1928

Театр "Лотос" прятался в узком переулке за рынком, его вывеска давно выцвела, а деревянные двери скрипели на ржавых петлях. Чжань остановился перед входом, впервые за долгое время ощущая, как колотится сердце — не от страха, а от чего-то другого, давно забытого. В руке он сжимал смятый листок, вырванный из столба объявлений: "Труппа 'Лотос' объявляет набор. Возраст, внешность — не важны. Главное — огонь внутри." Последние слова будто обожгли пальцы. Он уже собирался развернуться (какая глупость! Он же никогда не...), когда дверь резко распахнулась. — Ты на прослушивание или просто решил полюбоваться нашей развалиной? — В проеме стояла женщина лет сорока в выцветшем халате, с кисточкой для грима в руке. Ее голос звучал хрипло, как у заядлой курильщицы, но в глазах светилось любопытство. Чжань открыл рот, но слова застряли в горле. — Ладно, проходи, — она махнула рукой. — Только предупреждаю — старик-режиссер сегодня с похмелья. Лучше не перечь. Внутри пахло древесной пылью, краской и чем-то еще — волнующим, как первый вдох перед прыжком в воду. Пустой зал с облезлыми бархатными креслами, сцена, освещенная единственной лампой... — Ну? — С последнего ряда раздался голос. Чжань вздрогнул. В кресле, почти слившись с тенью, сидел пожилой мужчина с седой щетиной и бутылкой байцзю в руке. — Имя? — Сяо... — он запнулся, потом выпрямился. — Просто Чжань. Режиссер хмыкнул: — Ну, "Просто Чжань", покажи, на что способен. Сцена казалась огромной. Чжань медленно поднялся по шатким ступенькам, чувствуя, как под ногами скрипят доски. В кармане лежал потрепанный томик — стихи Ли Бо, которые он учил когда-то тайком, прячась от учителей. "Горные птицы кричат над горной тропой..." Голос сначала дрожал, но с каждой строчкой становился увереннее. Он не видел лиц зрителей (вернее, зрителя), не слышал ничего, кроме биения собственного сердца. — Хм. — Раздалось из темноты, когда он закончил. — Не шедевр, но... огонь есть. Женщина в халате зааплодировала: — Браво, новичок! Чжань стоял, чувствуя, как что-то горячее разливается в груди. Он не заметил, когда в дальнем углу зала приоткрылась дверь, и знакомый силуэт замер на пороге... (Ибо наблюдал за всем, скрывая улыбку в тени) Репетиционный зал театра "Лотос" напоминал поле боя. Актеры кричали друг на друга, помощники режиссера размахивали скриптами, а где-то в углу скрипач настраивал инструмент, совершенно не обращая внимания на хаос вокруг. Чжань стоял у стены, сжимая в руках свою роль — всего пять реплик в массовке. Но его ладони были влажными, а в горле пересохло. — Эй, новичок! — К нему подошла девушка с короткой стрижкой, игравшая служанку. — Ты на выходе в третьей сцене. Главное — не перекрывай мне свет и не наступай на шлейф. Он кивнул, но когда зазвенел колокольчик, означающий начало репетиции, его ноги словно приросли к полу. — Чжань! Твой выход! — закричал режиссер с последнего ряда. Он шагнул вперед — и тут же споткнулся о ковер. В зале раздался смешок. — Извините, я... — он начал, но режиссер грубо перебил: — Никаких "извините"! Ты теперь не какой-то там банковский клерк, ты — слуга герцога! Веди себя соответственно! — Начинаем снова! — рявкнул режиссер. На этот раз Чжань сделал шаг увереннее. Его голос звучал четко, а осанка внезапно выпрямилась — годы аристократического воспитания давали о себе знать. — Неплохо, — пробормотал режиссер, делая пометку в блокноте. — Завтра приходи к восьми. И выучи наконец эту чертову роль. После репетиции Чжань вышел во внутренний дворик театра. Там, прислонившись к старой сливе, ждал Ибо с двумя паровыми булочками в руках. — Герцогский слуга, а? — ухмыльнулся он, протягивая одну булочку. Чжань смущенно потупился: — Ты видел, как я... — Видел, — Ибо откусил кусок, жевал, потом добавил: — Ты был великолепен. — Я споткнулся! — Зато как естественно! Настоящий слуга, уставший после долгого дня. Чжань фыркнул, но в груди потеплело. — Режиссер сказал, я должен выучить роль к завтрашнему дню... — Тогда нам нужно срочно найти укромное место для репетиции, — Ибо вдруг оживился. — Я знаю одно кафе, где хозяин обожает театр. Они вышли на улицу, где уже зажигались вечерние фонари. Чжань впервые за долгое время чувствовал — он на правильном пути. Даже если этот путь начинался с пяти реплик в массовке. Полночь. В их спальне царила тишина, нарушаемая только треском догорающих углей в печке. Чжань лежал на спине, уставившись в потолок, пальцы нервно перебирали край одеяла. — Ты не спишь, — тихо констатировал Ибо, поворачиваясь к нему. — Я... — голос Чжаня сорвался. Он сел, обхватив колени руками. — А что если я не смогу? Ибо приподнялся на локте. В лунном свете его лицо казалось высеченным из мрамора. — Не сможешь что? — Всё! — Чжань резко встал, начал мерить комнату шагами. — Забыть текст на премьере, опоздать на выход, осрамиться перед всей труппой... Он остановился у окна, прижал лоб к холодному стеклу. — Я же даже не профессиональный актер. Кто я такой, чтобы... — Чжань. — Ибо встал и подошел к нему, положив руки на плечи. — Ты помнишь наш недавний ужин? — Тот, где я сжег суп? — Чжань фыркнул. — Именно. — Ибо улыбнулся. — Ты тогда так боялся, что у тебя не получится. Но разве это имело значение? За окном прокричала сова. Чжань обернулся, их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Возьми сценарий, — вдруг сказал Ибо. — Что? — Возьми. Мы будем репетировать до рассвета, если понадобится. Они сели на кровать, плечом к плечу. Ибо держал свечу, а Чжань читал роль за ролью — сначала запинаясь, потом все увереннее. — "Но как мне жить, когда душа разорвана..." — его голос дрогнул на монологе главного героя. Ибо вдруг поднял глаза: — Ты учил не свою роль. Чжань покраснел: — Просто... читал весь сценарий. На всякий случай. — На всякий случай, — Ибо усмехнулся. Он потянулся и погасил свечу. Первые лучи солнца уже пробивались сквозь шторы. — Спи. Завтра важный день. И когда Чжань наконец закрыл глаза, страх отступил. Осталось только предвкушение — как перед выходом на сцену. Гримерная театра "Лотос" пахла пудрой, потом и лавандовой водой — смесь, которая почему-то успокаивала Чжаня. Он сидел перед зеркалом, пока гример накладывал последние штрихи, и старался не смотреть на свои дрожащие руки. — Впервые? — хрипло спросил старик-гример, подрисовывая ему морщины. Чжань кивнул, боясь, что если откроет рот, его тут же вырвет. — Не бойся, все так начинают. Вот я Бай Юю в прошлом году гримировал — так он перед каждым выходом в истерике бился. А теперь — главная звезда города. За дверью уже слышались голоса зрителей, заполняющих зал. Где-то там сидел Ибо с Лином — они заняли места еще за час до начала, как самые преданные поклонники. — Пять минут до начала! — прокричал за дверью помощник режиссера. Чжань вскочил, едва не опрокинув банку с гримом. Его сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди. — Эй, новичок! — К нему подошла ведущая актриса труппы, игравшая герцогиню. Она протянула маленький флакон. — Выпей. Помогает. Один глоток обжег горло — виски, крепкое, как сама актриса. — Спасибо, — прохрипел он. — Не благодари. Просто не облажайся там, ладно? Занавес. Темнота. Тишина. И вдруг — свет. Сперва Чжань не видел ничего, кроме ослепительных софитов. Потом разглядел первые ряды — где-то там сидела Мао Линь, размахивавшая ему руками. Рядом — Ибо, сжавший в руках программку так, что костяшки пальцев побелели. И тогда случилось чудо. Страх испарился. — "Ваша светлость, карета подана..." — его голос прозвучал уверенно, с легкой насмешкой, как и требовала роль. Он даже позволил себе импровизировать — когда герцогиня уронила веер, Чжань не просто поднял его, а сделал это с таким подобострастием, что в зале раздался смех. В третьем акте, проходя по заднику сцены, он вдруг заметил в последнем ряду высокую фигуру в строгом костюме. Шэнь Ту Нань. На мгновение Чжань замер, но тут же собрался — профессионал не должен отвлекаться. Когда занавес упал под овации, он стоял в линии актеров, кланяясь, и чувствовал, как что-то горячее разливается в груди. Это было сильнее страха, сильнее сомнений. Я на своем месте. Закулисье пахло жасминовым чаем и пудрой. Чжань снимал грим, когда в отражении зеркала увидел знакомую статную фигуру. Шэнь Ту Нань стоял в дверях, его обычно бесстрастное лицо светилось непривычной мягкостью. — Дядя! — Чжань вскочил, смахивая тушь с ресниц. — Я не знал, что ты... — Пришел посмотреть на позор семьи? — закончил фразу Шэнь Ту Нань, но в его глазах играли искорки. — Ты был... прекрасен. Чжань замер, не веря ушам. Его пальцы непроизвольно сжали губку с остатками грима. Шэнь Ту Нань шагнул вперед и неожиданно обнял племянника, слегка похлопав по спине: — Твой отец никогда бы не одобрил этот безумный выбор. Но я... я видел, как ты светился на сцене. Он достал из кармана маленькую шкатулку — старинные нефритовые запонки рода Сяо. — Теперь ты наконец достоин фамильных реликвий. Чжань ощутил ком в горле. За спиной раздался шорох — в дверях стоял Ибо с букетом полевых цветов. Шэнь Ту Нань кивнул ему: — Поздравляю. Вы превратили моего племянника в настоящего человека. Ибо растерянно улыбнулся, но Шэнь Ту Нань уже поправлял галстук: — Я договорился с директором Императорского театра. В следующем месяце у них открывается набор. — Он повернулся к Чжаню, и в его глазах впервые блеснули слезы. — Покажи им, на что способен настоящий Сяо. Когда дверь закрылась, Чжань опустился на стул, сжимая шкатулку. Ибо осторожно обнял его за плечи: — Ну что, артист? Теперь ты официально признанный бунтарь. Чжань рассмеялся сквозь слезы. За дверью уже звали на праздничный ужин — туда, где его ждала новая семья, новая жизнь, и сцена, которая наконец стала домом.