Между пеплом и лотосом

Цзян Фэнмянь достиг дома, когда орден уже пылал. Воздух был густым от дыма, смрада крови и озона. Искры и молнии Цзыдяня рассекали темноту ночного неба, отбрасывая атакующих, но их волны казались бесконечными. Пирс, дворы, павильоны — всё было усеяно телами. Тела его учеников в пурпурных ханьфу, перемешанные с багровыми трупами. Кровь лилась ручьями, смешиваясь с водой озёр, окрашивая лотосы в алый цвет. Пламя пожирало деревянные постройки, треск огня сливался с криками боли и звоном стали. Его заметили не сразу. Первым совсем юный ученик, прижатый к стене горящего павильона тремя солдатами Вэнь. Мальчишка держал меч обеими руками, клинок ходил ходуном, глаза были расширены от ужаса. Он уже не надеялся. И вдруг увидел, как за спинами врагов мелькнуло знакомое пурпурное ханьфу, и глава Цзян одним движением рассёк строй, оставив за собой три падающих тела. Ученик не успел ни поклониться, ни вымолвить слова. Но руки его перестали дрожать. Он вскинул меч и бросился следом. Старый мастер, что учил его детей, прижимавший ладонью рану на боку, поднял голову, услышав изменившийся ритм боя. Он увидел, как глава проходит сквозь строй Вэнь с той особой, забытой за годы мира грацией воина, который наконец перестал колебаться. Мастер не улыбнулся, слишком много крови текло по морщинистой щеке. Но он выпрямился во весь рост и хрипло крикнул ближайшим ученикам: — Глава здесь, держать строй! — и сам шагнул вперёд. Двое молодых адептов, только что потерявших старшего брата по ордену и застывших над его телом в оцепенении, вдруг переглянулись, заметив, как силуэт в пурпуре мелькнул у главного павильона. Один из них встряхнул головой, словно отгоняя смертный сон, и молча подал руку второму. Они поднялись с колен и, не сговариваясь, заняли места в редеющей линии обороны. Даже раненый слуга, тащивший волоком к воде обессиленного юного адепта, на мгновение замер, увидев главу, и откуда-то взялись силы. Он стиснул зубы и рванул вперёд, волоча раненого прочь от огня с упрямством, которого сам в себе не знал. Никто не кричал приветствий. Не было ни минуты тишины, ни паузы в битве. Но весть, беззвучная, быстрая, как ток по меридианам, пронеслась по полю боя. И там, где только что бойцы готовы были пасть, зубы сжимались крепче, мечи поднимались выше, отчаяние на один краткий миг отступало перед надеждой. Не победной, но дающей силы умереть стоя. Цзян Фэнмянь не видел этих взглядов. Не слышал, как за ним выпрямляются спины. Он пробивался сквозь хаос к знакомым вспышкам фиолетовых молний, не отвлекаясь, не оглядываясь. Но каждый ученик, встретивший его взгляд на долю секунды, знал: он не бросил их. И одного этого знания было достаточно, чтобы сделать ещё один шаг. Ещё один удар. Ещё один вдох. Он ринулся в бой без раздумий. Его меч, долго не знавший настоящего сражения, запел, рассекая врагов. Он пробивался сквозь хаос к знакомым вспышкам фиолетовых молний. Цзыюань стояла, как скала посреди ада, ее лицо было залито кровью и копотью, но глаза горели неукротимой яростью. Когда Вэнь Чжулю попытался нанести ей удар в спину, меч Цзян Фэнмяня пронзил его грудь раньше. Тело рухнуло к её ногам, тяжёлое, чужое, но она не сразу обернулась. Сперва она не поверила. Среди дыма и огня, среди рваного ритма боя, в котором она уже который час сражалась одна, фигура в пурпурном ханьфу показалась миражом. Иллюзией, посланной усталым разумом. Но мираж не исчез. И меч в его руке, она знала этот меч, знала этот почерк боя, пронзил Вэнь раньше, чем тот успел завершить удар. Вернулся. Мысль была простой, почти глупой в своей простоте. Не «почему», не «зачем», не «где ты был». Просто — вернулся. Ярость, копившаяся все эти дни, вся горечь его отсутствия, всё отчаяние женщины, которая осталась здесь одна — всё это на одно короткое мгновение отступило. Не исчезло, отошло на полшага. Её плечи, только что сведённые до ломоты, на долю секунды дрогнули. Не расслабились, в бою она не позволяла себе такой роскоши. Но что-то внутри отпустило. Не бросил. Может, опоздал. Может, всё уже не спасти. Но не сбежал. Она не обернулась к нему. Не позволила себе. — Вернулся-таки, — хрипло бросила она, не отрываясь от боя, отбивая атаку двух нападавших. Голос звучал сухо, почти зло, но в этой злости, странное дело, не было ни капли прежнего яда. Они сражались спиной к спине, как давным-давно, в молодости, забыв о разладе, но не смотрели друг на друга. Ни разу. Но каждое движение одного было известно другому прежде, чем меч завершал дугу. Юй Цзыюань уходила влево, Цзян Фэнмянь без слов смещался вправо, прикрывая образовавшуюся брешь. Он делал выпад, она уже отбивала удар с его слепой стороны. Их техники были разными: её — резкая, хлещущая, как любой удар Цзыдянь, его — плавная, скупая, с минимумом лишних движений. Но ритм был общим. Старый боевой танец, который не забывается, даже если за двадцать лет брака они так и не научились говорить друг с другом. — Вернулся, — коротко ответил он, его меч сразил ещё одного врага. Он не смотрел на неё, но чувствовал, как она чуть смещается влево, и сам шагнул вправо, перекрывая фланг. — Сколько их? Раз Гусу пал… Юй Цзыюань перехватила клинок, целившегося в ученика, и одним движением отсекла ему руку. Тело рухнуло, а она уже разворачивалась к следующему. Её плечо едва не задело плечо мужа, и в ту же секунду оба, не глядя, разошлись ровно настолько, чтобы не столкнуться. — Не знаю. Прошло уже несколько часов, но они только прибывают. Раз Гусу не справился даже с предупреждением… — в её голосе звучала горечь и ярость. Она сделала резкий выпад, и на долю секунды открыла бок. Цзян Фэнмянь, не глядя, сместился на полшага, закрывая её. Его меч сбил летящую в неё стрелу. Она заметила это краем глаза и ничего не сказала. — Предупреждение? — удивился Цзян Фэнмянь, прикрывая её фланг. Он не видел её лица, но почувствовал, как на мгновение напряглись её плечи. — Твой… — она сделала едва заметную паузу, — нелюбимый сын послал письмо из Цишань Вэнь. Несмотря на все риски. Несколько дней назад. — она не смотрела на него, сосредоточившись на враге. Цзян Фэнмянь вздохнул. Глубокий, тяжелый вздох. Столько всего в нём было — и боль, и вина, и горькое понимание. В этот миг Вэнь сбоку замахнулся на него, Юй Цзыюань, не глядя, выбросила руку, и фиолетовая молния отбросила нападавшего в стену. Она не стала дожидаться благодарности. — Где Яньли? — спросил он, сражаясь. — Я отправила её в Мэйшань Юй, как только получила письмо от Лань…— над головой с оглушительным треском разлетелся последний защитный щит Юньмэна. Багровые знамена Вэнь заколыхались на прорыве. Юй Цзыюань подняла голову, глядя на небо, затянутое дымом и зловещим светом вражеской ци. Ее лицо в миг побелело от понимания. — Мы умрем сегодня, — сказала она просто. Цзян Фэнмянь посмотрел на нее. На свою гордую, непримиримую жену. На женщину, с которой они разругали жизнь, но которая подарила ему детей, которую он… Неважно. Он отбросил мысли. — Значит, я умру рядом с тобой, — ответил он тихо, но так, что она услышала сквозь грохот битвы. И они снова сомкнули ряды, встречая новую волну врага.

***

Цзян Чэн добрался до пристани, когда она уже была морем огня и крови. То, что он увидел, выжгло в душе все, кроме ледяной ярости и животной боли. Его дом. Его детство. Все пылало, тонуло в алой жиже. Он схватил первый попавшийся меч с земли, окровавленный, с зазубринами и ринулся в бой. Как демон, вырвавшийся из преисподней. Его движения были не отточенными приемами, а дикой, неистовой рубкой. Он видел лица: юного Ли, с которым они тренировались еще казалось вчера, старого мастера Шу, учившего его плавать… Все мертвы. Злоба, черная и всепоглощающая, сжигала изнутри. Вспышка фиолетовых молний привлекла его внимание. Он рванул туда, отбиваясь от чужих выпадов на пути, не чувствуя новых ран. И увидел ее. Мать. Стоящую на коленях от изнеможения. Рядом… Рядом лежало тело отца. Цзян Фэнмянь лежал навзничь, его меч все еще сжимала безжизненная рука. Он принял удар, защищая ее спину. Юй Цзыюань не плакала. Она смотрела на пылающий орден, ее лицо было маской скорби и бессильной ярости. Она оплакивала дом. И, возможно, мужа, с которым они так и не нашли мира. Она не видела Вэнь Сюя. Лидер атаки на Юньмэн подкрался сбоку, его меч занесен для смертельного удара по ослабевшей госпоже. Он уже торжествовал. Раздался нечеловеческий крик ярости и хруст. Юй Цзыюань, стоявшая на коленях от изнеможения, сквозь пелену усталости и звенящий в ушах шум боя услышала его. Мерзкий, влажный звук разрубаемой плоти и кости. Она обернулась, уже зная, что увидит. Вэнь Сюй, замерший с перекошенным лицом и занесённым для удара мечом, смотрел на свою руку. Вернее, на то, что от неё осталось. Кисть, отделённая от запястья, ещё летела в воздухе. А за его спиной, с окровавленным, дрожащим от напряжения мечом в руках, стоял её сын. Живой. Здесь. В грязных лохмотьях, с безумным, невидящим взглядом. Он не заметил её взгляда, он вообще ничего не замечал, кроме врага, которого только что покалечил. Дышал рвано, грубо, как загнанный зверь. Юй Цзыюань не окликнула его. Только пальцы, сжимавшие рукоять меча, на мгновение дрогнули. Она скользнула взглядом в сторону, туда, где рядом с ним всегда, с самого детства, маячила вторая фигура, назойливая, шумная, неотделимая, и не нашла. Вэй Усяня не было. Только её сын, один, в разорванных лохмотьях, с чужим мечом и безумным огнём в глазах. Что-то внутри сжалось. Она не позволила себе уйти глубже. Не сейчас. Сейчас — бой. Она вновь подняла меч, словно ничего не случилось, но взгляд, брошенный на сына, стал на полтона тяжелее. Вэнь Сюй взревел от боли, глядя на свою руку, отрубленную по кисть. Цзян Чэн стоял за его спиной, его окровавленный меч дрожал в руке. Он не помнил, как бросился, как рубил. Он видел только угрозу матери. Вэнь Сюй отшатнулся, прижимая культю, его лицо исказилось от невероятной боли и шока. — Ты… — он задыхался, — Вы же должны были все… Сдохнуть в той пещере! Как?! — он не мог поверить. План отца был безупречен! Цзян Чэн плюнул на землю перед ним, его взгляд был презрителен и полон ненависти. — Прости, что разочаровал, — прошипел он и ударил ногой в грудь, резко, коротко, без замаха, вложив в это движение всю ярость и всю усталость. Вэнь Сюй рухнул с возвышения, покатился по окровавленным ступеням вниз, ломая кусты и вздымая искры, и остался лежать где-то в темноте у подножия лестницы. Цзян Чэн не успел ни выдохнуть, ни опустить меч. Юй Цзыюань схватила его за плечо рывком, с силой, которой не могло быть в её истощённом теле. Пальцы впились в грязные лохмотья, в кровь, в чужую и свою, и рванули назад, прочь от края. — Зачем ты вернулся?! — закричала она, голос сорвался на хрип. Она тащила его к полуразрушенному причалу, где еще держалась одна лодка. — Как я мог не вернуться! — кричал он в ответ, пытаясь вырваться, оглядываясь на тело отца. Он видел его! Он лежал там! — Упрямый мальчишка! Ты умрешь здесь! — она тащила его изо всех сил, закрывая своим телом от летящих стрел. Когда он снова попытался обернуться, она резко дернула его. — Не смотри туда! — прошептала она отчаянно, почти моляще. Ее единственному сыну было всего пятнадцать. Он не должен был видеть отца мертвым. Не должен был видеть этого всего. — Отец… — вырвалось у него, голос сломался. — Не смотри! — ее команда прозвучала как рыдание. Она втолкнула его на причал, отгородив от кошмара своим телом. Добравшись до уцелевшей лодки, она остановилась, переводя дух, и впервые внимательно посмотрела на сына. Он был в оборванных, грязных, почти нижних одеждах — рубаха и штаны, превратившиеся в лохмотья. На боку алела самодельная повязка из… Золотой ткани? Очевидно, от ханьфу Цзинь. Лицо было исцарапано, в синяках и копоти, но глаза горели знакомым упрямством и болью. — Что… Что с вами произошло? — спросила она, голос стал тише, грубее. — Где твой шисюн? Где Вэй Усянь? Цзян Чэн заговорил быстро, торопясь, боясь, что времени нет: — Они загнали нас в пещеру с водным гулем, забрали оружие, завалили вход… Вэй Усянь с Ванцзи… В Гусу. — он замолчал, глядя на зарево на западе, где горел Гусу. — Гусу пал, — тихо сказала Юй Цзыюань, следуя его взгляду. — Весть пришла… Цзян Чэн схватился за край лодки, его костяшки побелели. — Мама… Неужели наше письмо… Не дошло до Гусу? — в его глазах стояла мука вины. Все было напрасно? — Дошло, А-Чэн, — она мягко положила ладонь ему на щеку, смахивая сажу. Пальцы её, привыкшие сжимать меч и кольцо, сейчас двигались почти невесомо. Она провела большим пальцем по его скуле, словно стирая не только грязь, но и годы резких слов, которыми они обменивались. Она смотрела на это лицо, которое знала с первого крика, с первой улыбки, с первой детской царапины. Запоминала. Черты лица, изгиб брови, шрам у виска — маленький, почти незаметный из-за волос, с детства, когда он упал с пирса, а она кричала на него, потому что испугалась. Она не умела иначе. Но сейчас, в эти последние секунды, она смотрела на него так, словно хотела вжать этот образ в память, забрать с собой, знала, что больше не увидит его. Знала с того самого мгновения, когда последний щит рухнул и багровые знамёна хлынули в прорыв. Ещё тогда поняла: отсюда ей не выйти. И когда он появился из дыма, живой, яростный, она поняла и другое: его она отсюда вытащит. Любой ценой. Нежность в её жесте была непривычной, но не фальшивой. Просто за двадцать лет она так и не научилась выражать её иначе, только вот так, в последний момент, когда слова уже не имеют значения, а прикосновение говорит всё. — Дошло. Лань Сичень прилетел через час после того, как получил его. Всё объяснил… — её голос дрогнул. — Просто их… Их было слишком много. Нечеловечески много для одного ордена, сам видишь. Она убрала руку. Медленно, неохотно. Цзян Чэн склонил голову. Горечь, злость, бессилие — всё смешалось. Он сделал всё, что мог. Но этого не хватило. А она уже снимала кольцо. И глаза её, устремлённые на сына, уже не видели ни огня, ни врагов, ни падающих стен, только его. В последний раз. — Не кори себя, — ее голос снова стал твердым, командным. — Ты сделал все, что мог. Больше, чем многие. — она сняла со своего пальца Цзыдянь. Кольцо было теплым от ее ци и… Крови. Она надела его на палец сына, прикрывая кольцо своей ладонью. Бремя и надежда. — Твоя сестра в Мэйшань Юй. А-Чэн… Найди ее. Выживите. Для нас. Для ордена. — Мама… — он попытался возразить, вырывая руку. Но она была сильнее в этот миг. Её пальцы обхватили его запястье, где когда-то, целую вечность назад, остались следы от её же хватки. Теперь она сжимала его иначе. Цзян Чэн рванулся и замер. Взгляд матери был прикован не к его лицу, к его пальцам. К кольцу. Цзыдянь сидел на его руке плотно, обхватив костяшку, и от серебра исходило слабое, мерное свечение, не гневное, не боевое, а ровное, тёплое, почти живое. Кольцо признало его. Не заколебалось. Не отторгло. Приняло, как принимало только её. Юй Цзыюань смотрела на этот свет, и в её глазах не было ни гнева, ни горечи, только тихое, глубочайшее удовлетворение. Словно последний кусок мозаики встал на место. Цзян Чэн проследил её взгляд. Увидел фиолетовый отблеск на собственной руке. Кольцо, которое он знал с детства, кольцо, которое всегда было символом её силы, теперь сияло на его пальце. И в этом сиянии было что-то окончательное. Словно дверь, которую закрыли. Она не идёт со мной. Осознание ударило под дых холодом, который разлился от груди к кончикам пальцев. Он снова посмотрел на мать. На её прямые плечи. На меч в её руке. На причал, по которому она уже не сделает шаг. Он открыл рот, но она подняла взгляд. Всего на мгновение. Только глаза. Ни слова, ни жеста. И он закрыл рот, не сказав ни слова. В горле стоял ком, в глазах жгло, но он не отвёл взгляда. Он смотрел на неё, пока она не разжала пальцы и не шагнула назад. — Мы оставляем тебе ужасное наследие, А-Чэн… — ее глаза блестели невыплаканными слезами. — Прости нас. И… Не злись на отца за те слова. Это уже неважно. Совсем неважно. — она потянула его к себе и крепко, изо всех сил обняла. Впервые за долгие годы. Крепко, как будто хотела впитать в себя. — Уходи. Орден скоро падет. С тобой или без тебя. Мертвые не могут отомстить. Живые — могут. Запомни. — Мама! — его крик был полон ужаса и протеста, когда она резко толкнула его в лодку. Он упал на дно, ударившись головой. Юй Цзыюань вложила всю оставшуюся ци в один мощный толчок. Лодка рванула от причала в темные воды, унося сына прочь от пылающего берега. Она не оглянулась. Она развернулась, подняла меч и пошла навстречу новой волне багровых ханьфу, фигура ее, прямая и несгибаемая, освещалась заревом пожара и вспышками фиолетовых молний Цзыдяня на пальце его нового хозяина. Последний бастион Юньмэн Цзян.

***

Юй Цзыюань отбросила очередного нападавшего, ее рука с мечом дрожала от изнеможения. Воздух, густой от гари и крови, резал легкие. Она сделала шаг назад, спотыкаясь о тело павшего ученика, ее взгляд невольно скользнул к неподвижной фигуре в пурпурном ханьфу, лежавшей чуть поодаль. Фэнмянь… Пришедшее осознание было тупым, как удар камнем. Он принял смерть за нее. За ту, с кем так и не смог найти общий язык. За ту, кого так и не смог полюбить или… Горечь смешалась с какой-то нелепой, запоздалой нежностью. В этот миг агонии и ослабления бдительности тень отделилась от пылающей стены павильона. Вэнь Сюй, бледный от потери крови, с дикой ненавистью в глазах и культей, туго перетянутой окровавленным лоскутом, двинулся как змея. Боль и ярость придавали ему силу. Он не кричал, не предупреждал. Просто бросился вперед, занеся меч коротким, смертоносным движением. Юй Цзыюань почувствовала движение сбоку слишком поздно. Теперь прикрыть ее было некому. Она начала поворачиваться, поднимая меч для блока, но тело не слушалось. Усталость, потеря крови, горе — все сковало ее. Холод. Острый, как зимний ветер с озера, коснулся ее горла. Однако потом пришло странное тепло, вязкое и быстро растекающееся. Звон стали в ушах сменился нарастающим шумом. Она не упала сразу. Закатились глаза. Мир сузился до зарева пожаров и… Внезапно вспыхнувшего в памяти образа. Не ордена, не битвы. Дворик Пристани Лотоса, годы назад. Солнечный свет, золотящий воду. Маленький А-Чэн, краснея от старания, демонстрирует ей новый прием с деревянным мечом. А-Ли, еще малышка, сидит на ступеньках, смеется и хлопает в ладоши. В воздухе витает запах лотосов, а не гари. И Фэнмянь… Где-то рядом, не хмурится, просто есть. Мир. Простота. Дети. Ее дети… Последняя искра сознания запечатлела это тепло на фоне наступающего холода. Тело осело, как подкошенное, у самых ног Вэнь Сюя. Она упала на бок, лицом к тому месту, где лежал Цзян Фэнмянь. Ее остекленевший взгляд, уже лишенный жизни, все еще был направлен на его бездыханную фигуру. Кровь темным ручьем растеклась по дереву причала, сливаясь с сотнями других. Вэнь Сюй тяжело дышал, боль от культи пылала огнем. Он пнул ногой безжизненное тело, но в его взгляде не было триумфа, только бешеная, неутоленная злоба. Его люди добивали последних горстку сопротивляющихся учеников. Скрип стали, предсмертные хрипы — фон для его ярости. Он резко повернулся к воде, к тому месту, где еще недавно стояла лодка. Искал взглядом фигуру в лохмотьях, юношеское лицо, искаженное ненавистью. Того, кто лишил его руки. Унизил. Ничего. Только темные волны, отражающие зарево, да обломки. — Пурпурная паучиха… — прошипел Вэнь Сюй сквозь стиснутые зубы, глотая ком боли и злобы. — Успела-таки… Увести своего щенка… Его взгляд, полный леденящей, немой клятвы, скользнул по кровавой воде, унесшей возможность для его отмщения. Он найдет его. Найдет и заставит заплатить стократ за руку, за каждую свою каплю пролитой крови. Обещание мести застыло в его глазах тверже стали. Он резко развернулся, отдавая приказ обыскать берег.

***

Гусу Лань Лань Ванцзи и Вэй Усянь вошли в Облачные Глубины, застывшие от увиденного. Гусу Лань, некогда безупречный оплот праведности и порядка, лежал в руинах. Догорала библиотека, где хранились тысячелетние знания. Тела адептов в белых ханьфу, перемешанные с павшими Вэнь, устилали дворы. Воздух был густым от гари и смерти. Лань Ванцзи стоял, словно окаменевший, его золотые глаза отражали пляшущие языки пламени. Он не мог заставить себя сделать шаг. Ноги словно приросли к камню от того особого, парализующего ужаса. Мысль металась, но тело не слушалось. Вэй Усянь молча положил руку ему на плечо, не находя слов. Какие слова могут утешить, когда твой мир сгорает дотла? — Не смотри на все это, — прошептал он наконец, голос хриплый от дыма. — Просто… Покажи, где укрытие. Давай проверим. Лань Ванцзи кивнул, словно пробуждаясь от кошмара. И сделал первый шаг. За ним второй, стараясь не смотреть по сторонам. Ноги повиновались с трудом, но он заставил их идти. Они пробирались через разрушенные павильоны к склону горы, где находился вход в спасительную пещеру. Вход был завален — огромные валуны, обломки дерева, все, что уходя смогли навалить, чтобы запечатать братскую могилу. Не говоря ни слова, они начали разбирать завал. Камень за камнем, сбивая руки в кровь, но не останавливаясь, несмотря на усталость после пещерного озера. — Ну хоть где-то эта их чертова академия пригодилась, — сквозь зубы процедил Вэй Усянь, сдвигая особенно крупный валун. — С их проклятой каменоломней… Его взгляд скользнул вдаль, где черный дым поднимался над горизонтом. Он сглотнул ком в горле и удвоил усилия. Когда оставалось немного, Вэй Усянь крикнул в щель: — Есть кто живой? Помогите с обратной стороны! Это свои! Вэй Усянь и Лань Ванцзи! Из-за завала послышался шум, приглушенные голоса. Затем слабый, но узнаваемый голос Лань Цижэня: — Молодой господин Вэй?.. Ванцзи замер, зажмурившись, до боли в веках. Дядя был жив. Он открыл глаза и снова взялся за камень. Руки двигались быстрее, чем прежде. — Все, кто может стоять, к камням! Помогите разобрать! Работа пошла быстрее. Свет пробивался сквозь сужающуюся щель. Наконец, остался последний крупный камень. — Лань Чжань, подсоби, — Вэй Усянь уперся плечом в валун. Лань Ванцзи встал рядом. Вместе, с последним усилием, они сдвинули преграду. Лань Ванцзи вбежал внутрь, его глаза метались по пещере, выискивая знакомые лица. Старейшины… Младшие ученики… Раненые, но живые. И… Дядя, сидящий у стены с перевязанным плечом и кровью на виске. — Ванцзи… — Лань Цижэнь выдохнул, его обычно строгое лицо смягчилось на мгновение. — Жив… Слава Небесам… За его спиной Вэй Усянь стоял, переводя дыхание. Лань Цижэнь встретил его взгляд и кивнул, коротко, но с неподдельной благодарностью. — Где… Где брат? — Лань Ванцзи оглядывался, не находя Сиченя среди выживших. Но и среди мертвых по дороге сюда его не было… — Я отослал его с древними свитками, когда их люди начали прорываться — ответил Лань Цижэнь. — Должен быть цел… — он окинул их обоих оценивающим взглядом. — Вы… Сами целы? Вэй Усянь махнул рукой: — Слишком долго рассказывать, учитель Лань. Живы и хватит. — он помолчал, затем спросил то, что грызло его с момента прибытия: — Шиди отправил вам письмо… Неужели оно не дошло? Лань Цижэнь вздохнул, его плечи опустились под тяжестью ответа: — Дошло. Мы укрепили орден как могли и передали весть Юньмэн Цзян. Я благодарен вам… — несмотря на ранение, он поклонился, глубоко и уважительно. — Но этого не хватило. На каждую сотню наших учеников у них было две или три… Слишком много. В одиночку с ними не справиться. Выжившие ученики позади сидели, понурив головы. Потери были чудовищны. — Где остальные ученики из других сект? — спросил Лань Цижэнь. — И где твой шиди, Вэй Усянь? Цзян Ваньинь? Вэй Усянь сглотнул, глядя на дым над Юньмэном: — Остальные были ранены… Мы попросили Цзинь Цзысюаня отвести их в Цзиньлинтай. Двое погибли из малых орденов… Шиди… — Голос его дрогнул. — Мы расстались на развилке. Он пошел домой. Лань Цижэнь покачал головой: — Вам нельзя было расставаться. Нужно было держаться вместе… — он замолчал, затем добавил тише: — Неважно. Нужно верить в лучшее. Он обернулся к выжившим, его голос окреп, наполняясь привычной твердостью: — Вставайте. Нужно выбираться отсюда. Орден — это не разрушенные здания. Орден — это люди. А мы живы. Пока мы живы — Гусу Лань жив.

***

Пограничье Гусу Лань Сичень сидел, прижавшись спиной к холодному камню в пещере на границе владений Гусу. Древние свитки, спасенные им, лежали у ног, завернутые в непромокаемую ткань. Каждый раз, закрывая глаза, он снова видел пылающие Облачные Обители. Свой дом, превращающийся в пепел. Недалеко послышались шаги и голоса, патруль возвращался в Цишань. Он замер, перестав дышать. — Жаль, что с Гусу не вышло. Глава может сделать выговор, — сказал один голос. — Не сделает, — ответил второй, насмешливый. — Если с Гусу и не вышло, то от Юньмэна и пепла не осталось. Господин Вэнь постарался на славу. Лань Сичень почувствовал, как ледяная волна прокатилась по спине. — Говорят, ему какой-то наглец отрубил руку во время штурма пристани, — продолжал первый. — А, мальчишка Цзян вернулся на пепелище своего дома, — усмехнулся второй. — Уж кому, а Вэнь Чао будет сделан выговор. Он не выполнил часть плана, раз наследник Цзян выжил. Если он живой, то и остальные тоже. Один из них рассмеялся: — Живой? Да ему любой труп на пристани посочувствует. Его не нашли среди тел, значит, Пурпурная Паучиха успела увести сынка, прежде чем сдохнуть. Его будут искать все патрули Вэнь Сюя. Не думаю, что он простит сопляку отрубленную руку. Голоса удалялись, смех затихал. Лань Сичень медленно выдохнул. Если Ваньинь добрался до пристани… Если он сражался… Значит брат тоже жив. Где-то там, в этом аду, его брат и его… Ваньинь выжили. Он позволил себе крохотную надежду, ожидая вестей от дяди. Но сначала — найти Ваньиня. Пока не поздно.

***

Недалеко от Пристани Лотоса солдаты Вэнь Сюя нашли бессознательное тело в потрёпанных пурпурных одеждах. Юный господин Цзян лежал на боку, его окровавленная рука все еще сжимала обломок чужого меча. Цзыдянь на пальце тускло поблескивал в зареве пожаров. Солдаты переглянулись, ухмыляясь. Награда за наследника будет щедрой. Один наклонился, грубо перевернув тело на спину. Лицо мальчишки было бледным, губы синими от потери крови. Но грудь слабо поднималась. Живой. — Ну что, — усмехнулся старший патруля, — кажется, господин Вэнь получит свое отмщение. Вяжи его. Осторожно, глава приказал доставить живым. Цзян Чэн не сопротивлялся, погруженный в беспамятство. Его последним смутным образом перед тем, как тьма поглотила сознание, было лицо матери, толкающей лодку и ее слова об отмщении. Он должен был выжить. Чтобы однажды услышать, как скулят Вэнь, когда Цзыдянь разрывает их на части.

***

На границах Гусу, три дня спустя Лань Сичень двигался как тень. Темный плащ скрывал белизну его одежд и черты лица. Три дня. Три дня он прочесывал окрестности Гусу, потом направился в сторону Юньмэна, высматривая хоть малейший след, слух о Цзян Ваньине. Вернуться в дымящиеся руины Гусу он не мог — это было бы самоубийством. Оставалось ждать письма от дяди, надеясь, что он и выжившие благополучно выбрались из пещеры. Но сидеть сложа руки, пока Ваньинь мог быть в беде? Нет. Слухи, которые он ловил на постоялых дворах и в деревнях, были мрачными. Все юные мастера и наследники сект, бывшие в Цишань Вэнь, сейчас в Цзиньлинтае. Их привел молодой господин Цзинь. Но в списках выживших не было имени брата. Многие мелкие секты, особенно две, потерявшие своих наследников в пещере с гулем, были возмущены, но после оглушительных побед Вэнь — Гусу в руинах, Юньмэн стерт с лица земли — никто не решался поднять голос. Страх парализовал. Принимали новую действительность, где солнце Вэнь светило кровавым светом.

***

Лагерь Вэнь Сюя, где-то на пограничных землях Юньмэн Цзян Вэнь Сюй смотрел на бесчувственное тело, брошенное к его ногам. Его губы растянулись в довольной ухмылке. Боль в культе правой руки, скрытой под изящным протезом, который поспешил изготовить по приказу отца искусный мастер, казалось, утихла при виде этого зрелища. Юноша был в незавидном состоянии. Грязные, пропитанные кровью и озерной водой лохмотья прикрывали тело. Бинт из золотой ткани на боку был темным от запекшейся крови. Лицо, бледное и исцарапанное, с синяками под глазами от истощения, все еще сохраняло черты, заставлявшие Вэнь Сюя злобно усмехнуться. — Наденьте кандалы, подавляющие ци, — приказал он стоящим рядом солдатам. — Мне не нужен лишний шум от этого отродья Цзян. — он подошел ближе и пнул бесчувственное тело, переворачивая его на спину. Голова Цзян Чэна безвольно откинулась. — А личико… Личико у него симпатичное. Явно от матери. Будет обидно, если такое добро пропадет в темнице зря.

***

Пристань Лотоса, на следующий день Вэй Усянь стоял, словно вкопанный. То, что он увидел, превзошло самые страшные его ожидания. Гусу был разгромлен. Юньмэн… Был уничтожен. Стерт. Пирс, павильоны, лодочные домики — все обратилось в черный, дымящийся пепел, перемешанный с обугленными балками. Воздух висел тяжелым, сладковато-приторным смрадом горелого мяса и крови. Тела. Повсюду тела. Они лежали вперемешку, застывшие в последних позах отчаяния и ярости. Озера, некогда усыпанные розовыми лотосами, теперь были бурыми от крови и пепла, с плавающими обломками и… Частями чужих тел. Его ноги подкосились. Он рухнул на колени на обугленную землю, его тело сотрясали сухие спазмы. Не плач — организм был слишком истощен, слишком шокирован для слез. Только тихие, прерывистые хрипы вырывались из горла. Лань Ванцзи молча опустился рядом, его рука легла на содрогающееся плечо Вэй Усяня. Его собственное лицо было каменным, но в глазах читалась глубокая скорбь. — Я… Я… — Вэй Усянь пытался что-то сказать, но слова застревали в горле, перекрытые комом ужаса и вины. — Я не должен был его отпускать… Твой дядя был прав… — он смотрел на море смерти вокруг. На пепелище своего детства. — Я ужасный шисюн… Я… — наконец, слезы прорвались. Тихие, горькие, стекающие по грязным щекам. Он не мог оторвать взгляд от кошмара. Лань Ванцзи крепче сжал его плечо. Он видел масштаб катастрофы. Здесь была бойня. Резня. — Пошли, — тихо сказал он. Голос его был ровным, но в нем звучала непоколебимая решимость. — Ты рано его хоронишь. Пока тела нет, это лишь домыслы. Ищи. Нужно искать. Он помог Вэй Усяню подняться. Они начали медленно, с леденящим душу чувством, осматривать поле боя. Искать знакомое лицо. Надеяться и бояться одновременно. Среди груд тел у главного павильона Вэй Усянь замер. Он узнал фигуру, лежавшую навзничь с пронзенной грудью. Цзян Фэнмянь. Его… Отец? Да, отец, учитывая открывшуюся правду. Теперь это не имело значения. Человек, который его вырастил, лежал мертвый. Вэй Усянь отвернулся, чувствуя новую волну тошноты. Чуть дальше, почти у самой кромки воды у полуразрушенного причала, он увидел другое тело. Пурпурное ханьфу, иссиня-черные волосы… Госпожа. Она лежала на боку, гордо подняв голову даже в смерти. И глубокий, страшный разрез зиял у нее на горле — О боже… — прошептал Вэй Усянь, его голос сорвался. Он не мог смотреть. Лань Ванцзи шагнул вперед, закрывая ему обзор своим телом, его рука легла на спину Вэй Усяня, пытаясь увести взгляд. — Вэй Ин, — позвал Лань Ванцзи через мгновение, его голос был тихим, но привлек внимание. Он смотрел на руку Юй Цзыюань. — Смотри. У нее на пальце. Нет кольца. Вэй Усянь медленно, словно сквозь туман, обернулся. Его взгляд упал на безжизненную руку. Пальцы были пусты. — Его… Его нельзя снять посторонним… — пробормотал он, мозг цеплялся за факты. — Цзыдянь признает только владельца… Она… Она отдала его сама. Добровольно. — И госпожа Юй здесь, — продолжил Лань Ванцзи, его аналитический ум работал четко. Даже сейчас. — Около причала. Рядом с лодками. — он указал на следы недавнего отплытия — сломанные весла, борозду на песке. — Она его увела, Вэй Ин. Твоего шиди здесь нет. Слова, как удар молнии, пронзили пелену отчаяния Вэй Усяня. Он снова посмотрел на тело мадам Юй, на непривычно обнажённый палец, на близость к лодкам. Юй Цзыюань… Успела. Она успела спасти. Цена была ее жизнью, но она успела. — Он жив, — выдохнул Вэй Усянь, слезы снова навернулись на глаза, но теперь это были слезы облегчения и новой, жгучей надежды. — Он где-то там. Живой. И у него Цзыдянь. Лань Ванцзи кивнул. Его золотые глаза тоже горели решимостью. Теперь у них была цель. Найти их друга и шиди. Найти выжившего наследника Юньмэна. И Цзыдянь на его пальце был их единственной нитью в этом мире пепла и крови.