По-пацански

— Ва-а, какая красотка. Я б с такой пошёл. — Гриша смешно и безуспешно пытается присвистнуть, скрывая — так же безуспешно — неудачу за усмехающейся гримасой. Прослеживаю его жест рукой по разношёрстной очереди в ботанический сад — туристы, конечно, выделяются, обвешанные фотиками и бурно обсуждающие фотографии в телефонах на фоне немногочисленных размеренных петербуржцев — пока не нахожу взглядом. Бордовые сапоги на среднем каблуке. Чёрный строгий костюм. Под ним бордовая же кофта с горлом. Сумка из цветастых лоскутов на локте. И кудри русые, даже на вид приятно пушистые, ниже плеч. Стоит чинно беседует с женщиной лет пятидесяти. Явно местные. Губа не дура у пятнадцатилетнего Дон Жуана. Только вот… — Это парень, придурок, — безжалостно ему заявляю прямо в тот момент, когда он отпивает газировки. Та, ожидаемо, разлетается брызгами — я ржу, не стесняясь оживившихся людей вокруг нас — вас не задело газированной атакой, не надо ворчать, — и тушуюсь только под хмурым взглядом мамы, отвлёкшейся из-за нас от покупки билетов онлайн. Замечая смешок папы, тоже пытающегося разобраться в оплате на сайте, хихикаю, специально мерзко, снова. — Брешешь, — заявляет Гриша. И хмурится, обтирая подбородок протянутой мамой салфеткой: — Сам придурок. Никогда не надоедает его дразнить. Главное — всегда удаётся. Из-за моего отъезда из родного города после поступления в Питер, конечно, реже… Зато как ярко! — Ну ты присмотрись, — говорю ему, всё ещё хмурящемуся и недоверчиво поглядывающего на незнакомца в конце очереди. Предпочитаю не упоминать своё чутьё, указывая на понятные Грише признаки: — Плечи широкие, бёдра узкие. Кадык, в конце концов, видно. Теперь он на меня смотрит недоверчиво. Потом опять переводит взгляд в конец очереди, на человека-загадку. Молча, пристально и с лицом человека, глубоко озадаченного и ведущего какой-то внутренний спор. Человек-загадка вдруг смотрит в нашу сторону, приподнимая вопросительно бровь, и малой тушуется, глупо распахивая голубые глазищи и начиная бегать взглядом по толпе; мне кажется, даже розовеет щеками. Пихаю его локтем, на что он брыкается как-то вяло, и приветливо улыбаюсь незнакомцу. Его лицо уже не могу рассмотреть, потому что родители разобрались с билетами и тянут ко входу. А парень действительно красивый. Думаю, смешливо поглядывая на Гришу, — я б с таким пошёл. После произошедшего пребываю в каком-то очень жизнерадостном расположении духа. Даже Гришу не трогаю — совсем не из-за грозного взгляда мамы, нет-нет, — хотя он так и напрашивается, впечатлённый за всё время прогулки по ботаническому только черепахами, заявляя, что «пацанов» не интересуют «эти ваши цветочки». К тому же я часто замечаю незнакомца из очереди и, вспоминая реакцию Гриши, так и тянет подколоть снова, но… …Но незнакомец неожиданно цепляет меня сильнее, чем я мог подумать, и шутить уже как-то не хочется. Только поглядывать украдкой, как он прогуливается с той женщиной под руку, изредка останавливаясь сделать фото. Только улыбаться иррационально, если он смотрит случайно в нашу сторону. Бросаю родителей с тяжело вздыхающим в телефон Гришей в Японском саду и иду в туалет. По законам ромкома, вдруг сталкиваемся с парнем из очереди в дверях. Извиняемся оба, смеясь. Я отступаю обратно в коридор, пропуская. Вблизи рассматриваю его лицо наконец. Красивый — кошмарно. И, прежде чем он уйдёт, а я успею передумать, говорю: — Ты очень классно выглядишь. — Он улыбается — знает. Конечно, знает, что выглядит сногшибательно. — Ты тоже, — отвечает (неожиданно и ожидаемо одновременно) низким голосом, почти басом. Мурашки по шее бегут. — Брось, — отмахиваюсь буквально, делая неловкий жест рукой. Ага, конечно. Спасибо за ответную вежливость, но мой свитер с динозаврами, первый попавшийся под руку, против твоего строгого и явно подобранного лука проигрывает по всем фронтам. — Нет, я серьёзно. Люблю такие вещи. Ещё и пирсинг… Непроизвольно касаюсь уха, увешанного кольцами, цветными и чёрными, разных диаметров. Улыбаюсь в порыве чё-нибудь такое выкинуть: — Это что. У меня ещё… — и показываю ему язык. Он стоит в некотором ступоре и, прежде чем я успею мысленно ужаснуться превышению кринжа на квадратный метр, вижу его медленно растягивающиеся в улыбке губы и сощуренные глаза. — Удобно? — интересуется. Хочется верить, интересуется заигрывающе, а не моя больная фантазия подкручивает настройки звука. — На первых порах странно было. Теперь — привычно. Правда… — «чё-нибудь такое» продолжает рваться наружу, и я договариваю заговорщически, наклоняя голову: — …ни разу ещё не целовался после прокола. Его тёмные глаза — офигеть у него сочетание со светлыми волосами, — кажется, хотят меня затянуть. Я — готов. Я почти делаю «чё-нибудь такое» снова. Уже тяну руку, почти прикасаясь к его предплечью, готовый дальше пустить всё на самотёк. У него звонит телефон — законы ромкома вмешиваются безжалостно снова. Пелена приятного напряжения спадает. Он отвечает — не сразу, ещё пару секунд не разрывая зрительного контакта со мной, говорит: да-да, сейчас буду. Кажется, огорчён. От этого самому становится чуть легче переживать досаду. Он подаёт мне телефон: — Дашь свой телеграм? Я — без промедления вбиваю ник, отправляя себе эмоджи с ухмылкой. Он смеётся, замечая, и убирает телефон в сумку. Протягивает ладонь (вот это по-пацански — звучит у меня в голове голосом Гриши одобрительно): — Я Володя. — Женя, — говорю, отвечая на рукопожатие. Его длительность и поглаживание большим пальцем ребра моей ладони заставляют Гришу в моей голове смутиться нашей «пацанскости» так же смешно, как он смутился тогда взгляда Володи.

***

На втором свидании мы выясняем, что целоваться со штангой в языке удобно — и чертовски горячо.