Звони, когда умрем

Просыпаться не хочется. Мягкий матрас под телом, ломота в каждой косточке так и шепчет: «Давай встанем в следующей жизни, только не сейчас». Воздух сырой, душный, но даже это не мешает утопать в полусне. Что-то журчит где-то рядом, приятно так, убаюкивающе. Как вода из-под крана. Но для сонного мозга — чистый родниковый ручей. Стоп. Журчит? Чонгук морщится и с трудом открывает слипшиеся опухшие глаза. Полная дезориентация. Ноль понимания, где он. Мягким матрасом оказывается Тэхён, на котором Чонгук спал всю ночь. Воздух сырой и душный, потому что они валяются прямо в ванне, прикрытые краешком душевой шторки. А приятным журчанием оказывается Чимин, который, ни капли не смущаясь, стоит в полуметре и справляет нужду в унитаз. — О, малой, проснулся наконец? — замечает его взгляд Чимин. Тоже весь опухший, но почему-то бодрый и довольный, он подмигивает, чуть разворачиваясь, чтобы полусонный Чонгук прекратил потерянно пялиться на его член. Где, блять, манеры? Тэхён ведь тоже тут — лежит рядом и косится на Чимина с глубокой недовольной философией во взгляде. Кстати, о Тэхёне. Чонгук отворачивается от этой неожиданной сцены утренней рутины и медленно поворачивается к нему. Моргает заторможенно. Поджимает губы. Встречает взгляд в упор. Тэхён устроился на дне ванны, ноги разведены для удобства Чонгука, который всю ночь сопел ему в грудь, слюнявя футболку. На лице у него ни намёка на раздражение. Никакого дискомфорта, хотя он столько провалялся на жёсткой холодной акриловой поверхности, без движения, чтобы не тревожить Чонгука. Может, просто тело атрофировалось и уже не чувствует боли, а сам Тэхён готовится к смерти? Чонгук, не зная зачем, хватает его за бёдра и начинает неловко их разминать, будто это поможет. Тэхён вскидывает бровь. Смотрит на него в явном недоумении, но без агрессии. — Ты ничего не помнишь, что ли? Вопрос хороший. Видимо, потерянный видок многое о нём говорит. Чонгук замирает, прекратив нелепую первую помощь. Пытается вспомнить. Тусовка у Юнги. Знакомые лица и не очень. Весёлые громкие разговоры, споры ни о чём. Много пива. Кто-то притащил траву. Чонгук, никогда в жизни не куривший, впервые пробует. С губ Тэхёна. А потом — полный провал. Он не знал, что будет себя так вести под травкой. Никогда же не пробовал. Все вокруг хихикают, веселятся… А его накрывает. Сначала меланхолия. Потом — паника. Он отходит подальше, закрывается в ванной. Пытается дышать. Трясётся. Тэхён появляется как раз вовремя. Заходит, закрывает за собой дверь. Сажает Чонгука в ванну. Поглаживает спину. Молча сидит рядом — ждёт. Пока его Плюш содрогается в панике. Так бывает. Это один из возможных вариантов реакции, просто Чонгуку не повезло. Все тревоги, даже самые старые и запылённые временем, всплыли наружу. Вот он уже рыдает из-за дерьмовых отношений с родителями, которые любят работу больше, чем его. Вспоминает старый, ужасный случай из детства — тот, о котором почти не думает, но по сей день жалеет. И наседает чувство вины за косяк, принятый от Тэхёна. В школе ведь рассказывали про вред наркотиков, и теперь Чонгук паникует: а вдруг он сделал шаг в пропасть? Всё сразу — слишком. Он сбивчиво бормочет, всхлипывает, сам понимает, что несёт какой-то бред и что пора бы уже замолчать… Но не получается. Тэхён его успокаивает, как может. Гладит по спине, подставляет плечо, когда Чонгук беспомощно роняет на него голову и хватается за ворот футболки, ища опору. Тэхён почти ничего не говорит, только шепчет иногда: «Тише, Плюш, всё хорошо». И не пытается остановить истерику. Он знает: пока Чонгук сам не выдохнется, ничего не поможет. Так что он просто рядом. А это, по правде говоря, самое действенное, что можно сделать. Они сидят там, в ванне, до самого конца вечеринки. Кто-то приходил отлить, но они затянули штору, чтобы отгородиться и не смущать Чонгука, который только-только успокоился и уже переживал из-за своего потрёпанного вида. Он всё ещё пьян, и потому ему не так уж стыдно. Он просто опустошён и хочет спать. Так и вырубаются — в обнимку, в ванне, тихо переговариваясь о ближайших планах, чтобы не оставаться в тишине. А сейчас, наутро, когда события пронеслись перед глазами, как кадры из фильма, Чонгук хватается за голову и прячет глаза. Потому что теперь ему по-настоящему стыдно. Нет, не так: он бы с радостью сдох прямо здесь, лишь бы не сталкиваться с последствиями. Какое же это позорище. Начинался вечер ведь хорошо: он веселился, целовался с Тэхёном, как будто завтра не настанет. На шальную голову даже подумал, что, может, у них и получится что-то большее. Не откровенно — они ведь знакомы всего ничего. Но хотя бы чуть-чуть. А тут такое. — Прости меня, пожалуйста, — убито бормочет Чонгук. Растирает лицо, упрямо не смотрит на Тэхёна. Теперь-то ясно, почему он утром смотрел на него так пристально и без эмоций: ему, наверное, просто неприятно. Чонгук ведь всё испортил. Обломал вечер. Повёл себя, как идиот. А Тэхён, как человек с хотя бы минимальным чувством ответственности, просто не смог его бросить — сам же позвал, сам и спасал. Наверняка жалеет теперь. Может, и звать больше не станет. — Я правда не знаю, как так вышло. Прости. В ванне раздаётся лёгкое шуршание — Тэхён наконец разгибается и усаживается рядом. Смотрит. Ждёт, когда Чонгук поднимет взгляд, но тот упрямо прячет глаза. Тогда Тэхён сам хватает его за подбородок и разворачивает лицо к себе. — И чего ты загнался? Чонгук запинается в дыхании. Сейчас Тэхён кажется расслабленным, но взгляд у него твёрдый, не совсем привычный. — Это я виноват, что дал тебе траву. Тебе не за что извиняться. — Он не успевает договорить: Чонгук резко мотает головой. — Я всё испортил. Заставил тебя нянчиться со мной, ты пропустил тусовку, — он закусывает губу, — и ребята наверняка теперь считают меня придурком… — Да всем насрать, — резко отрезает Тэхён. — Судя по роже Чимина, они вообще решили, что мы тут трахались всю ночь. Чонгук задумывается. Вообще да — Чимин как-то уж слишком озорно подмигивал, когда он проснулся. Возможно, все эти странные всхлипы из ванной можно было трактовать иначе, а его убитое лицо списать на похмелье и затраханность. Да, если так, то даже неплохо. Чонгуку правда было бы легче, если про всё, что случилось здесь ночью, подумают именно так. Но это всё равно только полбеды. — Всё равно… ты же… Тэхён перебивает, снова ловит Чонгука за подбородок, мягко, но настойчиво разворачивая лицо к себе. — Я бы в любом случае тебя не бросил, — говорит твёрдо, без тени сомнений. — Ты моя ответственность. И ни хрена ты не испортил. Теперь мы просто знаем, как ты реагируешь. И я не подпущу тебя к траве. Вот и всё. И тут до Чонгука доходит. Тэхён не зол. Совсем. Сосредоточенный взгляд, твёрдое лицо — это не недовольство. Это беспокойство. Прошлой ночью Чонгук рыдал так надрывно, жалобно, что Тэхён не мог не встревожиться. То, что он бормотал в бреду, — больные, не затянувшиеся коросты на сердце, которые он сорвал без оглядки, разодрал до крови. И Тэхен всё это услышал. Запомнил. В каком-то смысле они сблизились. У них ведь не бывает разговоров по душам, нет привычки делиться сокровенным. Так что этот срыв — единственная возможность узнать о Чонгуке по-настоящему. Не о том, что случилось сегодня. А о том, что давит всегда, глубоко и бесперебойно. Тэхён и не думал его винить. Он скорее себя обвинит за то, что вообще привёл Плюша сюда и сунул ему косяк. На таких тусовках кто-то постоянно перебирает и плачет в углу. Это не сенсация. А Чонгук — он просто хочет вписаться. Быть «своим» для Тэхёна. И теперь не может простить себе обычную проходную сцену. А ведь он и так свой. И вписывается. Лучше всех. Для Тэхёна никого круче Чонгука нет. Того самого, который умеет быть и зубастой язвой, и тихим, меланхоличным парнем с последней парты, рисующим в тетради. Он уже крутой. Потому что не строит из себя никого. Потому что не ломает себя, просто… хочет быть нужным. И всё. А он уже нужен. Без стараний. Просто есть — и достаточно. Чонгук заметно расслабляется. Да, на душе всё ещё скребут кошки, но не так остро. Ему нужно время. Подростковая натура не умеет отпускать боль быстро. Но он справится. — Из-за меня ты всю ночь в этом белом гробу провёл, — уже с долей шутки бурчит он, наконец улыбаясь. Похмелье гудит в голове, слёзы с прошлой ночи отозвались тупой болью в висках, но он рад, что проснулся именно рядом с Тэхёном. И что вообще был с ним. — Зато когда ты уснул, я полапал тебя за задницу, так что мы квиты. Чонгук не уверен, шутит ли Тэхён, или говорит всерьёз, но это уже не так важно. Важно, что ему становится легче. Веселее. Он заметно улыбается, пихает Тэхёна в плечо и обкладывает матом, без злости — скорее, по привычке, по-своему тепло. — Пошли уже отсюда, — бурчит, — я так пить хочу, что готов из унитаза лакать. Он делает рывок, поднимаясь, пусть и с усилием. Чонгук точно знает: когда они выйдут из этой ванной, они никогда не заговорят об этом снова. Всё, что случилось ночью, навсегда останется здесь, внутри этих стен. Но теперь Чонгук знает: на Тэхёна можно положиться. Он не один открылся в эту ночь. Он тоже многое понял о себе и о Тэхёне. И честно, может, только спустя годы. именно эти открытия будут вспоминаться острее всего, когда он однажды спросит себя: А за что я так люблю Тэхёна? Ведь он будет знать наверняка: проникся он тем безалаберным придурком с багажом слухов и принципом жить, будто каждый день последний. Но влюбился в того Тэхёна, что умеет заботиться о тех, кто ему дорог. В Тэхёна, который не скажет это вслух, но покажет. Покажет поступками, случайными жестами, маскируя чувства под показную небрежность.