1928

Поезд резко затормозил, и Ван Ибо чуть не ударился лбом о спинку деревянной лавки. За окном мелькали грязные перроны, кричащие носильщики и клубы пара. — Конечная! Все выходят! — проорал кондуктор, пиная дверь вагона. Ибо вскочил на ноги, судорожно проверяя, на месте ли его узелок с пожитками. В кармане брюк лежали все его деньги — три серебряных юаня, завёрнутых в обрывок газеты. Этого должно было хватить на неделю. Не больше. Он вышел на перрон, и его сразу окружили. — Мальчик! Тебе нужна комната? Дешёво! — Покажу Пекин! Все лучшие чайные! — Эй, деревенщина, куда прешь? Ибо молча пробирался сквозь них, прижимая узелок к груди. Пекин встретил Ван Ибо шумом, суетой и плотной завесой утреннего тумана, который медленно рассеивался под лучами восходящего солнца. Юноша остановился на краю оживлённой улицы, сжимая в потных ладонях ручку своего потрёпанного чемодана. Его грубые крестьянские ботинки, уже стёртые долгой дорогой, стояли на каменной мостовой — впервые за всю его жизнь. Деревня, где он вырос, казалась теперь далёким сном. Вокруг него кипела жизнь огромного города. Разносчики с коромыслами на плечах выкрикивали цены на свежий тофу и паровые булочки. Извозчики, хлопая кнутами, прокладывали путь сквозь толпу. Женщины в скромных ципао торговались с уличными торговцами, а старики, присев на корточки у обочины, курили длинные трубки, наблюдая за суетой равнодушными глазами. Но больше всего Ибо поразил запах. Пекин пахнул угольным дымом, жареными каштанами, сладковатым ароматом утки по-пекински, доносящимся из ресторанчиков, и чем-то ещё — резким, городским, чуждым. Он втянул носом воздух, и лёгкий кашель сжал его грудь. Не похоже на свежий ветер с рисовых полей… Ибо пробирался сквозь густую толпу, которая собралась перед массивными дверями банка. Люди кричали, размахивали кулаками, некоторые держали в руках потрёпанные плакаты. — «Верните наши сбережения!» — «Долой коррупцию!» — «Где наши деньги?!» Их гневные лица, перекошенные от ярости, заставили Ибо на мгновение замереть. Он знал, что страна переживает нелёгкие времена. После падения монархии Китай погрузился в хаос: Гоминьдан боролся за контроль, коммунисты поднимали восстания, а региональные милитаристы разрывали страну на части. И вот теперь — банк, который должен был стать символом стабильности, оказался в центре скандала. — Эй, парень, не стой как столб! — кто-то грубо толкнул его в плечо. Ибо пошатнулся, но быстро выпрямился, инстинктивно прижимая к себе чемодан. В его глазах мелькнула тревога, но он подавил её. «Я не могу позволить себе слабость. Не здесь. Не сейчас.» - пронеслось в голове. Он сделал глубокий вдох и двинулся дальше, протискиваясь между людьми. Когда солнце скрылось за горизонтом, Ибо наконец нашёл то место, которое ему посоветовали в деревне — «Таверна Хуан-лаобана», крохотную забегаловку в одном из переулков. Вывеска была старая, краска облупилась, но свет внутри горел. Он толкнул дверь, и его встретил густой запах тушёной свинины, чеснока и рисового вина. — Кого чёрт принёс? — раздался хриплый голос. За стойкой стоял сам хозяин — пожилой мужчина с седыми усами и глубокими морщинами вокруг глаз. Его взгляд, острый и оценивающий, скользнул по Ибо с головы до ног. — Меня зовут Ван Ибо, — юноша слегка поклонился. — Мне сказали, что здесь можно снять комнату. Хуан-лаобан хмыкнул. — Комнату? Ха! У меня тут и так клопы друг на друге сидят. Но… — он прищурился. — Ты из деревни, да? — Да. — Ладно. У меня есть угол в подсобке. Дешево. Но если не заплатишь — вышвырну без разговоров. Ибо кивнул. — Спасибо. Поздней ночью, когда таверна опустела, Ибо достал из чемодана потрёпанный конверт. Письмо от брата. «Ибо, Если ты читаешь это, значит, я уже далеко. Гоминьдан и коммунисты рвут страну на части, и каждый тянет одеяло на себя. Я выбрал свою сторону. А ты? Помни: банкиры — это те же милитаристы, только в дорогих костюмах. Они сожрут Китай, если им позволить. Выбирай сторону. Но не обманывай себя. Да Ли» Ибо сжал письмо в кулаке. «Зачем я здесь?» Тени от коптящей лампы пляшут по стенам, как демоны, о которых рассказывала бабушка. В деревне я бы сейчас спал, свернувшись на кане, под мерное стрекотание сверчков. А здесь... Здесь даже тишина другая. Она густая, тяжёлая, пропитанная чужими голосами, смехом, запахами чужих жизней. «Центральный банк Китая» Я произношу это шёпотом, как заклинание. В голове — цифры. Всегда цифры. В деревне меня звали «мальчик-счёты» — я мог сложить, вычесть, умножить быстрее, чем старый Ли с его деревянными костями. «Ты рождён для большего», — говорил учитель, суя мне в руки потрёпанный учебник по экономике. Но «большее» оказалось вот этим: подвалом, где пахнет крысами, и стариком за стеной, который кашляет так, будто выплёвывает лёгкие. «Брат выбрал восстание. А я...» Я сжимаю кулаки. В руке — письмо Да Ли. «Банкиры сожрут Китай». Он не понимает. Я не хочу служить им. Я хочу изменить их изнутри. (вспоминает толпу у банка, кричащую о пропавших вкладах) Они — как слепые. Кричат на стены, не видя, кто стоит за ними. А я... я пробьюсь внутрь. Узнаю, как это работает. И тогда... «Я заставлю цифры говорить правду» Не как эти ублюдки в дорогих костюмах, которые гнут числа, как проститутки гнут спины. Настоящую правду. Ту, что может спасти таких, как эти рабочие. Как моя деревня. (ложится на жёсткую койку, смотрит в потолок) Завтра. Завтра я пройду в этот банк. Пусть даже мне придётся... (внезапная мысль заставляет его поморщиться) ...Пусть даже придётся на время стать одним из них. (последняя мысль перед сном, уже сквозь дрёму) «Я научусь их языку. Чтобы потом заставить их замолчать» Ночью Ибо снилась деревня. Брат Да Ли кричал ему что-то, но ветер уносил слова. Внезапно земля под ногами стала превращаться в горы серебряных монет, которые таяли, как лёд... На следующее утро Ибо проснулся до рассвета. Он надел свой единственный приличный костюм — слегка мешковатый, купленный на последние деньги в деревенской лавке, — и ещё раз проверил документы. Сегодня его ждало собеседование в Центральном банке. Это мой шанс. Он вышел на улицу, где Пекин только начинал просыпаться. Где-то вдарил гонг, возвещая начало нового дня. Ибо выпрямил плечи и шагнул вперёд — навстречу своей судьбе.