1928

Кабинет Шэнь Ту Наня погрузился в тишину после бурного обсуждения. Воздух был густым от невысказанных мыслей, а на столе между ними лежали документы, испещренные цифрами, которые теперь казались обвинительными актами. Шэнь Ту Нань откинулся в кресле, его пальцы постукивали по ручкам в ритме, который выдавал его скрытое напряжение. — Хорошо, — наконец произнес он, глядя на Ибо. — Вы убедили меня. Но помните: если это провалится, ответственность ляжет на вас. — Я готов, — твердо ответил Ибо, чувствуя, как его сердце бьется чаще. Сяо Чжань, до этого молча наблюдавший за разговором, слегка наклонил голову: — Дядя, мы начнем завтра? Шэнь Ту Нань кивнул: — Да. И будьте осторожны. Су Ши Янь не станет сидеть сложа руки. Когда они вышли в коридор, Чжань неожиданно повернулся к Ибо: — Ты голоден? В столовой банка еще должны подавать ужин. Ибо, удивленный предложением, на секунду заколебался. Его желудок предательски урчал — он не ел с утра. — Да, пожалуй. Столовая банка была почти пуста. Несколько клерков сидели в дальнем углу, обсуждая что-то вполголоса. Чжань выбрал столик у окна, откуда открывался вид на ночной Пекин, освещенный редкими фонарями. — Здесь готовят неплохо, — сказал Чжань. — Но острое лучше не брать. Ибо улыбнулся: — Я и так не ем острое. — Почему? — Чжань поднял бровь, любопытство сверкало в его глазах. — Детская травма, — Ибо слегка поморщился. — Отравился перцем, когда был маленьким. С тех пор даже запах острого вызывает тошноту. Чжань рассмеялся — звонко, искренне, как будто давно не смеялся. — А я обожаю острое. Но сегодня, пожалуй, воздержусь. Они заказали простые блюда: тушеные овощи, рисовые лепешки и чай. Когда еду принесли, Чжань неожиданно спросил: — Почему ты решил работать в банке? Ибо задумался, перебирая рис палочками. — Цифры... они никогда не врут. В деревне я видел, как люди страдают из-за несправедливости, из-за чьей-то жадности. Я хотел понять, как это работает, чтобы изменить что-то. Чжань внимательно слушал, его глаза не отрывались от Ибо. — А тебе нравится банковское дело? — спросил Ибо в ответ. — Нет, — честно признался Чжань. — Но мне нравится музыка. Пекинская опера. — Я слышал, как ты поешь, — неожиданно сказал Ибо, и его щеки слегка покраснели. — Это было... красиво. Чжань замер, чашка чая застыла в его руке. Он не ожидал таких слов. — Подслушивал? — спросил он, но в его голосе не было упрека, только легкое смущение. — Случайно, — Ибо поспешно опустил глаза. — Я шел к Шэнь Ту Наню и... задержался у твоей двери. Чжань улыбнулся: — Никто раньше не говорил, что мое пение красивое. Тишина между ними стала теплой, почти уютной. После ужина они вернулись в кабинет и начали разбирать документы. Ибо объяснял Чжаню схемы махинаций Коммерческого банка, рисуя стрелки и цифры на листах бумаги. Чжань слушал внимательно, хотя иногда его взгляд скользил к окну, где темнело небо. — Ты понимаешь? — спросил Ибо, указывая на очередную схему. — Не совсем, — Чжань честно признался. — Но я верю тебе. Ибо улыбнулся. Когда часы пробили полночь, Чжань потянулся и зевнул: — Мы засиделись. Ты далеко живешь? — Час пешком, — ответил Ибо, протирая уставшие глаза. — Останься у меня, — предложил Чжань. — Я живу в соседнем здании. Ибо колебался, но усталость взяла верх. — Хорошо. Спасибо. Они собрали бумаги и вышли в ночной Пекин. Улицы были пустынны, лишь редкие фонари освещали их путь. Чжань шел чуть впереди, его силуэт выделялся на фоне темноты. Ибо смотрел на него и думал, что никогда еще не чувствовал себя так... правильно. Квартира Чжаня оказалась небольшой, но удивительно уютной. В отличие от холодной роскоши банка, здесь чувствовалась жизнь: на стене висела картина с изображением театральных масок, на полке стояли ноты, а на подоконнике — горшок с белыми цветами, их лепестки дрожали от легкого сквозняка. — Проходи, — Чжань сбросил пиджак на спинку стула и зажег лампу. Мягкий свет заполнил комнату, окрашивая стены в теплые золотистые тона. — Здесь скромно, но зато никто не мешает. Ибо осмотрелся, его взгляд задержался на гуцине, стоящем в углу. Инструмент был старинный, его дерево потемнело от времени, но струны блестели, как новые. — Ты играешь? — спросил он, указывая на гуцинь. Чжань кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то теплое: — Да. Иногда пою под него. Но только для себя. Он подошел к инструменту, провел пальцами по струнам, и тихий, прозрачный звук наполнил комнату. Ибо замер, словно боясь спугнуть этот момент. — Хочешь послушать? — Чжань повернулся к нему, и в его улыбке было что-то застенчивое, почти мальчишеское. — Конечно, — Ибо сел на диван, чувствуя, как сердце бьется чаще. Чжань закрыл глаза, и его пальцы заиграли. Мелодия была грустной и нежной, как воспоминание о чем-то давно утраченном. Потом он запел — тихо, словно боялся, что его услышит кто-то, кроме стен и Ибо. Голос Чжаня был чистым, как горный ручей, и таким же холодным, но в нем чувствовалась глубина, которую Ибо не замечал раньше. Он пел о потерянной любви, о мечтах, которые никогда не сбудутся, о цепи обязанностей, которые нельзя разорвать. Ибо не понимал всех слов, но чувствовал их. Ему хотелось встать, подойти ближе, но он боялся разрушить этот хрупкий момент. Когда последняя нота замерла в воздухе, комната погрузилась в тишину. Чжань открыл глаза и встретил взгляд Ибо. — Это... — Ибо попытался подобрать слова, но они застряли в горле. — Это было прекрасно. Чжань улыбнулся, но в его глазах читалась грусть: — Спасибо. Хотя, наверное, это не лучшая музыка для ночи. — Нет, — Ибо покачал головой. — Она идеальная. Они замолчали. За окном шумел ночной Пекин, где-то вдали кричал пьяный прохожий, но здесь, в этой комнате, время словно остановилось. Чжань встал и подошел к окну, его силуэт вырисовывался на фоне городских огней. — Иногда мне кажется, что я живу двойной жизнью, — сказал он тихо. — Днем я — наследник семьи Сяо, банковский клерк, будущий муж Ли Ло. А ночью... — Он обернулся к Ибо. — Ночью я просто Чжань. Ибо поднялся с дивана и подошел к нему. Они стояли так близко, что Ибо чувствовал тепло его дыхания. — А мне нравится именно этот Чжань, — прошептал он. Их взгляды встретились, и в этот момент что-то изменилось. Воздух между ними стал густым, напряженным, как перед грозой. Ибо не знал, кто сделал первый шаг, но вдруг их губы соприкоснулись. Поцелуй был нежным, почти неуверенным, как будто оба боялись, что это сон. Чжань дрожал, его пальцы вцепились в рукав Ибо, словно он боялся, что тот исчезнет. Когда они наконец разошлись, Чжань опустил глаза: — Мы не должны... — Я знаю, — перебил его Ибо. — Но я не жалею. Чжань посмотрел на него, и в его глазах была борьба — между долгом и желанием. — Завтра все будет по-другому, — прошептал он. — Тогда давай сегодня будем просто собой, — ответил Ибо. Они снова поцеловались, на этот раз увереннее. Где-то в глубине души оба понимали, что это неправильно, что завтра их ждут сложные решения, но сейчас... Сейчас они позволяли себе быть счастливыми. Ночь за окном стала тише, а в комнате, где звучала музыка и шептались губы, началась их тайная история.