Раз-два-три

Она смотрит на него и думает – ты изменился. Она отворачивается к огню и выдыхает бесшумно – я все та же. Она узнала Траина сразу же, как он пришел на Стадион. Раз – мужчина из клана Цветочного Пера примчался сломя голову, крича ей о Фатуи, и она развернулась лицом к незваным гостям, и следом за натланцем на арену спустились двое их бойцов, анемо и электро; два – за солдатами вышла тень, черно-сизая, ледяная, и в голове за мгновение пронеслось – Капитано, Первый Предвестник Фатуи, родина неизвестна, возраст точно неизвестен, первый раз упомянут в свитках более четырехсот лет назад; три – он заговорил. И Мавуика узнала его голос. И она со стыдом признается – на то, чтобы прийти в себя, ушла непозволительно долгая секунда, и Кинич и Иансан наверняка заметили, как их Архонт опешила от чужого обращения к ней – но они ничего ей не сказали тогда и не говорят теперь, и она благодарна им за молчание. Но в тот момент Мавуика ни о чем не думала – в тот момент Мавуика пыталась вдохнуть, потому что – голос. Голос, его голос, лишь немного огрубевший за пять столетий проклятия, лишь тон другой, жаляще-ледяной, обвиняющий – все немного другое, но все моментально узнаваемо его, и на секунду Мавуика подумала, что слух ее обманул – а Капитано продолжил говорить, отчитывать ее, и Мавуика смирилась. Она забрала меч у Кинича – ты изменился. Она криво усмехнулась ему в лицо, приглашая на бой – я все та же. И бой – он и разговор, и танец, и крик; шаг правой ногой вперед на раз – она мчится на него, замахиваясь мечом, и клинки встречаются с влюбленным звоном, шаг левой ногой в сторону на два – он с разворота пинает ее в живот и отбрасывает в воздух, а она швыряется в него огненными зарядами, и воздух взрывается грохотом реакций катастрофической силы, приставить ногу на три – ее удар попадает, она чувствует, как костяшки врезаются, вминая, в плотную ткань камзола и как золотая заклепка в отместку вдавливается в пальцы – синяк останется, – и его удар попадает тоже, крио с сушаще-горьким привкусом гниющей плоти мертвых богов бьет чуть ниже ключицы и волной разлетается по телу. Шаг левой ногой назад на раз – ты узнаешь меня? – она поднимается, пошатываясь, дышит тяжело, видит, как он хватается за обожженное сердце, и страх ошпаривает спину – нет, там же души, она же целилась выше, и нельзя дернуться, нельзя подбежать к нему – поэтому она снова сжимает кулак; шаг правой ногой в сторону на два – ты ненавидишь Пиро Архонта Хаборим? Мавуику? Меня целиком? – сладковатый от благовоний туман Повелителей Ночного Ветра укутывает Стадион, и Мавуика – замирает – вдыхает – отпускает: беги; приставить ногу на три – ты помнишь меня? Раз – Люмин мечется между ними, как маятник качается: то к Капитано на встречу придет и потом от Мавуики объяснений про гнозис потребует, то с Мавуикой побежит источник ломать и Капитано останавливать; два – Капитано заключает с ней перемирие, и в груди, под сердцем, от этого тянет-тянет-тянет узнаванием и нежной горечью, и Мавуика словно не в пещере с древним драконьим артефактом, а в палатке Аидзу, и спасший шаманов Повелителей Ночного Ветра каэнрийский рыцарь вызывается встать со своим отрядом под ее знамена; три – вот они здесь. В Палате Советников. Вдвоем. Люмин, поглядев на них пристально-пристально, что-то для себя решила и вместе с Паймон ушла спать. Вот они здесь. Стоят и молчат. Обсудили и храбрость Муалани, и лидерский долг, и будут ли слушаться чужого Архонта фатуйцы; обсудили и божественное проклятие, и Дайнслейфа, и то, откуда Капитано вообще про драконий источник узнал; обсудили все, что могли – теперь стоят и молчат. Мавуика таращится в огонь. Куда смотрит Капитано – Бездна его разберет, но маска, как женщина замечает краем глаза, повернута тоже к углублению со Священным Пламенем внутри. Сердце расплетается тончайшей пряжей из крови и огня, и тянется к человеку рядышком, и бьется вальсом триолей поверх военного марша – раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три. И тишина – она и мольба, и вопрос, и ответ; тяжелая, как воздух перед июльской грозой, она висит между ними, давит на грудь, на голову, друг к другу. Раз – обернуться бы, позвать бы по имени – а если это не он, а если это другой каэнриец, тоже чудом выживший, тоже высокий, черноволосый, с тем же самым голосом, вдруг судьба смеется над ней, вдруг просто все совпало; два – сказать бы ему, как пятьсот лет подряд она существовала на воспоминаниях о друзьях, о родителях с Хини да о нем – а надо ли оно ему, а надо ли оно ей, все так перед смертью усложнять; три – рассмеяться бы невесело: а знаешь, сердце мое, ты ведь меня так и не доучил, и я пыталась учиться танцевать сама, но в Натлане никто не знает каэнрийский вальс, да и фонтейнский тоже не знают, так что я все сама, все сама, по книжкам, вот уж не знаю, как вышло – доучишь меня? – а если он не помнит ее даже? Сколько от его памяти за пятьсот лет осталось? А сердце все равно тянет, а сердце все равно тянется – ты помнишь меня, сердце мое? Помнишь, как мы танцевали в последний день? И Мавуику тянет обернуться, как арфиста из энканомийских легенд, протянуть руку, попросить – потанцуй со мной, мне опять скоро умирать – но ей тоже оборачиваться нельзя. И все же – и все же Мавуика берет дыхание – – Мавуика- – Капитано- Они смотрят друг на друга и молчат. – Говори, – он немного неловко уступает ей. – Давай сначала ты, – тоже идет на попятную женщина. – Нет. Ты об этом пожалеешь, нервно посмеивается в мыслях Архонт, и, дав себе полсекунды на то, чтобы собраться с духом, говорит: – Тогда разрешишь очень глупый вопрос? Капитано недоумевающе хмыкает. – Спрашивай, – самую малость настороженно разрешает он ей, будто до сих пор не понимая до конца, для чего было просить разрешения – это твоя земля, ты здесь Архонт, ты здесь закон, как я тебе что-то запрещу? Что такого ты собралась спрашивать, что об этом аж предупреждать надо? – Ты умеешь танцевать? И она голову на отсечение даст, что немо уставившийся на нее, не шелохнувшись и не издав ни звука, Капитано – Траин – под маской оторопело моргает, приоткрыв рот – пятьсот лет прошло, и ты так изменился, хочется Мавуике горько улыбнуться, но твою тишину я все равно отличу от любой другой, и даже под маской я знаю, как ты смотришь на меня – а может, не знаю, а может, вижу на пятьсот лет назад – свет настоящих звезд доходит до планеты только спустя долгое-долгое время, ты сам мне рассказывал, помнишь? Может быть, я ошиблась, может быть, я вижу лишь отраженный тобой мой свет пятисотлетней давности, и ты уже не смотришь так, как пятьсот лет назад, и ты уже не любишь меня так, как пятьсот лет назад – да точно не любишь, никакая боль так долго не живет, если ее не законсервировать, не свернуть в бумажную лягушку и не положить в книжку чертежей со строгим наказом не открывать, как она это сделала. – ...умею, – наконец отвечает он, и в груди натягиваются последние струнки – ожидание – надежда – что ты узнаешь меня – дай мне знак, хоть малейший- – к чему был этот вопрос? -и лопаются с треском. Действительно. К чему. – Так, вспомнилось, – отнекивается тут же Мавуика с ни к чему не обязывающей полуулыбкой – болезненным оскалом, пока порванные струны-провода жгут грудную клетку колючим током, оголенные, – пятьсот лет назад у меня был возлюбленный – сердце мое – счастье мое – да зачем ему знать – – друг, тоже из Каэнри’и, и он учил меня танцевать. Так и не доучил. Я умерла раньше. Сколько он потом прожил – я не знаю, свитки его, в отличие от остальных моих друзей, не сохранили. Она скрещивает руки на груди, жмет плечами, невесомо – горько – ухмыльнувшись огню. – Ты мне его напомнил. Капитано только хмыкает в ответ. А может быть, я неправа, Мавуика склоняет голову к плечу, не отрывая от огня взгляда, а может быть, ты не так уж и сильно изменился – что тогда, что сейчас тебя, пока ты не захочешь, черта с два разговоришь – и что тогда, что сейчас ты предан своей боли и болен своей преданностью, несешь его, мучение свое, как самую первую душу, а значит – что тогда, что сейчас ты помнишь каждое свое данное слово – помнишь тогда, что ты ей обещал? Что доучишь ее, когда вернешься. Или забираешь слово назад? А знаешь, а может – а забирай. Забирай, она тебе его простит, она тебе спасибо даже скажет; нечего его хранить, незачем – и ты почти не тот, и она, если не кривить душой, не совсем та, и девушка, которой ты обещал вернуться и доучить ее вальсу, мертва пять столетий как, а то, что стоит перед тобой – а Бездна ее знает, что перед тобой стоит, и Бездна знает, кто стоит перед ней, и Бездна вообще знает, что они теперь оба такое – забирай. Забирай свое обещание. Она тебе его отдает. Перед смертью, говорят, не надышишься – а Мавуика задерживает дыхание, как перед прыжком в ледяной омут. – Если он был чистокровным каэнрийцем, то есть некоторый шанс, что он все еще жив, – вдруг отвечает ей Предвестник – Мавуика аж мелко вздрагивает, выдернутая из мыслей, – велика вероятность, что он не в себе или вовсе превратился в живые доспехи, потеряв последние крупицы разума и оставив себе лишь приказ «защищать», но если эта участь его миновала – то он еще жив. – Если это так, – женщина разворачивается к нему лицом и поднимает голову, смотря прямо туда, где под маской должны быть глаза – с вызовом, – то мне впору писать ему гневное послание с вопросом, где его Бездна носит и почему он до сих пор не пришел. Я, вроде бы, никогда не скрывалась ни от кого. Личность Пиро Архонта в жизни секретом не была, и Натлан для торговцев и туристов не закрыт, у любого тейватца спроси – каждый третий хотя бы раз мое имя слышал. Или он меня ненавидит теперь? Пусть тогда в открытую это скажет. Никогда вроде бы трусом не был, и меня ему точно бояться незачем, я же не Бездна и не тиранша, на месте за несогласие не прикончу. Она выдыхает медленно-медленно, насилу заставляя себя угомониться – стыд уже ошпаривает загривок и давит на грудь, и теперь самой свои слова назад забрать хочется – ну вот вспылила ты, и что теперь? Ну доведешь ты его, ну сознается он, что помнит тебя, что с того будет-то? Тебе скоро умирать, меньше года осталось, еще чуть-чуть, только дождаться последнего героя, взять у Смерти силу взаймы, а потом расплатиться собой – и все; что тебе эта правда даст? Что ему эта правда даст? Отпусти, Мавуика, разожми руки, музыка затихла, и бальный зал пуст, и на улице занимается заря, и пора домой – отпусти. Из последних остатков гордости она не опускает глаза, так и смотря в непроглядную черноту маски – додумывает синие звезды зрачков, додумывает иссиня-черные прядки вокруг лица, додумывает шрамы от когтей и мечей, додумывает застлавшее все проклятие Селестии, додумывает плотно сжатые губы – от боли, от разочарования в ней, от усталости – ну скажи уже хоть что-нибудь, молит она молча, хоть слово, возрази мне, дай мне отпор, скажи, что я зарвалась, или что неправа, или что ты вправду меня ненавидишь и за висящий на волоске план – в который ты с болью, но верил – и за истощенную вечной войной с Бездной страну – за которую полег весь твой старый отряд и Селестия знает, сколько из нового отряда еще поляжет – хоть что-нибудь мне скажи! – – он только неслышно вздыхает. – Значит, он мертв, – и в горле встает комок – Мавуика почти вживую видит, как Траин – Капитано – опускает глаза с сожалением – с горем, – если даже если его тело живо, если даже его разум жив, то лишь в том смысле, в каком живы драугры и черные карлики. Оставь его в памяти живым по-настоящему. Искать безымянную могилу на чужбине или растерявшую весь свет звезду – неблагодарное дело. – Даже если не осталось света, то сама звезда еще есть, – упорствует из последних сил Архонт, продавливая вдох в схлопнувшиеся легкие, впивается пальцами в локти. Капитано – Траин – лишь едва-едва качает головой. – В какой-то момент мертвое тело разлагается настолько, что воспринимать его как «тело» становится бессмысленно. В какой-то момент звезда затухает настолько, что воспринимать ее как «звезду» можно лишь колоссальном пустом упорстве. Где бы ни лежала эта граница состояний – он ее давным-давно перешел. Мавуике зябко. Мавуике хочется его обнять. Мавуике хочется, чтобы он ее обнял. Траин отворачивается к выходу. – Оставь мертвых темноте, Мавуика. Иди на свет.