может быть.       На все его вопросы ответ был по-прежнему один – любовь.       Джин стонет громче, выгибаясь в пояснице. Колышущаяся дымка дразняще подбирается к его паху, сминая завитки волос.       – Лежи спокойно, – шепчет Намджун на ухо, склоняясь так низко, что губами задевает одну из многочисленных сережек.       – Ох, да ты издеваешься, – стонет Джин, скорее восторженно, чем жалобно.       – Не будешь – нашлю на тебя обездвиживающее, а это гораздо хуже.       – Изверг, – с удовольствием выдыхает Джин и перестает дергаться.       – Ещё скажи, что тебе это не нравится.       – Нравится… ох, твою ж... – в этот раз договорить толком он не успевает.       Тьма обвивается вокруг вставшего члена змеей и толкается в крошечное отверстие, словно острый кончик языка.       Нечленораздельный стон повышается в тональности. Намджун ведет языком по дрожащему горлу и прихватывает губами дергающийся кадык. Оставляет вполне заметный след от зубов между плечом и шеей, потом ещё один, и ещё. Джин в таком состоянии мыслит из рук вон плохо, хотя и пытается комментировать, упрямец. Глаза закатываются, ресницы дрожат, он дышит ртом, тяжело и хрипло, впивается пальцами в простынь, стискивая так, что ткань вот-вот треснет. Тьма скользит вниз между ягодиц и забирается внутрь, заполняя мягко и жадно. Её движение заставляет Джина прогнуться в спине и застонать ещё громче.       – Ты... как ты умудряешься быть везде... ох, Намджун...       Раньше Намджуну казалось невероятно сложным контролировать столько воздействия одновременно, но сейчас чем дальше – тем меньше усилий от него требуется. Тьма течет так, словно просто является его продолжением. Его, Намджуна, пальцы чувствуют и влажную пылающую кожу Джина, и выступившие на члене вены, и гладкое, обжигающее нутро.       Джин от этого, кажется, отчасти теряет связь с реальностью, проваливаясь куда-то за грань.       Намджун неожиданно понимает, что эту связь немного потерял и сам. Когда обнаруживает, что ему нужно с полминуты, чтобы вернуться обратно.       Джин, постанывая, хватает ртом воздух, стараясь отдышаться. После оргазма он выглядит так, будто пережил не один, а все свои заколдованные три. Ещё немного – и расплывется по простыням жидкой лавой, окончательно утратив человекообразную форму. Намджун сам порядком возбуждён и кончить не успел, но волна чужих ощущений поглотила его, всё ещё продолжая мягко покачивать. От этого хорошо настолько, что требуется время, чтобы реальность начала приобретать более-менее четкий вид.       – Отпусти, – тихо говорит Намджун. От того, что Тьма продолжает нежно ласкать Джина, у него слегка кружится голова и мир кажется окутанным туманом, размывающим очертания предметов. – Ты мешаешь мне мыслить нормально, отпусти, прошу.       – Я же не держу, – хрипло выдыхает Джин, облизывая губы. Под дрожащими ресницами светится полоска янтарного зрачка.       – Я не тебе, дракон.       Мерцающие ленты послушно, хоть и с явной неохотой, отпускают, разливаясь над полом словно вода. Намджун сползает вниз и тщательно слизывает с горячей кожи белые капли. На его затылок ложится тяжелая рука, зарываясь в волосы, Джин негромко стонет от влажных касаний, и всё это ощущается уже совершенно не эфемерным и невесомым, а настоящим, плотским, но таким же безумным.       – Никогда не слышал, чтобы ты говорил с ней вслух, – замечает Джин, когда Намджун возвращается обратно, чтобы оставить на его губах ещё один, привычно жадный поцелуй.       – Я делаю это очень редко. Раньше говорил только на родном языке, так что ты вполне мог принять это за заклинание.       – Мне нравится, – Джин улыбается, разморено и нежно, зачесывая со лба налипшие от пота пряди. – Я знаю, что это всё равно ты, но так интереснее.       – Лишь бы тебе нравилось, дракон. Я ещё никогда не видел тебя настолько коротко остриженным, – Намджун прижимается губами к его теплой макушке. – Выглядишь… ммм… бунтарски.       – Мне всё к лицу, даже экстремальная стрижка. Полгода – и снова буду собирать волосами пыль и паутину по всем углам, – фыркает Джин. – Проверял. Они растут как ненормальные, что ты с ними не делай. Может, если стабильно раз в пару месяцев трогать голыми руками разные мутные артефакты…, – начинает он с наигранной задумчивостью, и тут же со смехом затыкает открывшего было рот Намджуна поцелуем, пока тот не успел возмутиться. Намджун решает, что он в целом не против, особенно после едва не пережитой парочки сердечных приступов. – Но лучше я так рисковать больше не буду. Обещаю, что не буду.       Ещё бы драконы умели держать свои обещания перед лицом очередной заманчивой блестяшки, смиренно думает Намджун.