Всё в порядке

Раннее утро едва окрашивало горизонт в бледно-золотистый свет, и мир за окном поезда казался застывшим - как дыхание, затаённое перед новым днём. Тишина царила почти абсолютная, нарушаемая лишь лёгким гулом ветра и отдалённым скрипом металла. На самом конце вагона стояла Мишель Шиманская. Она держала в пальцах тонкую сигарету, пепел которой рассыпался в воздухе, теряясь где-то в стенах. Свет едва касался её волос и лица, придавая её силуэту спокойную, почти хрупкую красоту. Глаза её были устремлены вдаль, на равнины и линии деревьев, что плыли за окнами. Из дверей позади неё вышел Уинстон. Он на мгновение остановился, словно не желая нарушать тишину этого утра, но всё же шагнул ближе. - Доброе утро - сказал он мягко. Мишель обернулась и улыбнулась, чуть устало, но искренне: - И тебе, Уинстон. - Ты давно тут? Почему так рано? Она пожала плечами, выдыхая дым в сторону уходящего света: - Просто... выспалась. Достаточно. А теперь вот стою, дышу. Утро же. Кому оно ещё нужно, как не мне? Он встал рядом, опершись на металлическую стойку. Они молчали. Пейзаж тянулся мимо, поезд всё ещё стоял, но небо за окном уже двигалось - как будто всё остальное не имеет значения. - Тут хорошо, - наконец сказал Уинстон. - В такие моменты даже кажется, что всё будет нормально. Мишель кивнула, снова улыбнувшись. Сигарета догорала в её пальцах. Дверь к концу вагона откинулась с характерным скрипом, и вместе с утренним воздухом вышел Александр. Он молча подошёл к противоположной стороне, не глядя на Мишель и Уинстона, и закурил. Дым от сигареты быстро уносило набегающим ветром, а его глаза следили за тем, как поезд дёрнулся и медленно тронулся вперёд. - Доброе утро, Александр - первой подала голос Мишель. Он слегка повернул голову в её сторону и коротко кивнул. Уинстон, между тем, мельком глянул в блокнот, где отмечал особенности пассажиров. Его карандаш дрогнул в воздухе, и привычным движением он поставил у имени Александра пометку: "Курит. Часто". После этого он поднял взгляд: - Доброе утро. Александр слегка усмехнулся, затянувшись сигаретой. - Как там Дарина? - спросил он, не глядя ни на кого конкретно. Мишель будто на секунду замерла. Взгляд её потух, и она медленно повернула голову к нему. - Ты уверен, что хочешь этот разговор? Александр посмотрел на неё через плечо. Его губы тронула слабая, почти неуловимая улыбка. - А что делать? Не быть же мне всю жизнь пустым. Надо и чему-то радоваться, правда? Она не ответила. Уинстон бросил взгляд с одного на другого, сбитый с толку. - Простите... какая Дарина? Мишель улыбнулась, глядя куда-то вдаль, где рассвет едва тронул линию горизонта. В её глазах появилась мягкость. - Дарина поступила. Учится теперь. Хочет быть полезной, работать где-нибудь на высоких должностях... старается изо всех сил. Уинстон всё ещё стоял в стороне, непонимающе переминаясь с ноги на ногу. - Простите... кто такая Дарина? Александр улыбнулся чуть шире, глядя на Мишель, словно в её словах прозвучало что-то светлое, нужное ему. - Рад за неё - тихо произнёс он. Мишель, заметив, что Уинстон сбит с толку, порылась в чулке и достала маленькую чёрно-белую фотографию. На ней была девушка лет шестнадцати - удивительно похожая на саму Мишель: те же черты лица, та же улыбка, только в глазах было что-то другое. Больше света. Больше надежды. - Это моя дочь - сказала Мишель просто, спрятав снимок обратно. Уинстон растерянно приподнял брови: - Ваша... дочь?.. А отец?.. Но Мишель с хитрой улыбкой отступила к двери. - У меня, к сожалению, дела, Уинстон. До встречи. Она исчезла за дверью с лёгкой грацией, оставив кондуктора в полнейшем замешательстве. Он остался стоять, переводя взгляд на Александра. - Вы с ней знакомы? - спросил он, неуверенно. Александр кивнул. - Да, давненько, - затем, чуть помедлив, добавил, поворачивая к Уинстону чуть ироничный взгляд: - А ты, Уинстон, как думаешь, кто она? Тот замер, вопрос оказался неожиданным. Он почесал затылок. - Ну... просто приятная женщина. Спокойный пассажир. Общительная. Александр хмыкнул, сделав последнюю затяжку и выдохнув дым в сторону уходящего пейзажа. - Настолько приятная, что ты не пишешь на неё рапорты, - сказал он мягко. - Только характеристику, как будто она, не часть системы, как будто ты не деталь, а просто... человек рядом. Он говорил почти шёпотом, но в его голосе звенела каждая фраза, точно продуманный аккорд. Красиво, размеренно, с тем холодным изяществом, что был отличительным знаком мастера слов. Александр затушил сигарету о перила, тихо вздохнул и, не глядя на Уинстона, начал говорить. Его голос был уже не таким выверенным, как прежде - не было в нём бархатной риторики и сочных оборотов. Он говорил как человек, не как пропагандист. Без маски. - Она не такая от хорошей жизни, Уинстон. Она... из тех, кому не везло с самого начала. Близкие не полюбили. Родные отвернулись. А когда пошла в лёгкую жизнь, не по прихоти, а чтобы хоть как-то выжить, её начали ненавидеть. Те самые, кто с утра до вечера кричат о чести, о семье, о добродетели... возненавидели обычную, живую девушку. Граждане Великого Государства, - он усмехнулся. - Прямо аж гордость берёт, да? Он помолчал. Уинстон не перебивал, только слушал, будто каждое слово врастало в него. - Когда ей было двадцать... - продолжил Александр. - Случилось, забеременела. Отец? Неясно. Да и никому она уже тогда не была нужна. Лёгкая женщина, беременная... кто бы смотрел на неё как на человека? Он провёл рукой по волосам. - Она хотела сделать аборт. Ну, логично. Жизнь дерьмо, перспектив нет, но... - он посмотрел вдаль. - Переклинило. Понимаешь, мать её родила, но любви не дала, а она... решила по-другому. Она не могла повторить ту же ошибку. Не захотела. Хоть кто-то, думала она, должен почувствовать себя любимым. Почувствовать, что его не прячут, не стыдятся, не выбрасывают в подвал общества. Вот так и появилась Дарина. Он чуть улыбнулся. - Девочка со светом в глазах. Глупым, но настоящим. Ни капли грязи. Ни капли фальши. Не как мы. Она верит, что сможет изменить этот мир. Что-то в этом есть, правда? Уинстон не ответил. Он просто стоял, прижав руки к стене, и смотрел на бегущие рельсы. Слова Александра будто растекались в воздухе, тёплые и горькие, будто откровение, на которое никто не имел права - но он им поделился. Александр посмотрел на него и тихо добавил: - А ведь таких, как она, в этом поезде - единицы. Остальные - просто пассажиры, просто винтики, просто лица. Дарина - не лицо, она - взгляд. Светлый взгляд на то, что мы уже давно перестали видеть. Уинстон, несколько минут молчавший после откровений Александра, тихо спросил: - Нужно успокоительное? Он сам удивился своему вопросу, но правда заключалась в том, что услышанное выбило его из равновесия. Он не ожидал такой исповеди. Александр, услышав, закрыл лицо ладонью и тяжело выдохнул. - Прости, - его голос стал глухим. - Я сам не понимаю, зачем тебе всё это рассказал. Видимо, плохо спал. Или просто сдали тормоза. - Хех, - усмехнулся Уинстон. - Я, в общем-то, понял, к чему ты всё вёл. У Мишель есть дочь. Рад за неё. Правда. Александр поднял голову, усмехнувшись шире. В его глазах сверкнуло что-то почти озорное: - Так что теперь? Пойдёшь писать рапорт на неё? За нарушение морального кодекса матери? - Что? Нет! - Уинстон даже руками замахал. - Да меня вообще не волнует чужая жизнь, и... быть матерью-одиночкой или иметь дочь-студентку, это не нарушение директив. - Пока не нарушение, - сказал Александр с особым нажимом. - Пока. Мы ведь знаем, как всё меняется. Что сегодня "безразлично", завтра становится "угрозой стабильности". Уинстон ничего не ответил. Он лишь поёжился, как будто Александр нечаянно приоткрыл перед ним окно, в которое ему самому страшно было заглядывать. Уинстон кивнул, соглашаясь. - Да, это пока не запрещено... Он уже собирался уходить, когда Александр вдруг усмехнулся и бросил: - А эта директива с запретом яблок - самая тупая директива в моей жизни. Уинстон замер на полушаге, удивлённо обернувшись: - Что ты сейчас сказал? Александр скосил на него взгляд, чуть склонив голову. - А как тебе рассказать? С шуткой или по правде? Из другого конца вагона появилась Мишель. Она встала в проходе, прижав к груди руки, и с лёгкой, насмешливой улыбкой заметила: - Начни с шутки. Шутки с утра - полезны для здоровья. - Ну хорошо, - лениво начал Александр. - Запретили яблоки, потому что Вождь чуть не подавился ими. Мишель не выдержала - рассмеялась, прикрыв рот ладонью. Смех её был лёгким, звонким, как звон чайной ложки по фарфору. Уинстон смотрел на них обоих в полном недоумении, будто всё происходящее было сюрреалистичным сном. - А если без шуток? - наконец выговорил он. Александр серьёзно взглянул на него и на миг замолчал, прежде чем произнести: - Жена одного высокопоставленного политика умерла. Съела яблоко. Оказалось отравлено. С тех пор полный запрет. Официально ради безопасности. А неофициально... Ну, сам понимаешь. Мишель тихо хмыкнула и покачала головой: - Похоже на сказку... девушка съела яблоко и пуф. Уинстон молча смотрел в окно. Мир, где даже фрукты превращаются в оружие, не переставал его поражать. После разговора, ставшего для всех троих неожиданным утренним признанием, воцарилась короткая тишина. Лёгкий утренний ветерок проникал сквозь закрытые окна, и казалось, сам поезд замер в ожидании продолжения. Именно в этот момент Уинстон тихо проговорил: - Может, пойдём поедим? В вагон-столовую. - Разве майор Саргас не запретил? - Мишель с сомнением покосилась на него. - Запретил, - признал Уинстон, понизив голос. - Но если аккуратно... Александр резко повернул голову. На лице его отразилась смесь скуки и раздражения. Он глянул на Уинстона, затем на Мишель и громко, не стесняясь: - Да и хрен с этим тупорылым маршевым червем. Пусть орёт на свою шинель, а не на пассажиров. Он развернулся и спокойно, будто так и надо, направился в сторону шестого вагона - столовой. Мишель с Уинстоном остолбенели. Они переглянулись, открыв рты от удивления, губы дрогнули от сдерживаемого шока. Мишель первой выдохнула: - Он... это серьёзно? - Похоже, да - с ухмылкой прошептал Уинстон. В следующую секунду они, почти одновременно, бросились за Александром, будто боялись упустить сам факт его наглого бунта. Все трое устроились за железными, вечно холодными столами столовой. Ложки, будто нарочно, были прикованы к поверхности цепями - вероятно, чтобы их не крали. Обстановка напоминала то ли тюрьму, то ли учебный лагерь. Повар, добродушный толстяк с усталым взглядом, с видом старого знакомого отдал Уинстону три порции без лишних слов. Тот разложил их - сначала Мишель, затем Александру, а потом себе. Мишель молча начала есть, Уинстон следом, а вот Александр... он так и застыл, уставившись в тарелку. Затем медленно подался вперёд, опёрся локтями на стол и прищурился, будто пытаясь убедиться, что видит не иллюзию. - Фрикадельки? - проговорил он почти шёпотом, будто боялся, что скажет это вслух и они исчезнут. - Ну да, - повар хмыкнул с лёгкой иронией. - Только не знаю, из чего они. Мясо у нас теперь редкость. Может, из старых протоколов и списанных документов. - Добавил он с горькой усмешкой. Александр выпрямился, потом резко ударил кулаком по столу, отчего ложки звякнули на цепях, а после махал вперед назад ладонью, уперев локоть об стол. - Чтобы в первом классе давали, мать вашу, фрикадельки?! В вагоне для обычных, бедных граждан?! Да я в ахере полном! Уинстон уронил ложку в тарелку, испуганно глядя на него. Мишель склонилась к нему и прошептала: - Он просто говорил, что богачи давно уже не едят такого. Только иностранщину, экзотику, рыбу, морских гадов. Даже фрикадельки теперь - пища бедных. Их не готовят, не заказывают. Они ушли вместе с воспоминаниями. Позавтракав, Мишель и Александр разошлись по своим купе. Уинстон уже собирался тоже вернуться, когда дверь его купе неожиданно приоткрылась. На пороге стоял мужчина в длинном пальто и шляпе, затеняющей лицо. - Кондуктор, - произнёс он без предисловий. - Александр Рецька здесь не просто так. Уинстон напрягся, поднялся со своего места: - Я думал, ты сегодня не появишься - буркнул он. - Обязан, - мужчина шагнул внутрь, не снимая шляпы. - Ты ведь сам уже всё видишь, да? Он ведёт себя странно. - Он просто... живёт. Сидит, говорит, ест. Как все - ответил Уинстон сдержанно. - Вот именно. Он как все. Слишком как все, а он не такой. Это один из лучших пропагандистов Великого Государства. Возможно, лучший. Автор идей о гене предателя, создатель речей, от которых замирают площади. Он замолчал на секунду, посмотрел в окно. - Мы не уверены, что он на задании, или наоборот - слишком уж он вжился в роль. Может что-то узнал, может ищет, а может, срывает. В любом случае, держи его на острие. Ты знаешь, почему ты с нами. Мы держим обещание. Держи и ты свою часть. Уинстон медленно кивнул, не глядя в глаза. - Я понял. Мужчина кивнул, будто этого было достаточно, и вышел. Уинстон остался один, стоя в тени закрытой двери и глядя на мутное окно. Александр. Пропагандист. Или предатель. Или просто человек, но теперь - под подозрением.