По заветам мистера Принца

Как же у Санджи с этого мечника сердце вставало, просто ужас. Каждый такой раз думалось, что всё, это конечная, прежде чем выяснялось, что остановка на самом деле техническая, и даже не аварийная, с рельсами по-прежнему ничего не случилось, по ним вполне можно катить дальше и не торопиться так отчаянно сойти с них сразу и всем составом. Регулировщик в лице Зоро на дорожных путях — тот ещё камень преткновения, при одном только виде которого, как Санджи на собственной шкуре усвоил очень скоро, двигаться полным ходом попросту опасно для жизни. И Санджи с уверенностью может сказать, что как никто другой понимает, о чём эта опасность, ведь он сам же постоянно и ходит по этой грани, больше остальных вынужденный вовремя ловить себя за шкирку на самом краю пропасти, чтобы не заруинить всё дело по их же с Ророноа совместной глупости. Он понимал, что по большей части прокол идёт с его собственной стороны, что он слишком, даже больше подойдёт слово, чересчур серьёзно относится ко всем словам, которые беспечно и совсем без задней мысли роняет мечник, разговаривая с ним. Санджи невольно спотыкался на каждом, то и дело впадая в ступор; впрочем, он благодарил высшие силы за каждую такую паузу, во время которой мозги успевали вернуться на место и правильно воспринять то, что он только что услышал. Сверх осторожность и страх оказаться преждевременно раскрытым в такие моменты больше мешали, чем помогали держать себя в руках — Зоро не был главным в завалившейся в замок компании пиратов, но по какой-то причине именно в его присутствии предельная собранность как по щелчку пальцев переходила во взвинченность и готовность в любой момент атаковать первым. Зоро больше всех внушал ему чувство угрозы, одним своим видом заставляя усомниться в том, что всё завершится благополучно; мечник был чрезвычайно силён, непредсказуем и пугающе проницателен. Даже если Зоро сам не осознавал, как близко подступается к чужой тайне, едва ли не заявляя о ней во всеуслышание, внутренне Санджи первым делом попадался и реагировал на провокацию, и только потом, улучив момент и внимательно изучив смуглое лицо, не найдя на нём и тени злого торжества, догонял, что в несуразной речи Рононоа никакой провокации нет и не было, и что Ророноа просто до ужаса бестактный кретин. Ещё и альфа, будь он неладен. Как специально настраивал против себя, с самого первого столкновения, хотя Санджи не сказал бы, что отнёсся бы к нему иным образом, если бы вместо Зоро в общий зал вломился, например, Луффи или кто-нибудь другой из команды. Да, он ужаснулся, когда увидел Луффи на плечах Усоппа, но больше потому, что впервые наблюдал завязанные, как какую-нибудь резиновую скакалку, в узел руки, которые ещё и болтались, как без костей, чем не смущали ни самого Усоппа, ни тех, кто находился рядом. Даже будучи капитаном, Луффи производил совсем другое впечатление. Не такое устрашающее, какое может возникнуть в сочетании «пират, свергнувший семью Донкихот». С ним можно было договориться, и то, что урод в розовых перьях этого сделать не смог, больше располагало к парнишке в соломенной шляпе, чем отталкивало. К тому же, не один Санджи проникся к нему определённой симпатией — его милейшие соратницы и чуткие хранительницы секрета, доверить который никому, кроме них, было невозможно, очень быстро пришли от Луффи в полный восторг. Шёпот умилённой Альвиды, прекрасно умевшей разбираться в людях, среди смущённых вздохов восхищения прозвучал громче всех: «Попробуй найди ещё одного такого же доверчивого простака!». И последовавший за ним её хрипловатый из-за хронической простуды смешок дал Санджи понять предельно ясно — они поймали удачу за хвост, а Альвида так и вовсе схватила её за рога; сама в прошлом предводительница пиратов, она заняла своё законное место у штурвала и теперь лично намеревалась выжимать из ситуации выгоду всеми доступными ей способами, опираясь на многолетний опыт морского разбоя. Как же она была в этом хороша!.. Как ловко связала легенду, от себя практически ничего не добавив, ни секунды не теряясь в том, чтобы вывернуть все прозвучавшие в её присутствии слова в их пользу; как тонко чувствовала, что нужно сказать самой и на кого с какой силой давить, чтобы иметь право требовать. Санджи был очарован блеском её глаз, полных в напряжённые для всех минуты переговоров азарта, который в мгновение затмил выражение мрачного смирения и усталости на её лице; его самого пригвоздило к месту пылкостью её речей, он едва понимал, когда должен был в подтверждение её слов сказать своё «да». За то же время, что Санджи обдумывал перспективность подкинутой мечником идеи с евнухом, Альвида без колебаний приписала себе не менее, если не более, главную роль, от правды, к слову, недалёкой — на правах самой старшей по влиянию среди наложниц и самой первой пленённой Дофламинго омеги, как самое заинтересованное, наравне с Санджи-евнухом, в благополучии своих подопечных лицо, Альвида обязала Усоппа ответить за все свои слова. — Он клялся, что спасёт нас!.. — Альвида яростно указывала в сторону трясущегося Усоппа пальцем со сломанным в запале обороны ногтем. — Что каждую снарядит и отправит домой!.. Каждую, на личном корабле!.. — Ты так и сказал, Усопп? — Пришедший в себя от живительного аромата только что пожаренных котлет Луффи (что было воспринято Санджи не чем иным, как лучшим комплиментом себе, как повару), не переставая жевать, повернулся к накама. Тот, всеми силами стараясь удержать лицо перед скандирующими его имя из-под кухонного стола феями, размашисто кивнул. — Значит, так и есть, — пожал плечами будущий король пиратов, и дальше принимать участие в обсуждении необходимым не счёл. Только попросил у Санджи добавки, чем полностью завоевал его расположение. Иные детали истории Луффи не волновали, да их и всё равно не было, потому что Усопп так распереживался, что сам позабыл, что конкретно наплёл, Нами увлечённо высчитывала цену обнаруженных при помощи Санджи золотых кубков, а Чоппер сокрушался над потерявшим сознание мечником. Казалось, только Робин, обворожительную во всех отношениях красавицу (от одного её «спасибо» в ответ на его «ваш чай, мисс» у Санджи на затылке поднялись волосы), беспокоила судьба Усоппа, которого, как заметила невероятно прагматичная Нами, «за язык никто не тянул». Очень мягко, с вежливой улыбкой переспрашивая и уточняя, вместо того чтобы прямо возражать, Робин постепенно удалось заземлить Альвиду, придав её желаниям более реализуемую формулировку. Санджи так заслушался, что едва не позабыл, на чьей он стороне и кого должен поддерживать. Среди участников переговоров со стороны гарема не смутилась, наверное, только строгая Калифа, взявшая на себя ответственность фиксировать обсуждение на бумаге, потому что даже смелая Альвида под конец разговора заметно притихла, явно растерявшись от того, что вместо ожидаемого сопротивления она получила поддержку и согласие с выдвинутыми ею условиями. Воистину, им попались очень странные пираты; другие пираты — так они сами обозначили себя. И в команде их было больше, чем шесть человек, к тому же, прозвучало что-то о заключенном альянсе и каких-то новых союзниках до кучи — кто-то до замка ещё просто не дошёл (поэтому позже придётся устраивать банкет повторно). В любом случае, переговоры с теми, кто стоял во главе сборища благородных преступников, прошли успешно, и это было самым главным. Каждая из принцесс вернётся в своё государство, украденные в качестве трофея девушки свободно отправятся в свои родные земли. Тем не менее, какими бы влиятельными на данный момент ни были пираты соломенной шляпы, насколько бы божественным по своей сути ни был Усопп, но разорваться и сопровождать при этом каждую принцессу не представлялось возможным даже при хорошем воображении, о чём как раз-таки и говорила Робин. Найти корабли не проблема, проблема в команде и отсутствии должного присмотра, в связи с чем единодушно было принято решение связываться непосредственно с семьёй девушки, и затем ждать, когда её заберут её же соотечественники. Так было надёжнее всего избежать предательства и перекупа. А чтобы время ожидания прошло спокойно, чтобы никакие негодяи не решили воспользоваться ситуацией и похитить беззащитных девушек и перепродать, Луффи со своей командой согласны пожить некоторое время в замке. В этой части договора уже Санджи проявил инициативу и решительно настоял на добавлении пункта об обязательном круглосуточном дежурстве в павильоне. Всё остальное, что относилось исключительно к организационным моментам (графики этих самых дежурств и порядок очереди, про питание и дальнейшие подготовки к отплытию как принцесс, так и самих пиратов) они совместно пропишут немногим позже, когда переведут дух. На тот момент в договоре было только одно условие, выполнить которое обитательницам гарема следовало если не сиюминутно, то как можно скорее. «Банкет!», — провозгласил его Луффи для всех ушей и буквально сразу же после этого и отрубился. Робин постаралась донести истинную значимость запрошенной их капитаном торжественной части. Неизвестно, была ли это попытка запугать их чем-то неочевидным (в чем Альвида и Калифа самым естественным образом мгновенно заподозрили пиратов), но Санджи не увидел ничего такого в том, чтобы отметить освобождение принцесс и победу над Дофламинго и его приспешниками. Несварение желудка — единственная опасность, которую ему удалось обнаружить во фразе «успешность дальнейшего сотрудничества теперь в прямой зависимости от тяжести мясных блюд». Он крепко задумался над меню; в конце концов, ему хотелось учесть пожелания и других. Санджи не был уверен, что правильно представляет себе привычный рацион Чоппера. И толпа фей вроде как никуда пока не спешила. Насчёт фей он решил спросить Усоппа, когда они вдвоём на пару волокли Зоро и Луффи в одну из комнат отдыха. Герой из пророчества заверил, что вариант «всего и побольше» — самый беспроигрышный, главное, чтобы было, чем запить. При упоминании алкоголя Зоро вдруг стал подавать признаки жизни, и внимание Усоппа (а с ним и Чоппера, уже опрошенного Санджи) полностью перешло на него. При всей своей признательности к новоприобретённым союзникам Санджи абсолютно не разделял их восторга касаемо пробудившегося мечника. На начале знакомства с пиратами соломенной шляпы больше всего неприятностей пока доставил именно он — мало того, что всех поставил на уши и его самого до смерти напугал, так ещё умудрился надраться с одной фляжки и испортить хороший ковёр, только выбросить теперь, ибо вовек не ототрёшь. Кто-то всегда должен держать Ророноа в поле зрения, чтобы он ничего не натворил — за милую душу Чоппер выдал все основные косяки товарища при нём же, и многое для Санджи встало на свои места. Он бы, может, даже посочувствовал болезному, если бы тот хотя бы из чувства благодарности башкой своей не бодался и пинаться перестал. Что ж он такой деручий, в самом деле. Вонючий. Тяжёлый, чтоб его!.. Последний намёк на сострадание испарился, когда Зоро, в очередной раз лягнувшись, издал звуки, очень похожие на хохот. Весело ему, обалдеть как смешно, засранцу. Добравшись до кухни, Санджи был рад забыть про задиру на несколько часов, — и без него мыслей было навалом. В более менее привычной среде, машинально совершая все движения, занимаясь тем, что всегда и во всех смыслах скрашивало его существование — готовкой, — Санджи постепенно отходил от пережитых им за последние сутки потрясений и морально готовился к новым. Он был совершенно опустошён внутренне из-за переживаний, беспокойства и тревоги, которые грызли его на протяжении всего того времени ожидания, когда ни ему, ни его милым спасительницам не было ясно, с кем им всем предстоит столкнуться после Дофламинго. Голова пухла из-за того, что слишком многое требовало его внимания и контроля прямо сейчас. И при всём при этом он уже имел неосторожность едва не подставиться на радостях. Альвида очень вовремя вернула его с небес на землю и предотвратила катастрофу, перед этим в красках её описав. Она, Калифа и Виви заглянули к нему на кухню, пока другие девушки выбирали зал для торжества и помогали пиратам обустроиться. Проведали они его не зря — повторно обговорив самое основное из их плана, Санджи поделился призрачной надеждой: может, и не нужен им этот план? Если пираты соломенной шляпы такие порядочные люди, пусть и разбойники, если они согласились обеспечивать безопасность омегам из гарема, разве это не означает, что, по идее, Санджи также попадает под их покровительство? Его послушав, бедная Альвида аж крякнула от неожиданности (ну, и потому, что успела совсем немного пригубить). — Ты мне баратрию не подстраивай, — вся красная, она погрозила ему пальцем. — Неужели ты думаешь, что в розыск объявляют за красивые глаза? — Тут Альвида недовольно поморщилась, потому что по её же словам и рассказам о своём прошлом, красота — первая причина, по которой за неё была объявлена награда, пиратство же, соответственно, относилось к причине второй. — Нет пирата без преступления! — Разбой есть разбой, — вторила ей благоразумная Виви. — Не грабят того, кто может дать сдачи. Либо того, у кого ничего нет. Согласитесь, мы не представляем угрозы. В таком случае, кто знает, на какие сокровища могут охотиться другие пираты. — Мы не можем знать наверняка, какие условия у их сделки с совестью, — добавила Калифа. Альвида закатила глаза. — Совесть, ха! У пирата она либо отсутствует, либо в доле. В общем, им удалось уберечь Санджи от самообмана. Он понял, что девушки были правы насчет мугивар: раз они пираты, значит совершили и продолжают совершать преступления, значит, у их доброты есть границы, которые принцессам-омегам повезло не нарушить; не нарушит ли их принц-омега, раскрыв себя — спорный вопрос. Если Санджи хочет не только проследить, чтобы все девушки выбрались из этого места, но и самому потом покинуть его без преследований, то у Санджи-евнуха на это гораздо больше шансов, чем у Санджи-наложника. Альвида даже призналась, что думала, будто мугивары полезли к Дофламинго именно из-за Санджи, — омега мужского пола большая редкость, и очень дорогая, если знать, кому и где её можно предложить, как ценный товар. Никто в итоге конечно так и не понял сути конфликта мугивар и семьи Донкихот, но всё произошло явно не из-за гарема, о существовании которого Луффи (капитан!) вообще, как выяснилось, и не знал вовсе. В таком случае, пусть Луффи и его подчинённым и дальше не будет дела до состава гарема. А то мало ли, признают в Санджи то самое сокровище, — что Виви и имела в виду, когда говорила про разбой — и всё, пиши пропало. План их в том и состоял, чтобы Санджи притворялся слугой, не привлекал к себе внимания запахом и держал язык за зубами — так он сможет в самом конце беспрепятственно смыться под шумок, обезличенный, потеряться, будто его и не было, и искать его, неузнанного, никто не станет. Для того девушки и заглянули к нему, чтобы убедиться, что подавители теперь при нём, что хитрый одеколон успешно скрывает его собственный запах, и омегу в нём точно не признать. Таким образом, все меры предосторожности были соблюдены, «идиотские домыслы», как выразилась Альвида, — отброшены. И уже до самого банкета кроме самого банкета никто больше ни о чём другом не думал, Санджи в том числе. Осознать в полной мере своё положение и прочувствовать опасность возможных рисков, способных привести к провалу, Санджи сумел только ближе к вечеру второго дня освобождения из-под гнёта Дофламинго. Состояние аффекта давно прошло, шок, продолжительное время притуплявший не только эмоции, но в некоторой степени и способность рационально мыслить и предугадывать очевидные последствия, оставил его ещё до завершения грандиозной попойки (на которую феи, как ни странно, не заявились, без предупреждения покинув замок со своей королевой; предназначенные для них блюда срочно пришлось переделывать в канапе). Даже ночь — и та прошла спокойно только благодаря дражайшим Ширахоши, Конис и Кэррот, однозначно уловивших перемену в его настроении — едва он только опустился на диван, чтобы перевести дух, девушки тут же ненавязчиво пристроились рядом, буквально поймав его в свои объятия, и не выпускали из нежных рук уже до самого рассвета; только благодаря поддержке ангелов в их лице Санджи даже внутренне не содрогнулся, когда заметил шевеление в самом конце зала. Наверное, то был первый и последний раз, когда на Ророноа ему было абсолютно наплевать. Наступившее после утро поглотило своей рутиной Санджи с головой, вытеснив все мысли, которые не относились к приготовлению завтрака, уборке и мытью посуды; Санджи оказался загружен по полной, и думать о чём-то ещё просто не получалось. Зато потом, когда все разбрелись по своим делам в разные концы замка, а он остался на кухне один на один с Зоро (добросердечной Робин очень хотелось, чтобы Чоппер безотлагательно предался радости изучения разбитых на территории замка садов, и Санджи прекрасно понял её намёк и сам предложил присмотреть за мечником), нервы начали потихоньку сдавать. Зоро всё дрых и не думал просыпаться, и Санджи попеременно то волновался и переживал, что он так ненормально долго спит, то злился на него по той же причине, потому что от одного только взгляда на его спящее лицо он ощущал собственную накопившуюся усталость, а расслабляться было нельзя. После ужина Санджи хотел было сдать уже эту многочасовую вахту кому-нибудь из пиратов, но милая Робин так благодарно посмотрела на него, что он воспрял духом и даже не заикнулся о том, чтобы сбагрить мечника куда-нибудь в другое, подальше от кухни, место. Впрочем, всё было как будто бы и не так плохо — Чоппер утешил его своим прогнозом и гарантировал, что Зоро очень скоро придёт в себя. Только когда все (кроме тех, кто дежурил в павильоне) уже легли спать, а Зоро всё так же как ни в чём ни бывало похрапывал позади него на диване, пока он заранее готовил некоторые блюда на следующий день, Санджи понял, что ещё немного, и его мозг взорвётся. В нём поднимались разные чувства, от праведного раздражения до по-настоящему панического страха. Сочувствию тоже пару раз нашлось место; он знал, насколько это выматывающе, — противостоять любому из Донкихот, а тут — свернуть шеи всему семейству, — и говорить-то нечего, пусть отсыпается, ради бога. Санджи вот порой и вовсе приходилось не спать сутками, так что тут даже рука разбудить не поднимается. Может быть, на пике всеобщего веселья он совсем чуточку, чисто по-человечески проникся к нему; особенно наблюдая, как Чоппер истязает его одним только чаем — больше жалости могло вызвать только раненое животное. Санджи тогда искренне захотелось хоть как-то несчастного Ророноа подбодрить. Идея выпросить для него у Чоппера разрешения на вино в тот момент показалась ему очень даже светлой. К грядущей же ночи уже как-то и не очень… Особенно, когда на горизонте маячила необходимость поднимать Зоро самому. Как жаль, что он не может запереть его в кухне!.. В связи с этим мозг участливо кормил подступающее беспокойство обдумыванием всевозможных развитий событий с печальным концом. Самым пугающим вариантом был тот, согласно которому мечник начнёт буянить или вздумает взять реванш — Санджи физически чувствовал, что не выстоит. Куда ему, он буквально с ног уже от усталости валится. А этот умник всё проспал. И, в отличие от него, ещё и сил набрался. Самым же страшным в этой ситуации для Санджи было подвести Альвиду и всех-всех-всех, потеряв контроль над ситуацией, не справившись с этим придурком и запоров всё в самом начале. Не хотелось никого подставлять из тех, кто ввязался в такую опасную авантюру ради него. Чтобы он тоже мог спастись. Тревожно ему, в общем, наедине с этим Рононоа находиться было, очень тревожно. И только безоговорочная вера в слова милых Робин и Нами о том, что Зоро не причинит абсолютно никакого вреда («Потому что после сна обычно тормозит ещё больше», — фраза Нами служила Санджи настоящим нимбом над головой, не позволяющему погрузиться во мрак разуму) удерживали его от совершения сомнительных действий (от упреждающего удара сковородой, если выражаться точнее). Поэтому, когда мечник наконец-то проснулся, Санджи испытал облегчение, что ему не пришлось его никак трогать; треть порученной ему задачи было выполнено. Теперь только накормить и выпроводить его отсюда. И не сорваться на ровном месте, самое главное, чтобы не сорваться. А вот неблагодарный маримо наехал на него сразу же, хотя по его смятому лицу было видно, что из сонного ступора он явно ещё не вышел до конца; Нами оказалась права насчёт заторможенности своего товарища — по ощущениям нерасторопный Зоро действительно остался мозгами где-то ещё в предыдущем дне, и, чтобы он дошёл до настоящего, ему правда стоило дать немного дополнительного времени. Что ж, с этим у Санджи проблем не возникло. Имея в своём послужном списке работу официантом, он просто по старой привычке осадил мечника, будто какого-нибудь недовольного незначительной мелочью посетителя, напомнив ему (и себе в том числе) кем тот является и где находится. Он также совсем не удивился тому, что и вино произвело противоположный изначально задуманному эффект; разбавить водой на две трети — то было обязательное условие Чоппера, оспорить которое оказалось невозможно. Тут уж ничего нельзя было поделать, Санджи и сам понимал, насколько в таком случае его затея бессмысленна, но за этот маленький бокал он боролся до конца чисто из принципа. В конце концов, возмущение мечника можно было понять, но, чем дольше тот пытался перед ним выпендриваться, тем меньше становилось сожаление Санджи о том, что своими стараниями он только раздразнил бедолагу. Не в его характере злорадствовать, но, учитывая, сколько времени он тут проварился в своих переживаниях, воспринимать серьёзно страдания основного на данный момент источника своего беспокойства Санджи просто не мог. Скорее всего, именно поэтому Санджи ничуть не задевало демонстрируемое Зоро полное отсутствие манер, потому что пока это было самое малое, чем тот угрожал его терпению и спокойствию, будучи реальным сидящим перед ним человеком, а не образом из головы, терроризирующим его весь вечер. Зоро мог уже три раза наброситься на него, но так и не сделал этого, и Санджи почувствовал, что находится на своей территории, чем, естественно, не преминул воспользоваться. Некоторое сомнение, стоит ли, возникло, конечно, но колебание продлилось недолго. Зоро, между прочим, благодаря. Очень хотелось напомнить про ковёр, в первую очередь. На том самом месте, где этого дурака вывернуло, теперь красуется квадратная дыра — пришлось обойтись малой жертвой и вырезать кусок, чтобы не омрачить светлую атмосферу павильона полным отсутствием белого ворса, к которому все (и он в том числе) привыкли. Он не планировал поднимать эту тему, не так сразу, по крайней мере. Но Зоро так вовремя заткнулся, буквально набросившись на тефтели, что Санджи вдруг стало слышно собственные мысли, начавшие сменять одна другую с той же скоростью, с какой вилка застучала по керамике. Поэтому логическая цепочка из собственных наблюдений и совсем свежих воспоминаний, подкреплённая опасениями доктора-Чоппера и, несомненно, правдивыми рассказами Усоппа о том, что порой выдаёт пьяный Ророноа у них там на корабле, почти мгновенно выстроилась в красную бегущую строку-предупреждение, что некоторые границы всё-таки стоит обозначить, и чем раньше, тем лучше. С другой стороны, вот так драконить человека, когда тот только-только пришёл в себя, как-то совсем не комильфо, если быть честным. Зоро ведь тоже герой, как выяснилось. Мало того, так он ещё и с легендой так хорошо помог, сам того не зная. И что, всё дозволено ему, теперь, что ли? Наверное, Санджи в итоге всё-таки сдержался бы и промолчал, но Зоро сам поинтересовался, что он делает не так, и Санджи уже не смог утаить своё честное мнение, которое компромисса ради облёк в форму помягче, ограничившись настоятельной рекомендацией держать себя в руках. Так сказать, не забывайся, ты всё ещё пришелец, веди себя прилично. Санджи был уверен, что этим достаточно укрепил свои позиции, пока Зоро опять не выдал ему непонятно что с претензией на однозначность. Без преувеличений, ему на месте чуть башню не сорвало. Спасло то, что от ужаса внутренне он умер на доли секунд раньше, чем в панике успел наступить на подрывную мину и окончательно выбить почву из-под собственных ног. Что, чёрт возьми, он хотел сказать своим «насквозь пропах» и «до сих пор чувствую»?!. Утром, помимо всего прочего, Санджи изловчился и успел дважды вымыться и сменить одежду, облиться одеколоном с ног до головы, от него может пахнуть кем и чем угодно, но не им самим — он спрашивал у Виви и Кэррот, обладательниц самого тонкого нюха, насчёт своего феромона, и получил чёткий и уверенный ответ, что тот напрочь отсутствует. Быть того не может, чтобы Ророноа вот так сходу его раскрыл!.. Точно нет, — в секундном ступоре прислушавшись к ещё звучащему эхом в голове голосу мечника, Санджи обнаружил, что во фразе, оказывается, были ещё слова; смысл вновь перевернулся, и, судя по тому, как смотрел на него Зоро (с каким-то осторожным ожиданием, а не со злым подначиванием, как ошибочно интерпретировал Санджи его жалкие попытки в лирику в самом начале, когда тот втирал ему что-то про цветы), этот вариант толкования услышанного был ближе всего к истине. С каждым последующим мгновением становилось всё более очевидно, что ничего иного Зоро, на самом деле, в своей просьбе и не подразумевал, и это только Санджи отчаянно пытается сместить весь фокус в пользу своих подозрений. Его счастье, что Зоро настолько непоколебим: раз определив его евнухом, он продолжал этого определения придерживаться и, если не подкидывать ему поводов для сомнений (что зависело уже исключительно от самого Санджи), безусловно, будет его считать евнухом и дальше. Санджи решил лишний раз не рисковать и, чтобы больше никоим образом не потакать своей паранойе хотя бы до завершения этого безумного дня, не нашёл лучшего способа перестать добавлять себе проблем, как просто заткнуться. — Кстати, как, ты говоришь, тебя зовут?