На краю летнего утра

      Автобус плавно выруливает с автостанции, и Рэй, сидящий у окна, положил локоть на подлокотник и уставился в окно. Там мелькали серые кварталы, такие родные и такие теперь далёкие. В ушах гудело от напряжения. Салон автобуса дрожал от лёгкой вибрации мотора. Пахло пластиком и кофе из термосов других пассажиров. Кто-то зевал, кто-то скроллил телефон, кто-то уже спал. А он смотрел в окно. Мимо медленно проплывали спящие улицы города — знакомые магазины, стоящие с закрытыми ставнями, булочная на углу, куда они с Шионом забегали за выпечкой по утрам. Всё выглядело обыденно, но сейчас, когда он уезжал, в этих уличных витринах чувствовалась отстранённая тоска, будто сам город знал — Рэй его покидает. Музыка в наушниках была не способна заглушить мысли, которые давили его изнутри. Вот же упрямый придурок…       Рэй сжал зубы. Изнутри поднималось мерзкое тяжёлое чувство. Он уезжал. Уезжал, когда Шион творил какую-то чушь. Когда ему особенно был нужен кто-то рядом. ‒ «Я решил сменить пол», ‒ Шион сказал это с таким видом, будто говорил о выборе напитка в автомате. Спокойно. Почти скучно. Рэй тогда чуть не взбесился. Ему даже захотелось врезать Шиону, чтобы вправить на место его мозги. Но нужно было садиться в проклятый автобус. Эта фраза про смену пола как специально была вброшена между делом, за пару секунд до отъезда. Чтобы у Рэя уже не осталось времени его остановить, а он потом мог с чистой совестью сказать: «И не говори, что я тебя не предупреждал». Он вспомнил это лицо ‒ небрежная ухмылка, маска безразличия и взгляд куда-то в сторону. Шион всегда так делал, когда боялся показать, как ему хреново.       Рэй судорожно провёл рукой по волосам. Он смотрел в окно, как знакомый район растворяется в пыльной перспективе и его не покидало желание выпрыгнуть из этого автобуса и повернуть обратно. Но в то же время он понимал, как важны эти экзамены для него и его семьи. Токийский университет, Тодай. С самого детства его родители твердили, что он «станет великим человеком», что должен «превзойти всех» и «не растратить свой потенциал». Когда он подал документы в Тодай, на него обрушилось ещё больше ожиданий. Отец ходил по дому и повторял: ‒ Мы с матерью пожертвовали всем ради этого. Ты должен поступить. Мы потратили деньги на лучших репетиторов для тебя. Ты не имеешь права сдаться. Мать плакала и просила: ‒ Сделай это не только для себя, а и для нас. Это твой единственный шанс вырваться.       Рэй знал: эти экзамены решают всё. Он даже не мог представить, как вернётся домой с фразой: «Я остался, потому что Шион был не в себе». Этого бы никто не понял.       На горизонте занималось утро. Сначала неуверенно — сквозь тонкую завесу облаков, потом всё ярче. Солнце стекалось по крышам, ложилось отблесками на асфальт и окрашивало окно автобуса золотом. Город медленно отступал, становился меньше и тише. Вот и последний перекрёсток, последний светофор — и всё. Дома расступились. Дальше — трасса. И чем дальше уезжает автобус, тем больше в сердце Рэя разрастается чувство оторванности. Он продолжает размышлять над словами Шиона, и каждый раз приходит только к одному выводу. Он это специально. Хочет внимания. Хочет, чтобы она понервничала. Эшли. Кто же ещё?       В памяти всплыло ‒ жаркое лето после девятого класса. Школьный двор пах мелом, асфальтом и липами. Они с Шионом тогда сидели на ступеньках у стадиона, пили лимонад, болтали, строили планы на каникулы. И тут мимо прошла она ‒ новенькая. Словно весь воздух сдуло. Эшли появилась как внезапная яркая комета, что ненадолго пересекает орбиту скучной реальности. Мир, казалось, затих — даже ветер замер, будто боялся потревожить эту тишину. Высокая, безупречная, уверенная в себе до лёгкой надменности. В её красоте жила жестокость — отточенная, ледяная, несущая себя, как корону. Но именно из-за этой ледяной отстранённости она казалась ещё привлекательнее.       Рэй тогда даже на секунду потерял дар речи. А потом ‒ просто отступил. Он уже тогда понимал: такие, как она, не смотрят на таких, как мы Это был тот типаж девушки, для которой ты — максимум мимолетный каприз. Она выберет кого-то взрослого, с машиной, с деньгами, с блестящей карьерой. Рэй знал своё место. А Шион ‒ нет.       Шион вскочил, как будто Эшли уже по умолчанию принадлежала ему. Сразу выпрямился, поправил чёлку, включил весь свой пафос. Заговорил — быстро, вызывающе, пытаясь впечатлить, натянул на лицо самоуверенность, как маску. Речь его была из тех, что строятся не на смысле, а на позе.       Эшли слушала молча, её лицо оставалось спокойным, как поверхность воды. Только взгляд — полный чего-то чуждого, холодного — изучал Шиона, не принимая, не отталкивая. А потом её губы слегка изогнулись в едва заметной усмешке, в которой было всё: скука, превосходство, игра. И она ушла, бросив на ходу, что у неё нет времени слушать местных клоунов.       Фраза, прозвучавшая как приговор. Но Шион не остановился. Он дурел от неё. С каждым днём всё сильнее.        С сентября Эшли начала учиться в одном классе с Шионом. Она продолжала его не замечать, а он продолжал дуреть от неё. С каждым днём всё сильнее.       А потом был городской марафон. Утро, центральная площадь, ослепительное апрельское солнце. В небе ‒ серебристые флаги марафона, в колонках ‒ бодрая музыка, ведущий орёт в микрофон, народ гудит. Повсюду бегали волонтёры и организаторы с рациями. Было ярко, шумно, напряжённо. Участники толпились за ограждением ‒ парни и девушки, в основном ‒ спортсмены, на которых беговая форма сидит как влитая, у всех ‒ номера, кроссовки, бутылки с изотоником.       И Шион, конечно же, влез туда без формы, без подготовки, без шансов.        Он появился с рюкзаком за спиной, в обычной футболке и шортах, как будто за хлебом вышел. ‒ Ты серьёзно? ‒ спросил тогда Рэй. ‒ Ага, ‒ ответил Шион с беспечной ухмылкой. ‒ Подержишь рюкзак? ‒ Ты чего?! ‒ Рэй схватил его за плечо. ‒ Тут же в основном профи, ты с ума сошёл! ‒ Ну и что? ‒ Шион пожал плечами, не отводя взгляда от трассы. ‒ Я быстро бегаю. ‒ В футболе быстро! А тут двадцать один километр, ты вообще готов? Но Шиона уже было не остановить. Он лишь хмыкнул, поправил шнурки и шагнул к линии старта. — Подросток, ты куда? — окликнул его один из волонтёров в оранжевой жилетке. — Я бегу, — ответил Шион, уже протискиваясь через ограждение. — Ты кто вообще? У тебя нет регистрации. — Ну так дай мне номер. Волонтёр тяжело вздохнул, переглянулся с коллегой, и махнул рукой. — Ладно-ладно! Только чтоб без трупов. Он сунул ему в руки ближайшую свободную футболку с номером — на размер больше, и сказал: — Надевай. Полный комплект формы уже не успеешь. Беги в чём есть.       Шион натянул эту футболку прямо поверх своей майки. Он встал в толпу бегущих, выбрав место где-то сбоку, чтобы не мешать настоящим спортсменам. Все переглядывались: Кто это? Откуда он? Почему у него нет формы?       И вот старт.       Выстрел. Все ‒ вперёд. С первых же метров стало ясно ‒ Шион не марафонец. Движения резкие, неэкономные, дыхание сбивчивое. Профессионалы быстро ушли в отрыв, а он остался где-то в середине. Километр за километром его лицо искажалось от напряжения, мускулы горели огнём, а сердце колотилось так, будто вот-вот разорвёт грудную клетку. Он знал, что ему крышка, но бежал. Бежал так, как будто жизнь ставил на карту.       Прошло полчаса. Потом сорок минут. И вдруг ‒ крик толпы. Где-то после пятнадцетого километра, когда большинство участников начали сбавлять темп, Шион рванул вперёд. И вот, он догоняет лидеров. Обгоняет. Спотыкается. Снова обгоняет. И вырывается вперёд. Толпа ахнула, когда он поравнялся с лидерами. Его бег не был красивым ‒ это была борьба. Каждый шаг давался через боль, лицо перекошено, губы потрескались в кровь. Рэй потом часто вспоминал это лицо ‒ как у загнанного зверя, но с таким непередаваемым выражением: я не отступлюсь, даже если сдохну.       Он пересекает финиш с криком, больше похожем на рёв. Падает на колени, потом хватается за бок.       Толпа орёт. Ведущий в шоке.       Через пару минут Шион, шатаясь, кое-как встаёт и выходит на сцену. Ему вручают грамоту и медаль. Шион стоял, тяжело дыша, измученный, но гордый, волосы растрёпаны, лицо покрыто потом, колени дрожат.       Ведущий начал говорить поздравительную речь, но тут Шион внезапно выхватил микрофон из его руки ‒ резким, почти театральным жестом.       Ведущий: «Эй, эй, молодой человек…»       Зал притих. Шион шагнул вперёд, стоя под прожектором, как будто это сцена вручения «Оскара», и, задыхаясь, громко сказал: ‒ Эту победу я посвящаю Эшли… Самой невероятной, самой красивой, самой потрясающей девушке во Вселенной ‒ выдохнул он последнюю фразу, потом зашатался и потерял сознание.       Паника, медики, скорая. Его унесли на носилках.       А Эшли стояла у сцены и улыбалась. Улыбалась не зло, не иронично, а так, как улыбаются, когда тебя обескуражили до мурашек. В глазах у неё тогда впервые появилось что-то похожее на восхищение.       А потом было школьное утро ‒ как всегда, залитое бледным светом , с асфальтом, чуть поблёскивающим от недавнего дождя. Ученики медленно стекались к воротам. Рэй, как обычно, пришёл рано и стоял на крыльце школы, прислонившись к перилам. Он нервно поглядывал на часы. Шион всегда приходил вместе с ним. Всегда. Но сейчас его не было.       Рэй уже собрался написать ему, как вдруг его взгляд зацепился за автобус, только что остановившийся у ворот. Дверь распахнулась ‒ и первым вышел Шион.       Но он был не один.       Рядом с ним, словно из какой-то другой жизни, шагала Эшли. Она держала его за руку. Нет ‒ они держались за руки, так открыто, так естественно, словно это было нормой уже сто лет. Солнце, будто по заказу, вырвалось из туч и осветило их. Эшли, та самая неприступная Эшли, улыбалась — не просто вежливо, а мягко, почти нежно. Ее взгляд больше не скользил по людям свысока — он был прикован только к Шиону.       По школе будто прокатился удар тишины. Буквально за считанные секунды лица учеников, стоявших у входа, застыли в выражениях изумления, потрясения, зависти. Кто-то выронил бутылку, кто-то остановился на полуслове. Словно весь школьный мир, во главе с Рэем, замер, не в силах осознать увиденное. Шион шел через этот шок, как по красной дорожке. Его походка была нарочито спокойной, даже чуть надменной. И только когда он поравнялся с Рэем ‒ на секунду замедлил шаг. Их взгляды встретились. В глазах Шиона было тихое, безудержное торжество. "Видишь?" — читалось в его взгляде. "Я же говорил. Что она моя. А ты не верил».       Эшли слегка потянула его за руку, и он ускорился, оставляя Рэя позади. Одного. С опустошенным взглядом и странным ощущением, будто мир только что перевернулся.       Автобус набирает скорость, и за стеклом начинают тянуться поля. Широкие, выжженные солнцем, с тонкими зелёными полосками посадок вдали. Вспаханные участки земли сменяются лугами, где в утренней дымке колышется трава. Где-то справа — ржавый амбар и стая ворон, расползающаяся в небе, как капли чернил. Рэй закрыл глаза и откинул голову на спинку сиденья. «Может, всё ещё образуется», ‒ думалось ему.       Он вспомнил, что за неделю до его отъезда Шион был какой-то дёрганный. Когда Рэй пытался заговорить об Эшли, тот сразу же переводил тему. Рэй решил, что они поссорились. Такое уже случалось. В подобные моменты Шион ходил мрачный и срывал зло на всех подряд. А потом, через пару дней Рэй снова видел их, мило держащихся за руки и радостно смеющихся, как не в чём ни бывало.       Поэтому, он хотел верить, вернее, умолял себя поверить, что всё это ‒ просто способ вернуть Эшли. Привлечь её внимание. Пусть и дурацкий, пусть и жестокий, но главное ‒ не настоящий.       Потому что если всё это всерьёз, если и правда…       Если Шион действительно перестанет быть Шионом…       Рэю становилось страшно.