Black?

Третье ноября ворвалось в жизнь Каллисты так же внезапно, как и все последние события этого года — шумно, ярко и совершенно неожиданно. Она проснулась от шуршания у своей кровати. Сон был глубоким, тягучим, полным зелёных лугов и летнего солнца, и возвращаться в реальность не хотелось. Каллиста не подавала виду, что проснулась — Гермиона часто по утрам брала у неё пергаменты, чтобы сверить свои записи, и Каллиста привыкла не обращать на это внимания. Но шуршание не прекращалось, а потом кто-то — нет, не Гермиона, кто-то явно тяжелее и неуклюжее — резко и совершенно неожиданно плюхнулся прямо на неё. — Ай! — вырвалось у Каллисты, но она не успела даже открыть глаза, как на неё обрушилась вторая туша. — С днём рождения! — закричали над самым ухом сразу два голоса. Каллиста распахнула глаза, пытаясь сообразить, что происходит. Над ней нависали Джинни и Гермиона — растрёпанные, счастливые, в пижамах и с огромными улыбками до ушей. Гермиона сидела у неё на ногах, Джинни — на животе, и весили они, вместе взятые, как небольшой тролль. — Вы меня раздавите, — прохрипела Каллиста, но они не сдвинулись. — С днём рождения! — повторила Джинни, и сверху, откуда-то с балдахина кровати, хлопнула хлопушка. Конфети взметнулись в воздух и дождём обрушились на всех троих. Каллиста вздрогнула от неожиданности, зажмурилась, а когда открыла глаза, увидела, что волосы Джинни украшают золотистые блёстки, Гермиона отчаянно моргает, пытаясь смахнуть конфетти с ресниц, а её собственная подушка превратилась в разноцветное поле из бумажных сердечек и звёзд. Наконец, когда её друзья соизволили слезть и дать ей вздохнуть, Каллиста села на кровати, оглядела своё воинство — Джинни сидела, поджав под себя ноги, и довольно улыбалась, Гермиона пристроилась рядом, поправляя сбившуюся пижаму — и слабо улыбнулась. — Спасибо, — сказала она, всё ещё не до конца проснувшись. — Сколько времени? Она обернулась к тумбочке. Часы показывали без пятнадцати семь. — Без пятнадцати семь, — уточнила Гермиона, поправляя очки. — Мы хотели разбудить тебя пораньше, пока остальные не проснулись. Каллиста оглядела комнату. Саманта спала, уткнувшись носом в подушку. Карен не было — её кровать была аккуратно заправлена, и Каллиста с облегчением выдохнула. — Фред и Джордж предложили устроить вечеринку в гостиной, — с воодушевлением сказала Джинни, подпрыгивая на кровати. — Наши старосты не против, мы всё обсудили. Будет торт, музыка, ну, знаешь… Каллиста представила себе шумную гостиную Гриффиндора, полную людей, которые будут смотреть на неё, поздравлять, желать счастья, спрашивать о подарках. Представила, как будет прятать правую руку, улыбаться, делать вид, что всё замечательно, когда на самом деле хочется просто лечь и провалиться обратно в сон. — Нет, — сказала она тихо, но твёрдо. — Что? — Джинни перестала подпрыгивать. — Нет, девочки. Я откажусь от такой затеи. — Каллиста провела левой рукой по лицу, прогоняя остатки сна. — Не хочу устраивать из этого что-то масштабное. Схожу на уроки, схожу к матери, на ужин — и спать. Как обычный день. — Как скучно, — Джинни надула губы и подперла рукой подбородок, всем своим видом изображая обиду. — Шестнадцать лет, Калли. Это бывает только раз в жизни. — А я говорила, — вставила Гермиона, поправляя волосы, — Каллиста не согласится. — Вы же знаете, я не люблю шумные праздники, — Каллиста потянулась за мантией, висевшей на спинке кровати, и тут же поморщилась, задев правую руку. Джинни и Гермиона обменялись быстрыми взглядами, но промолчали. — Шестнадцать лет, семнадцать — какая разница? Я вообще не вижу смысла праздновать дни рождения, уж простите. — Скучная ты, Калли, — Джинни вздохнула, но не двинулась с места, только поджала ноги по-турецки и устроилась поудобнее. — Ну один раз же можно отпраздновать. Это не преступление. — Отпразднуйте за меня, — Каллиста усмехнулась, накидывая мантию на плечи и пытаясь пригладить растрёпанные волосы. — Вы как мои друзья и сокурсники, можете праздновать мой день рождения, представляя, что я сижу в дальнем углу и грустно смотрю на веселящихся людей. — Тьфу на тебя, — Джинни показала язык, но глаза её смеялись. — Ладно, я передам Фреду и Джорджу, что ты отказываешься от чести быть именинницей. Они расстроятся. — Передай, что я ценю их энтузиазм, — Каллиста улыбнулась уже теплее. — Но я правда предпочту тихо провести этот день. Может, прогуляюсь после уроков, если погода позволит. Снег вроде перестал идти. — С Гарри? — спросила Джинни с таким невинным видом, что Гермиона фыркнула. — С друзьями, — поправила Каллиста, чувствуя, как щёки начинают розоветь. — Со всеми, кто захочет. — Ага, — протянула Джинни, но спорить не стала. Она сползла с кровати, подобрала с пола несколько конфетти и, покрутив в пальцах, сунула их в карман пижамы. — Ладно, я пойду, скажу братцам, что наша именинница — зануда. — Я не зануда, я практичная, — возразила Каллиста, но Джинни уже махала ей на прощание. — Встретимся на завтраке! — крикнула она и вылетела из спальни, оставив за собой след из блёсток. Гермиона осталась. Она сидела на краю кровати, смотрела на Каллисту, и в её взгляде было что-то тёплое и понимающее. — Ты как? — спросила она тихо. — Нормально, — Каллиста пожала плечами, хотя обе знали, что это неправда. — Просто… не хочу, чтобы из этого делали событие. Понимаешь? — Понимаю, — Гермиона кивнула. — Но если захочешь поговорить или просто побыть в тишине — я рядом. — Знаю. Спасибо. Гермиона поднялась, одёрнула мантию и направилась к двери. У порога обернулась. — С днём рождения, Калли, — сказала она. — Правда. Я рада, что ты у нас есть. Она вышла, и Каллиста осталась одна в полумраке спальни. Она сидела на кровати, усыпанной конфетти, с блёстками в волосах, и смотрела в окно, за которым кружились редкие снежинки. — Шестнадцать лет, — прошептала она. — Когда ты только успело прийти? Она вспомнила, как в детстве ждала этот день целый год, считала дни, гадала, что ей подарят. А теперь хотелось только одного — чтобы он прошёл как можно незаметнее. Чтобы никто не смотрел на неё с жалостью или ожиданием. Чтобы можно было просто жить, не притворяясь. Каллиста поднялась, отряхнула кровать от конфетти, сняла с ресницы застрявшую блёстку и подошла к зеркалу. Из отражения на неё смотрела девушка с тёмными кругами под глазами и шрамом на правой руке, который прятался под длинным рукавом. Она отвернулась от зеркала и начала собираться к завтраку, где её уже ждали друзья. И, может быть, Гарри. И, может быть, этот день окажется не таким уж плохим. Через полчаса Каллиста спустилась в гостиную Гриффиндора. Она успела умыться, привести волосы в порядок и надеть свежую рубашку с длинными рукавами — ту, что поплотнее, чтобы никто не заметил бинтов. Настроение было ровным, спокойным, и она почти поверила, что этот день пройдёт так, как она хотела — тихо, незаметно, без лишнего шума. Почти. Едва её нога коснулась последней ступеньки винтовой лестницы, как из-за дивана вынырнули Фред и Джордж. Они двигались синхронно, как два хорошо смазанных механизма, и Каллиста не успела даже моргнуть, как оказалась зажатой между ними. Близнецы подхватили её под локти, и её буквально вынесли в центр гостиной. — Ты ведь пошутила? — начал Фред, заглядывая ей в лицо с выражением человека, которого только что лишили самого дорогого. Его рыжие волосы торчали в разные стороны как обычно. — Мы обидимся, если ты не оценишь наш сюрприз для тебя, — подхватил Джордж, и в его голосе послышались такие трагические нотки, что Каллиста едва сдержала улыбку. — Это уже не сюрприз, Джордж, — она попыталась высвободиться, но близнецы держали крепко, хотя и не больно. — Технически, мы не рассказывали, — возразил Фред, поднимая указательный палец. — Мы просто намекнули. — Очень прозрачно намекнули, — добавил Джордж. — Я правда не хочу никаких вечеринок, — Каллиста переводила взгляд с одного на другого, чувствуя, как напряжение, накопившееся за утро, начинает таять под напором их неуёмной энергии. — Но если вы так хотите… делайте. Я оценю. Правда. Она сказала это искренне, потому что знала: отговаривать близнецов Уизли от того, что они задумали, — всё равно что уговаривать Пивза не шалить. Бесполезно. — Эй-эй, Блэк, — Фред нахмурился, и на его лице появилось выражение оскорблённого достоинства. — Нам не нужна оценка на отвали. Мы вкладываем душу! — И время! — подхватил Джордж. — И нервные клетки! — Какие ещё нервные клетки? — фыркнула Каллиста. — Вы несколько лет подряд взрывали туалет на третьем этаже и даже не моргнули. — Это творческий процесс, — важно сказал Фред. — А вечеринка — дело тонкое, — добавил Джордж. — Требует особого подхода. — Мы ждём высших похвал! — закончили они хором, и в их голосах звучала такая непоколебимая уверенность, что Каллиста не выдержала — рассмеялась. — Ладно, ладно! — она наконец выпуталась из их рук, отступила на шаг и поправила сбившийся рукав. — Я оценю по десятибалльной шкале. Буду ждать вашего «сюрприза» с нетерпением. — А вот это другое дело, — Фред расплылся в улыбке и толкнул брата локтем. — С днём рождения, Каллиста! — Джордж, неожиданно шагнув вперёд, чмокнул её в щёку, и Каллиста на мгновение замерла от неожиданности. — И с днём рождения! — Фред, не желая отставать, сделал то же самое с другой стороны, и Каллиста оказалась зажатой между двумя рыжими вихрями. — Вы что, сговорились? — спросила она, отступая и машинально вытирая щёки, хотя на самом деле улыбалась. — Просто практикуемся, — подмигнул Фред. — Кому-то же надо тебя тискать, пока Поттер не набрался смелости. — Фред! — Каллиста почувствовала, как кровь приливает к щекам. — Что? — он сделал невинное лицо. — Я ничего не сказал. — Абсолютно ничего, — подтвердил Джордж, но в его глазах плясали такие чертики, что Каллиста поняла: они знают. Или догадываются. Или просто дразнят, потому что не могут иначе. — Ладно, — она взяла себя в руки, одёрнула мантию и направилась к выходу из гостиной. — Я на завтрак. А вы ничего не взрывайте. — Не взорвём! — крикнули они хором ей вслед. — Обещаем? — спросила Каллиста, оборачиваясь. — Обещаем, — сказал Фред, прижав руку к сердцу. — Ничего не взрывать до вечера, — добавил Джордж. — А после вечера можно? — уточнил Фред. Каллиста только покачала головой и вышла в коридор, где её уже ждал новый день, полный сюрпризов. И, возможно, даже приятных. Каллиста уселась за стол. Она медленно накладывала себе овсяную кашу, разглядывая в тарелке вязкие круги. Сон всё ещё цепко держал её за веки, и она то и дело терла глаза кулаком, надеясь прогнать остатки дремоты. Внезапно рядом скрипнула скамья, и тяжёлое, надёжное тепло опустилось рядом. Гарри. — С днём рождения, — сказал он тихо, и в его голосе было что-то такое, от чего у Каллисты внутри всё сжалось в тугой узел. Он не спрашивал разрешения — просто наклонился и быстро, но очень осторожно поцеловал её в щёку, туда, где всё ещё горела лёгкая краснота от подушки. Каллиста тут же оглянулась по сторонам, щёки её вспыхнули. — А если кто-нибудь увидит? — прошептала она, поправляя волосы, будто это могло скрыть её смущение. — Ну и пусть, — пожал он плечами с таким видом, словно это было самым очевидным решением в мире. Он на секунду замолчал, оглядываясь на длинный стол, а затем добавил, понижая голос до заговорщического шёпота: — У меня для тебя сюрприз, но нужно подождать до вечера. — Вы меня сегодня решили сюрпризами завалить? — хмыкнула она. Каллиста подняла на него взгляд. Глаза у Гарри блестели — в них было что-то тёплое, живое и немного виноватое, будто он уже заранее извинялся за то, что заставляет её ждать. — Ладно, — она всё же улыбнулась, на этот раз по-настоящему, и её пальцы под столом на секунду коснулись его запястья. — Ты меня заинтриговал. Гарри хотел что-то ответить, но не успел. Над их головами шелест крыльев разрезал утреннюю тишину Большого зала. Сова — не школьная, а крепкая, тёмно-серая, с цепкими лапами — спикировала вниз и мягко приземлилась прямо рядом с кубком Каллисты, едва не смахнув хлебную горбушку. — От отца, — тихо сказала Каллиста, узнав птицу. Дрожащими пальцами она развязала шнурок, удерживающий пергамент. Сова нетерпеливо переступила лапами и клюнула рассыпчатое печенье, которое тут же пододвинул к ней Гарри. Каллиста развернула письмо. Почерк был твёрдым, но в наклоне букв угадывалась та самая мягкость, которую он позволял себе только в письмах к ней. «С днём рождения, моя маленькая принцесса. Ты уже такая взрослая. Знаю, что в этом году я снова не смогу быть рядом, но хочу, чтобы ты знала: я горжусь тобой. Каждый день. Твоей смелостью, твоим сердцем, тем, как ты держишься. Береги себя. И помни: у тебя всегда есть дом, куда бы ни завели тебя дороги. P.S:. Передай Гарри, что если он не сделает тебя счастливой — я знаю пару заклинаний, которые вышли из моды, но от этого не стали менее действенными». Каллиста тихо фыркнула сквозь подступившие слёзы и протянула письмо Гарри, ткнув пальцем в постскриптум. Тот прочитал и сначала напрягся, а потом рассмеялся — тихо, но искренне, и Каллисте показалось, что в этом смехе растворились остатки утренней тяжести. — Несправедливо. — усмехнувшись покачал головой Гарри. — Тебе нечего бояться. Ты одним своим присутствием делаешь меня счастливой. — Каллиста улыбнулась. После урока Защиты от Тёмных Искусств, когда класс опустел — ученики высыпали в коридор, гомоня и грохоча сумками, а последний, задержавшийся у двери пуффендуец, наконец скрылся за поворотом, — Кассандра остановила Каллисту. — Подожди, — сказала она негромко, и в её голосе прозвучало что-то тёплое, почти неслышное за стенами кабинета. Каллиста, уже взявшаяся за дверную ручку, обернулась. Мать стояла у учительского стола, перебирая какие-то пергаменты, но Каллиста знала: это притворство. Она просто ждала, когда они останутся вдвоём. Дверь закрылась, отсекая шум коридора. В кабинете стало тихо — только тикали старые часы на стене да потрескивали магические светильники, отбрасывая мягкий золотистый свет на ряды парт. Кассандра подошла к дочери и, не говоря ни слова, обняла её — крепко, тепло, так, как умеют обнимать только матери. Каллиста на мгновение замерла, а потом расслабилась, уткнувшись носом в плечо женщины, от которой пахло привычным, домашним — травами из подземелий, свежим пергаментом и чем-то сладковатым, как карамель. — С твоим днём, родная, — прошептала Кассандра, и её голос дрогнул. — Шестнадцать лет. Как быстро летит время. Каллиста почувствовала, как к горлу подступает комок. Она не собиралась плакать — сегодня был хороший день, солнечный, несмотря на осенний холод. Но эти слова, сказанные тихо, почти по-домашнему, разбередили что-то внутри. — Спасибо, — ответила она, чуть отстраняясь, чтобы заглянуть матери в лицо. Кассандра улыбалась — той самой улыбкой, которую Каллиста помнила с детства, когда они вместе готовили печенье на Рождество или сидели у камина под мерный стук дождя. Кассандра протянула небольшую коробочку. — Мам, я же просила без подарков. — Я помню, — Кассандра мягко поправила дочери воротник мантии, смахнула невидимую пылинку с плеча. — Но Сириус решил, что тебе всё же нужно что-то подарить. Ты же знаешь отца — он не может оставить тебя без подарка. Это выше его сил. Каллиста вздохнула, и в этом вздохе не было раздражения — только усталая, тёплая покорность. Она действительно знала отца. Знала, как он будет перебирать подарки, советоваться с матерью, волноваться, понравится ли. Знала, как он будет ждать её письма с благодарностью. И как расстроится, если подарок не оценят по достоинству. — Ладно, — сдалась она. — Передай ему спасибо. Я напишу письмо вечером. — Думаю, он не расстроится, если ты поздравишь его чуть позже, — улыбнулась Кассандра. — Я хочу написать ему сама, — Каллиста покачала головой. — Не через тебя. Сама. Кассандра ничего не ответила — только улыбнулась и снова притянула дочь к себе, поцеловав в макушку. Каллиста почувствовала, как губы матери касаются её волос — легко, невесомо, как в детстве, когда она просыпалась от этого поцелуя и знала, что день будет хорошим. — Ты уже такая большая, — прошептала Кассандра, и в её голосе слышалось удивление, смешанное с нежностью. — Мне прямо не верится, что тебе уже шестнадцать. Кажется, только вчера я держала тебя на руках, маленькую, в синем одеяле, и ты плакала, требуя внимания. А теперь… теперь ты сама кого хочешь заставишь плакать. — Мам, — Каллиста шмыгнула носом, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. — Не начинай. — Не начинаю, — Кассандра отстранилась, заглянула ей в лицо и улыбнулась. — Просто я очень тебя люблю. И горжусь тобой. Каждый день. Каллиста хотела ответить, но слова застряли в горле. Вместо этого она просто сжала мамину руку — крепко, благодарно — и кивнула. Этого было достаточно. Между ними всегда было достаточно простых жестов, чтобы понять друг друга без слов. — Ладно, — Кассандра отступила на шаг, одёрнула мантию, возвращая себе привычный вид строгой профессора. — Беги, а то опоздаешь на следующий урок. Макгонагалл не прощает опозданий. — Даже в день рождения? — притворно возмутилась Каллиста. — Даже в день рождения, — Кассандра подмигнула. — Особенно в день рождения. Каллиста рассмеялась, подхватила сумку и направилась к двери. У порога обернулась. Мать стояла у стола, смотрела на неё, и в её глазах было столько любви, что у Каллисты снова защипало в носу. — Спасибо, мама, — сказала она тихо. — За всё. — Беги уже, — повторила Кассандра, но голос её дрогнул. Каллиста вышла в коридор, и дверь за ней закрылась, оставив за спиной тепло материнского кабинета. В коридоре было шумно — ученики спешили на следующий урок, кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то торопливо догонял друзей. Каллиста постояла секунду, прижимая к груди сумку, чувствуя, как внутри разливается странное, теплое чувство. Шестнадцать лет. Целая жизнь. И ещё целая жизнь впереди. Она улыбнулась своим мыслям и пошла по коридору — туда, где её уже ждали друзья, уроки, тренировки и этот длинный. Вечером, как и было обещано, Фред и Джордж устроили вечеринку. Гостиная Гриффиндора преобразилась до неузнаваемости. С потолка свисали гирлянды из золотых и алых флажков, которые мягко покачивались от сквозняка, отбрасывая на стены пляшущие блики. В воздухе пахло корицей, имбирём и чем-то сладким — миссис Уизли, узнав о затее близнецов, прислала из дома огромный пирог с кремовой глазурью и надписью «С днём рождения, Каллиста!», выведенной фиолетовым кремом. В углу у камина громоздилась гора подарков, перевязанных разноцветными лентами, а на подоконниках мерцали маленькие летучие свечи, зачарованные так, что они не гасли и не коптили. Каллиста сидела в центре дивана, сжимая в руках кружку с тыквенным соком, и чувствовала себя так, будто оказалась в центре урагана. — С днём рождения! — провозгласил Ли Джордан, поднимая свою кружку, и его примеру последовали остальные. — С днём рождения! — подхватили Симус и Дин, и их голоса слились с десятками других. Каллиста улыбалась, кивала, благодарила, принимала подарки и поздравления, но внутри неё было странное, непривычное чувство. Ей было тепло от того, сколько людей пришли — гостиная была набита битком, студенты с третьего по седьмой курс, почти все гриффиндорцы, и даже несколько когтевранцев, которых привели близнецы. Она знала почти каждого — по урокам, по тренировкам, по случайным встречам в коридорах. И почти от каждого услышала тёплые слова. — Калли, ты сегодня звезда! — воскликнул Шеймус, подмигивая. — Ещё бы, — подхватил Дин, — шестнадцать лет — это серьёзно. Она кивала, улыбалась, но краем глаза следила за тем, как вечеринка набирает обороты. Фред и Джордж, как всегда, были в центре внимания — они развлекали гостей своими фокусами, запускали фейерверки в камин и травили байки о своих летних приключениях, которые с каждым пересказом становились всё невероятнее. Когда всеобщее внимание переключилось на близнецов — Фред как раз начал рассказывать, как они с Джорджем чуть не взорвали папин сарай, — Каллиста тихо, стараясь не привлекать внимания, поднялась с дивана. Она на цыпочках прошла к выходу, скользнула за дверь и уже в коридоре выдохнула с облегчением. В спальне было тихо. Только Бакс тихо посапывал в своей клетке, прижав голову к пушистому туловищу, да за окном завывал ветер, гоняя по небу клочья облаков. Каллиста прошла к столу, села на стул и долго смотрела в окно, прежде чем взяться за перо. Комната была залита серебристым лунным светом, пробивающимся сквозь щель между шторами. На столе горела маленькая лампа — та самая, которую она привезла из дома, с абажуром в виде звезды. Клетка Бакса мерно покачивалась на крючке, и слышно было, как сова иногда перебирает лапками во сне. Каллиста вытащила из стопки чистый лист пергамента, обмакнула перо в чернила и, чуть помедлив, начала писать. «С днём рождения, папа! Желаю тебе всего наилучшего. Всего, о чём ты только можешь мечтать. Я очень люблю тебя, и я рада, что именно ты мой отец. Я по тебе очень скучаю и жду не дождусь Рождества». Она остановилась, перечитала написанное и задумалась. Слова казались правильными, но слишком простыми. Как передать в нескольких строчках всё, что она чувствовала? Как объяснить, что даже через сотни миль, через все эти стены и леса, она ощущает его тепло? Как рассказать, что каждое утро, просыпаясь в башне Гриффиндора, она думает о нём — о том, как он, наверное, сидит сейчас на площади Гриммо, пьёт утренний кофе и смотрит на портреты предков, которые ворчат на него из своих рам? Она вздохнула и продолжила. «Мама передала мне твой подарок. Я ещё не открыла — хочу сделать это, когда останусь совсем одна, чтобы никто не видел. Знаешь, иногда хочется побыть в тишине, без всех этих поздравлений и улыбок. Не то чтобы мне было неприятно — они все очень добрые, и я благодарна каждому. Но сегодня вечером я поймала себя на мысли, что мне не хватает просто тишины. Твоего голоса. Того, как ты рассказываешь истории из прошлого, сидя у камина. Как ты смеёшься, когда я начинаю спорить с тобой о квиддиче. Я скучаю по тебе, пап. Сильно. Иногда мне кажется, что это чувство — вот здесь, в груди — никогда не пройдёт. Но я знаю, что на Рождество мы увидимся, и это помогает держаться. Пирог был вкусный. Миссис Уизли, как всегда, постаралась. И подарков надарили целую гору — я даже не знаю, куда всё это положу. Но самый главный подарок сегодня — это то, что я могу написать тебе это письмо. Что ты есть. Что мы есть друг у друга. Ладно, не буду растекаться мыслью по древу. Ты же знаешь, я не умею говорить красиво. Просто знай: я тебя люблю. Очень. И жду Рождества. Твоя Калли». Она отложила перо, перечитала письмо и, удовлетворённо кивнув, свернула пергамент в тугую трубку. Сургуч, печать и письмо готово к отправке. Бакс, будто почувствовав, что он нужен, заворочался в клетке и сонно угукнул. — Будь осторожен, — прошептала Каллиста, поглаживая сову через прутья клетки. Открыв дверцу Бакс вылетел, Калли вручила ему письмо и сова вылетела в окно. В дверь тихо постучали — три коротких, условных удара, которые Каллиста узнала бы из тысячи. — Заходи! — крикнула она, не оборачиваясь. Она стояла у своей кровати, складывая разбросанные после вечеринки книги в аккуратную стопку. Подарки громоздились на тумбочке, переливаясь обёрточной бумагой, и Каллиста уже мысленно прикидывала, сколько места они займут в чемодане. В комнате было тихо — Лаванда и Парвати всё ещё веселились внизу, а Карен, как назло, куда-то запропастилась. — Я сейчас, только вещи разберу. Она обернулась через плечо и замерла. Комната казалась пустой. Только Бакс в клетке сонно перебирал лапками да свечи мерцали на подоконнике. — Гарри? — Каллиста прищурилась, вглядываясь в воздух перед собой. — Это ты под мантией? — Это было слишком очевидно, — раздался знакомый голос прямо перед ней, и в воздухе материализовалась лохматая голова. Очки Гарри съехали набок, зелёные глаза сияли в полумраке, а губы растянулись в той самой кривоватой улыбке, от которой у Каллисты всегда теплело внутри. — Я не могу от тебя ничего скрыть. — Ничего, — усмехнулась Каллиста, — тренируйся дальше. Гарри скинул мантию, и Каллиста увидела, что под ней он был в своей обычной одежде — джинсы, свитер, растрёпанные волосы. В руках он держал что-то, но она не успела разглядеть — он быстро спрятал это за спину. — Ты готова идти? — спросил он, и в его голосе прозвучало что-то заговорщицкое, почти детское. — А… да, — Каллиста схватила с кровати тёплую кофту — ту самую, синюю, с вышитой на рукаве маленькой совой, которую отец подарил ей на прошлое Рождество. — Куда мы идём? — Сюрприз, — Гарри подмигнул и снова накинул мантию, на этот раз на них обоих. Они прижались друг к другу, чтобы поместиться под невидимой тканью, и Каллиста почувствовала тепло его тела сквозь тонкую ткань кофты. Они вышли из спальни, прошли через гостиную, где гриффиндорцы всё ещё веселились, не замечая их. Кто-то танцевал, кто-то пел, Фред и Джордж показывали очередной фокус с исчезающими ложками. Каллиста на мгновение задержала взгляд на друзьях, но Гарри потянул её дальше, к выходу из башни. — Куда мы идём? — повторила она, когда они оказались в коридоре, где шум вечеринки стих до приглушённого гула. — Сейчас всё увидишь, — ответил Гарри. Он остановился, снял с шеи свой красно-золотой шарф — тот самый, который связала ему миссис Уизли на прошлое Рождество, такой длинный, что его можно было дважды обмотать вокруг шеи — и, не спрашивая разрешения, завязал Каллисте глаза. Ткань была мягкой, тёплой, пахла Гарри — костром, мятой и почему-то шоколадом. — Гарри, что за тайны? — спросила Каллиста, чувствуя, как внутри загорается любопытство. — Терпение, мисс Уильямс, — усмехнулся он, беря её за руку. — Вы же не хотите испортить сюрприз? Они пошли. Каллиста держалась за руку Гарри, медленно переставляя ноги, чтобы не споткнуться о невидимые ступеньки. Она слышала, как они поднимаются по лестницам, проходят мимо картин, которые перешёптывались у них за спиной, минуют повороты, которые она знала наизусть, но сейчас, в темноте, они казались чужими. — Осторожно, ступенька, — предупредил Гарри, и Каллиста послушно перешагнула. Она чувствовала, как его пальцы сжимают её ладонь — крепко, но бережно, как будто он боялся, что она растворится в воздухе. Это было странное, удивительное чувство — идти на ощупь, доверяя ему. — Гарри, долго ещё? — спросила она, когда они в очередной раз свернули и ветер стал холоднее, а в воздухе запахло сыростью и камнем. — Нет, пару минут, — ответил он, и вдруг Каллиста почувствовала, как он подхватил её на руки. Она вскрикнула от неожиданности, но тут же рассмеялась, обвивая его шею руками. — Так быстрее, — пояснил Гарри, и по его голосу Каллиста поняла, что он улыбается. Она чувствовала, как он идёт, как его дыхание становится чаще, но он не останавливается. Ветер трепал её волосы, где-то далеко ухала сова, а под ногами больше не было ступенек — только каменный пол. Гарри поставил её на ноги, и Каллиста услышала, как он снял с них мантию. Шарф всё ещё закрывал глаза, и она не видела ничего, кроме темноты. — А теперь? — спросила она, и голос её дрожал — от холода, от волнения, от того, что вот-вот должно было случиться что-то невероятное. — Можешь снимать, — сказал Гарри, и в его голосе было столько надежды, что Каллиста вдруг испугалась — а вдруг она не сможет показать, как ей на самом деле всё это дорого? Она стянула шарф и замерла. Астрономическая башня — самая высокая точка Хогвартса — была залита мягким золотистым светом. Десятки парящих свечей мерцали в воздухе, словно звёзды, спустившиеся с небес. Они плавно покачивались, отбрасывая тёплые блики на каменные стены, на старинные телескопы, на лицо Гарри, стоящего перед ней. На полу, в центре башни, был расстелен большой плед — клетчатый, тёплый, похожий на те, что лежали на кроватях в гостиной Гриффиндора. На нём, в красиво оформленной корзине, громоздились фрукты — виноград, яблоки, апельсины, — и сладости из «Сладкого королевства»: шоколадные лягушки, мятные леденцы, разноцветные драже. Два бокала, наполненных сливочным пивом, стояли на маленьком столике, который Гарри, видимо, притащил сюда специально. Рядом — бутылка с запасом, чтобы не заканчивалось. А за стенами башни раскинулось ночное небо — бескрайнее, усыпанное настоящими звёздами, которые соперничали с парящими свечами в том, кто ярче. Где-то внизу, далеко-далеко, темнел Запретный лес, а ещё дальше мерцали огоньки Хогсмида. — С днём рождения, Калли! — сказал Гарри, и его голос прозвучал тихо, почти благоговейно. Каллиста молчала. Она оглядывалась — на свечи, на плед, на фрукты, на бокалы, на его взволнованное лицо — и не могла вымолвить ни слова. Глаза защипало, и она почувствовала, как по щекам текут горячие слёзы. — Тебе не нравится? — Гарри встревожился, шагнул ближе и осторожно взял её за плечи, вглядываясь в её лицо с такой тревогой, что у Каллисты сжалось сердце. — Калли, если я что-то не так… — Нет, — она покачала головой, смахивая слёзы тыльной стороной ладони. — Нет, Гарри, это… это просто великолепно. — Она перевела взгляд на него, и её губы дрогнули в улыбке. — Мне никто никогда не устраивал таких сюрпризов. Никогда. Гарри выдохнул с таким облегчением, будто только что сдал самый сложный экзамен в своей жизни. — Я рад, — сказал он, и улыбка его стала шире, светлее, чем все свечи в этой башне. — Я знаю, как сильно тебе не нравятся шумные мероприятия. И я подумал… может быть, тебе понравится что-то более тихое. Только для нас двоих. — Спасибо, Гарри, — Каллиста шагнула вперёд и обняла его — крепко, благодарно, всем телом. Слёзы всё ещё бежали по щекам, оставляя горячий след на холодной коже, но это были хорошие слёзы — слёзы счастья, удивления, нежности. Она чувствовала, как его руки обнимают её в ответ, как его подбородок упирается ей в макушку, как он шепчет что-то — тихо, почти неслышно, но она всё равно слышит каждое слово. — Ты заслуживаешь этого, — говорит он. — Ты заслуживаешь всего самого лучшего. Они стояли так, наверное, целую вечность, пока где-то внизу не пробили часы и ветер не стал холоднее. Потом Гарри отстранился, вытер с её щёк остатки слёз большими пальцами — так осторожно, будто она была сделана из стекла — и сказал: — Идём. Они сели на плед, и Каллиста, поджав под себя ноги, уставилась на парящие свечи. Они мерцали, как живые, отбрасывая на стены причудливые тени, и Каллиста вдруг почувствовала себя так, будто оказалась в сказке. В той, где нет места Амбридж, и другим проблемам. Где есть только небо, звёзды и человек, который сидит рядом. — Держи, — Гарри протянул ей бокал со сливочным пивом. Пена осела на его верхней губе, и Каллиста усмехнулась, показав пальцем, где остались белые разводы. Гарри смущённо вытерся, но тут же снова улыбнулся. — Я долго думал, что тебе подарить. И… это первая часть подарка. — Не стоило так заморачиваться, правда, — Каллиста сделала глоток, и тёплая сладость разлилась по телу. — Это свидание — самое лучшее и запоминающееся. — Калли, — Гарри вдруг стал серьёзным, поставил бокал на каменный пол и повернулся к ней всем телом. — Я люблю тебя. — Слова прозвучали просто, без пафоса, без подготовки — как будто он сказал их уже тысячу раз и ещё тысячу скажет. — И хочу, чтобы каждая проведённая вместе минута запомнилась тебе до конца жизни. Я хочу, чтобы на твоём лице играла самая обворожительная улыбка, какая только есть. Мне больше ничего не нужно. Каллиста смущённо улыбнулась, чувствуя, как к щекам снова приливает жар. — Гарри, — прошептала она, положив голову на его плечо. Звёзды за стеклом мерцали, как бриллианты, парящие свечи отбрасывали золотистый свет на их лица, а внизу, далеко внизу, Хогвартс жил своей ночной жизнью, не зная, что на его самой высокой башне двое подростков празднуют день рождения, любовь и то, как хорошо, что они есть друг у друга. — Я люблю тебя, — повторил Гарри, обнимая её за плечи. — С днём рождения. Время текло медленно, как расплавленный мёд, и Каллиста не замечала его бега. Они сидели на пледе, прижавшись друг к другу, и разговаривали обо всём на свете — о квиддиче, о книгах, о глупых привычках Рона, о том, как Гермиона каждый раз закатывает глаза, когда Фред и Джордж подкладывают ей в сумку навозные бомбы. Говорили о школе, о будущем, о том, кем хотят стать после Хогвартса. Гарри признался, что никогда не думал о будущем всерьёз — оно всегда казалось ему туманным и зыбким, как утренний туман над озером. Но теперь, когда Каллиста сидела рядом, он вдруг понял, что хочет его. Будущее. Хочет видеть, что будет дальше. — Знаешь, — сказала она, глядя на звёзды, — я иногда думаю: а что бы я делала, если бы не встретила тебя? Если бы мы не столкнулись в Хогвартс-экспрессе? — Была бы скучной отличницей, — усмехнулся Гарри, — и не знала бы, что такое настоящие приключения. — Приключения? — Каллиста фыркнула. — Ты называешь это приключениями? Я называю это «каждый год кто-то пытается нас убить». — Ну, — Гарри пожал плечами, — зато не скучно. Она рассмеялась, и смех её разнёсся над башней, растворяясь в ночном небе. Потом они замолчали. Не потому, что не о чем было говорить — просто слова стали не нужны. Каллиста смотрела на звёзды, Гарри смотрел на неё, и в этой тишине было что-то большее, чем любые разговоры. А потом Гарри отстранился, полез под мантию, которая всё это время лежала рядом, и вытащил старый, потрёпанный фотоаппарат. — Ты где его взял? — удивилась Каллиста. — У Колина, — Гарри виновато улыбнулся. — Одолжил. Сказал, что для важного дела. Он не стал спрашивать, для какого. Он поднял фотоаппарат, навёл объектив на Каллисту и чуть прищурился. — Улыбаемся, — сказал он, и щелчок затвора прозвучал в тишине, как маленький выстрел. Минуту спустя из бокового отверстия выползла фотография — ещё серая, едва проявившаяся, но с каждым мгновением набирающая цвет. Каллиста наклонилась, чтобы рассмотреть. На снимке она улыбалась — не той дежурной улыбкой, которую дарила всем, а настоящей, тёплой, идущей из самого сердца. Её глаза смотрели в объектив, в них отражались парящие свечи и звёзды за окном. А рядом — Гарри. Он не смотрел в камеру. Он смотрел на неё. И взгляд его был таким, от которого у самой Каллисты перехватывало дыхание — полным любви, нежности, восхищения. Как будто она была самым прекрасным, что он когда-либо видел. — Это на память, — сказал Гарри, протягивая ей фотографию. — Я вложу её в свой альбом, — тихо ответила Каллиста, бережно принимая снимок. — К остальным фотографиям. — Конечно, — кивнул Гарри, но в его голосе вдруг послышалось что-то другое — волнение, смешанное с предвкушением. Он поднялся с пледа, отряхнул колени и подошёл к каменным перилам башни. Ветер трепал его чёрные волосы, очки блестели в свете свечей. Каллиста смотрела на него, не понимая, что он задумал. Гарри поднёс пальцы к губам и пронзительно свистнул. Каллиста нахмурилась, открыла рот, чтобы спросить, в чём дело, но не успела. В следующее мгновение небо над Хогвартсом взорвалось тысячами огней. Фейерверк. Не один, не два — целый каскад, ослепительный, разноцветный, грохочущий. Золотые и серебряные искры рассыпались по небу, складываясь в буквы, которые горели несколько секунд, прежде чем угаснуть и уступить место новым. «Happy Birthday, Callista!» — прочитала Каллиста, когда огненные буквы засияли над башней. А потом пошли рожицы — смешные, улыбающиеся, подмигивающие, с высунутыми языками и огромными ушами. В стиле Уизли — Каллиста узнала бы этот почерк где угодно. Фред и Джордж, конечно же. Кто же ещё мог провернуть такое, не попавшись ни одному учителю? — Салют, — прошептала Каллиста, поднимаясь на ноги и подходя к перилам. Гарри обнял её за плечи, притягивая ближе, и она почувствовала тепло его тела сквозь свитер. — Я обожаю его… Гарри, это лучший день рождения в моей жизни. — Это ещё не всё, — сказал Гарри, и в его голосе вдруг появились нотки, которых Каллиста никогда раньше не слышала. Волнение. Робость. Что-то трепетное, почти испуганное. Он отпустил её, сделал шаг назад и начал рыскать по карманам джинсов — в одном, в другом, во внутреннем кармане куртки. Наконец, нащупал что-то и сжал в кулаке, спрятав руку за спину. — Гарри? — Каллиста повернулась к нему, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. — Калли, — начал он, и голос его чуть дрожал. — Я очень люблю тебя. И… я хочу… — Он запнулся, сглотнул и поправился: — Нет, я надеюсь… я надеюсь, что наша школьная любовь перерастёт во что-то большее. После окончания школы. — Гарри… — прошептала Каллиста, и в горле у неё пересохло. — В будущем, — он сделал глубокий вдох, как перед прыжком в воду, — я хочу, чтобы ты стала моей женой. Он протянул руку и разжал кулак. На его ладони лежало тонкое серебряное колечко с маленьким, но очень ярким камушком. Он переливался в свете свечей — синим, золотым, зелёным — и казался кусочком звезды, упавшей с неба. — Я понимаю, что для этого ещё рано, — торопливо заговорил Гарри, боясь, что она скажет что-то прежде, чем он договорит. — Мы ещё в школе, нам даже семнадцати нет, и всё такое. Я не предлагаю пожениться завтра. Но… — он снова сглотнул, и Каллиста увидела, как блестят его глаза за стёклами очков. — Я хочу, чтобы ты знала. Чтобы… чтобы у тебя было что-то, что напоминало бы тебе обо мне, когда меня нет рядом. Каллиста смотрела на кольцо, потом на Гарри, потом снова на кольцо. В голове шумело, сердце колотилось где-то в горле, и она не могла вымолвить ни слова. — Гарри, — наконец выдавила она, и голос её сорвался. — Калли, — он шагнул ближе, и в его глазах была такая надежда, что у неё перехватило дыхание. — Если ты не хочешь, я пойму. Я не настаиваю, я просто… Она коснулась его щеки рукой, останавливая поток слов. Его кожа была горячей — она была права, он покраснел. Даже в полумраке башни было видно, как горят его уши. — Я тебя тоже очень люблю, — сказала Каллиста, и каждое слово давалось ей с трудом, потому что слёзы снова подступали к горлу. — И я… я согласна. — Правда? — Гарри выдохнул так, будто не дышал последние полминуты. — Правда, — она улыбнулась — сквозь слёзы, сквозь смех, сквозь всё то счастье, которое переполняло её. — Конечно, правда. Гарри взял её за руку — ту самую, правую, со шрамами, которые никогда не исчезнут, — и осторожно надел кольцо на безымянный палец. Серебро мягко блеснуло в свете свечей, и Каллиста вдруг почувствовала, что шрамы больше не имеют значения. Важно только то, что этот человек — здесь, с ней, и что он выбрал её. — Не думал, что это будет так волнительно, — усмехнулся Гарри, и голос его дрожал. — Я репетировал. Сто раз. Перед зеркалом. Рон чуть не раскрыл меня, пришлось запираться в ванной. — Ты репетировал перед зеркалом? — Каллиста рассмеялась, и слёзы покатились по щекам. — И не смейся, — он смущённо улыбнулся, вытирая ей щёки большими пальцами. — Это ответственный момент. Они стояли на башне, окружённые парящими свечами и звёздами, и смотрели друг на друга. Фейерверк давно отгремел, оставив после себя только запах пороха и дыма, но в небе всё ещё мерцали огни — настоящие звёзды, которые светили миллионы лет и будут светить ещё миллионы. — Я люблю тебя, — сказал Гарри. — Я люблю тебя, — ответила Каллиста. Она посмотрела на кольцо, потом на него, и вдруг поняла, что этот момент — самый счастливый в её жизни. Даже счастливее, чем первый полёт на метле. Даже счастливее, чем победа в Кубке по квиддичу. Потому что это было нечто большее — обещание, надежда, будущее. — Гарри, — сказала она, прижимаясь к нему. — Спасибо. — За что? — За всё. За этот вечер. За звёзды. За фейерверк. За то, что ты есть. Он обнял её крепче, уткнувшись носом в её волосы, и Каллиста почувствовала, как он улыбается. — Я всегда буду рядом, — прошептал он. — Обещаю. И под звёздами, под парящими свечами, на самой высокой башне Хогвартса, они стояли обнявшись, и весь мир казался им маленьким и понятным, потому что у них был друг друг.