По заветам мистера Принца

Зоро до последнего не мог понять, каким образом они теперь с гаремом заодно и все вместе живут в замке до тех пор, пока из них всех не останется больше никого, и как сюда относится Чоппер, который попался в западню и неясно кому сдал всю команду. Усопп всю дорогу беспощадно трындел свою интерпретацию договора над самым ухом, а Чоппер радостно бил копытами по самым мозгам, нарезая вокруг них круги и не специально (как он совестливо пытался остановиться через каждые два слова) поддакивая Усоппу, вставляя в его пламенную речь абсолютно противоположные по смыслу, а потому опровергающие всё ранее заявленное, замечания. Усопп возражал, спорил и не соглашался, Чопп в конце концов сам запутался в том, как всё было, а Зоро остался занят тем, что периодически недоумевал, как Луффи на пару с Усоппом удаётся помогать ему идти, если сам Луффи свисает с плеча Усоппа и пускает во сне слюни, капли которых (Зоро чувствовал) умудрялись падать ему за самый шиворот. Вдобавок ко всему у него жуть как кружилась голова, в мышцах то дело случался спазм, а в нос ударял тошнотворный едкий запах табака, смешанный с чем-то ещё, полностью препятствуя сознательному отношению к бесконечному пути по коридорам, которые он уже, вообще-то, видел, и даже не один раз. Помимо Усоппа говорил кто-то ещё, и незнакомых голосов было предостаточно, но для Зоро это всё было и оставалось тарабарщиной на грани бреда, в который он всё больше погружался с каждым новым шагом. Он был абсолютно дезориентирован и не понимал, куда его ведут и зачем — каменный пол подозрительно пучился не только визуально, но и по всем другим ощущениям тела, норовя выскользнуть из-под ног и обратиться в уже поверженного ими Донкихота (самого писклявого, без смешка не вспомнишь). Периодически Зоро даже чудились знакомые черты лица в искажённых трещинах, и каждый раз он чисто из соображений всеобщей безопасности старался пнуть покрепче вновь проступивший образ мерзавца. Удивительно, но у него получалось достичь цели, насколько он мог судить по раздающимся как по команде болезненным вздохам и зловещему, полного яда шёпоту, извещающего его о том, что он то ещё вонючее и неугомонное дерьмо. Единственное, в чём Зоро точно не сомневался и был непоколебимо уверен — он не сделал ничего такого, за что над ним можно было так бессовестно измываться. В критический момент он в первую очередь думал о товарищах и прислушивался к разуму, и, задвинув свои желания на второй план, Зоро вообще не рассчитывал за свои старания получить до такой степени гадостное отравление неудачным самогоном. Но даже это не задело его так, как последовавшее за всем этим ещё большее и потому самое настоящее предательство со стороны команды — ему проще было принять смерть, чем тот в факт, что под разрешением участвовать в грандиозной шумной попойке Чоппер, добрая душа, подразумевал наблюдение из самого дальнего угла за безо всякой меры нажирающимися друзьями. Ему же, как какому-то прокажённому, из горячего полагался только укол и тизан самой слабой заварки. Бдительный Чоппер за весь вечер не проявил и капли сострадания, раз за разом отказывая ему в просьбе подсластить врачебную пилюлю и хотя бы для вкуса подлить немного сбитня (Зоро носом чуял, что он был где-то рядом) в кувшин. Чоппер оставался непреклонен даже под угрозами, а спихнуть этот пушистый шар с диванчика для Зоро было равнозначно самоличному контакту с полом — голова начинала кружиться, стоило её приподнять. — Так нельзя себя вести, — Чоппер в точности озвучил мысли и самого Зоро, в испуге отдёрнув копытце от клацнувших в опасной от него близости зубов. Зоро больше не мог позволить заткнуть себе рот, когда мимо их дивана в очередной раз кто-то прошёл с парой бутылок на подносе. Чоппер не захотел подвергаться риску повторно, поэтому торопливо покопошился в своей сумочке, достал заранее набранный шприц, и все свечи в помещении резко смазались, балаган стал звучать где-то очень далеко, а Зоро благополучно вырубился, закрыв налившиеся свинцовой тяжестью глаза. Единственное, что немногим позже Зоро удалось охватить сознанием, на краткое мгновение вынырнув из сонной глухой черноты — успевший погрузиться в такой же сонный полумрак зал, пропитанный винным духом воздух, вибрирующий от всевозможных тональностей храпа, и множество белеющих в предрассветной серости лиц спящих людей, среди которых Зоро быстро нашёл своих товарищей. Впросонье оценив обстановку и убедившись, что никакой угрозы нет, Зоро, прежде чем окончательно возвратиться к просмотру внезапно прервавшегося сна, поймал на себе взгляд знакомого евнуха, с полузакрытыми глазами наблюдающего за ним из крепости объятий как минимум трёх девушек. У него был настолько отсутствующий и безучастный вид, что Зоро быстро решил, что тот просто так спит, и, не затягивая, уснул уже и сам. Очнулся Зоро совсем в другом месте, и было неясно, что именно его разбудило — то ли в сон стали прокрадываться чересчур реалистичные ароматы готовящейся еды, то ли равномерный стук отдавался в черепушке всё чётче и громче и потому начинал понемногу раздражать; он вновь обнаружил себя на диване, только вместо Чоппера его теперь грел плед. По сравнению с тем ужасным состоянием, которым его наградил злой джин из жестяной фляжки, выплюнутой к самым его ногам тактическим дымом Усоппа, Зоро чувствовал себя вполне сносно. Его не мутило, и голова наконец-то работала нормально и воспринимала окружающие его события целиком, а не искажёнными до абсурда частями. Он понял, что находится на кухне сильно раньше, чем имеющиеся воспоминания последних дней выстроились в правильном хронологическом порядке. И евнуха, который одним движением умудрился отложить нож и протереть руки полотенцем, со спины он опознал быстрее, чем задался вопросом, куда делись все остальные. Даже продолговатый стол перед самым носом, намеренно скрывающий, по всей вероятности, Зоро от посторонних, не помешал ему собрать из светлой макушки, расправленных плеч и чёрных брюк уже порядком приевшийся за сутки образ. Сложно сказать, попал ли это так удачно Зоро в его зону видимости, когда зашевелился, или же тот каким-то образом смог услышать его возню, крутясь возле булькающих кастрюль, но для евнуха его пробуждение не стало неожиданным. Казалось даже, что наоборот. — О, привет, зелёная голова, — он вдруг вырос над столом; Зоро не только ещё не уселся, он и ноги с дивана свесить не успел. — Рад, что вновь наблюдаю на твоём лице сознание. От внезапного открытия, что всё это время он в упор не замечал поднос с крышкой, Зоро даже забыл, на какое конкретное словосочетание из всей фразы хотел было уже вслух обидеться. — Ты совсем немного проспал ужин, — улыбчиво продолжал евнух, и Зоро даже гадать не стал, выглядит ли так вынужденная вежливость или искренняя насмешка. — Но не спеши расстраиваться: про тебя никто не забыл. Мне подсказали, что тебе может понравиться. Тупо впившись взглядом в открывшиеся ему на тарелке во всей своей красе мясные шарики с рисом, Зоро без труда догадался, кто именно из команды о таком шедевре подсказал. Все последующие положительные касательно шедевра мысли задавило одной единственной мыслью о том, кто этот шедевр приготовил. Сопоставление с тем самым чаепитием произошло молниеносно, с той же скоростью, с какой внутри Зоро распустился целый букет недовольства, раздражения и досады. Он только-только проснулся, а негодовал уже вовсю. До вилки даже умом ещё не добрался, не то чтобы её взять. Зато над словами думать не понадобилось. — И в чём была проблема сделать это раньше? — Зоро едва удержался от того, чтобы не рявкнуть на устроившегося напротив него евнуха. У него много к кому накопились вопросы, и растрачивать запал сразу в его планы не входило. Жаль, что перед ним не Усопп, вот тогда он позволил бы себе проораться как следует. — Или ты на всех бросаешься, кого видишь в первый раз? Улыбка по другую сторону стола меньше не стала, но всё равно как-то неуловимо померкла. — Мне казалось, вопрос исчерпал себя, — не изменившись в лице, евнух недовольно цокнул. — Как я должен был отреагировать на обляпанного с ног до головы кровью Донкихот разбойника, который нёс полную чушь, смущая моих подопечных? С мечами наперевес, — Зоро тоже вспомнил про мечи и, безотчётно повертев головой, с облегчением обнаружил все три у подлокотника. Бровь-завиток изогнулась, сделав и без того колкий взгляд насмешливо-изумлённым, почти пронзительно-обвиняющим: — и ты серьёзно об этом спрашиваешь? Хоть немного постарайся войти в положение другого человека, ладно? Даже в твоём случае мне это не показалось чем-то запредельно сложным, учитывая то, что с вашим доктором очень непросто договориться, когда он кому-то, — выделил тоном. — Что-то, — показательно отвёл глаза куда-то вниз, вынудив Зоро посмотреть в то же место. — Запрещает. Ей-богу, рука сама потянулась к бокалу и скинула с него крышку. Зоро был готов простить этому недоделанному артисту все его ужимки за последнюю минуту. Но он быстро понял — талантливый человек талантлив во всём. В гадостях так особенно. — Чтоб тебя, — наверное, всё-таки стоило сначала съесть хоть одну тефтелю, не было бы так противно. — Это поэтому тебе так просто входить в чужие положения? Ты на кой ляд мне его разбавил?!. Надеялся, что не замечу? Вот уж не думал, что показался тебе чем-то хуже остальных, раз со мной ты разрешил себе так жадничать. Хитрец и бровью не повёл. Всю его тираду он внимательно выслушал, не упустив и слова, глядя в ответ широко раскрытыми глазами. Вид у него был участливо-расстроенный. — Тяжело быть дикарём, — кивнул ему с сочувствием. Тут же добавил вопросительно-утверждающе, будто уточнял у ребёнка, правильно ли понял его взгляд на мир: — всегда все вокруг виноваты и делают всё не так? В этот раз Зоро на провокацию не попался — ничего другого в свой адрес он уже и не ожидал. Только хмыкнул, прежде чем приступить к еде: — Даже странно, как это мы всё никак понять друг друга не можем, да? То ли это евнуха задело, то ли в самом деле заставило задуматься, но новых комментариев не последовало. Может, наблюдать за тем, как Зоро стремительно опустошает свою тарелку, ему оказалось интереснее и занимательнее, чем разговаривать с ним в принципе. К тому же, Зоро спешил почти даже не по привычке — по какой-то причине в процессе у него очень скоро сложилось впечатление, что чем раньше он закончит, тем быстрее они отстанут один от другого, и разойдутся по своим делам. И подступающее чувство внутреннего насыщения постепенно возвращало его на землю, охлаждая пыл и осаждая гнев, всё больше подталкивая к мысли, что, может быть, и зря он так вспылил. Готовит-то евнух хорошо. А получившийся сок вместо вина — так и вообще ерунда. Кто его знает, может, потому и разбавил, что от всех запасов во дворце осталось всего ничего. Вон их сколько людей в одном месте скопилось. А этот стопудово в последний момент, но спохватился, и даже Чоппер его не остановил. Да уж, чем тяжелее желудок, тем легче закрываются на любые досадные мелочи глаза. Тем проще находятся самые безобидные объяснения чьим-либо поступкам. Странным и на первый взгляд не совсем логичным в том числе. Чем меньше оставалось доедать, тем ближе Зоро становился к тому, чтобы просто принять наличие скрытого мотива и не пытаться что-то себе додумывать. И уж тем более — не пытаться вытягивать это всё из того, кто нормально разговаривать не умеет. Или принципиально не хочет. Ты ему слово, он тебе — десять претензий в ответ. И ведь не сказать, что безосновательных. Так что да — с этим доблестным рыцарем в фартуке вместо лат рот лучше стараться держать закрытым, помимо тех, разумеется, моментов, когда желание зевнуть или испортить себе настроение будет перевешивать осознанно прямо сейчас принятое решение предоставлять как можно меньше поводов, по которым было бы позволительно всяким умникам трепать ему нервы на ровном месте. Этот-то ведь найдёт, к чему придраться. Или же придумает — видел Зоро всех этих романтиков-мечтателей, для кого случайность — знак свыше, а цветы — очевидное послание. Если до кучи у таких ещё и настольная книга (как выражалась Робин) — сонник, то всё, туши свет. Уж больно просто на евнуха ложился подобный образ, чтобы не заподозрить в нём сторонника символизма. С мыслями о том, что тему цветов при первой встрече он затронул зря, Зоро почти расправился с тефтелями. На последней к нему вдруг закралось подозрение, что после всего произошедшего ему с евнухом теперь вовсе необязательно разговаривать, чтобы тот был с ним в чём-то не согласен вслух. Дожёвывал евнух вместе с ним, практически в такт прикусывая губу. Он явно старался делать это незаметно, но плохо скрываемая озабоченность на его лице сводила к нулю все попытки. Для Зоро было очевидно — щепетильного евнуха опять что-то не устраивало, и он прикладывал все усилия, чтобы об этом промолчать. Будто бы прочитал те самые мысли и не хотел, чтобы Зоро оказался прав в своих предположениях относительно его стремления и готовности отныне перечить ему во всём. Видя, как тяжело евнуху совладать с невысказанными словами и как он их всё никак не прожуёт, Зоро, понимая, что пожалеет об этом, проявил сострадание, пододвинув к нему пустую тарелку: — Ну, что ещё? Тот вцепился в её край, как щелкунчик в орех: — Просто чтобы ты знал и себе не надумывал: это не моя идея, — он вновь указал на опустевший бокал. Зоро даже не успел отнестись к этому заявлению, как к раскаянию, потому что евнух продолжил, и всё тут же встало на свои места: — как и мнение, которое я, во всяком случае, разделяю целиком и полностью. Тебе правда стоит следить за тем, что, где и когда ты пьёшь. В следующий раз всё безобразие после себя убирать будешь сам. Ну вот же, совсем другое дело. Сказал, что хотел, и перестал кривиться, силясь скрыть от него своё недовольство им. Если бы Чоппер на постоянной основе не заводил ту же шарманку, в сказанном помимо просьбы (к интонации которой мозг Зоро приучился давно и крепко, чтобы успеть позабыть, как можно воспринимать её иначе) можно было бы расслышать упрёк, который изначально закладывался. Видимо, именно не установившееся ещё в достаточной мере доверие к евнуху помогло ничего не перепутать и не обмануться; в который раз вспомнить, что не у всех и не всегда всё умещается на поверхности. Евнух и был таким непонятным омутом: вроде и выглядел вполне доброжелательно, но как-то не совсем до конца; в то же время, даже если его так распирало исключительно из личной неприязни к Зоро, на определение мерзавца он, в общем-то, совсем не дотягивал, и каждая провалившееся попытка прикопаться к нему была тому подтверждением. В первую очередь, для самого Зоро. Потому что полученные контраргументы не дали ему потеряться в собственных заблуждениях, а для Зоро это, на самом деле, всегда было очень важно. Так что, любые выводы насчёт евнуха стоило делать с осторожностью. Чем бы тот ни руководствовался в своём противоречивом поведении. Но Зоро и тут быстро смекнул, в чём крылся секрет этих его колебаний из стороны в сторону — по природе своей быть врединой (даже в доску воспитанной) далеко не всегда так просто, как может показаться; скорее, вовсе даже наоборот — также тяжко и невесело, как и быть дикарём вроде Зоро (справедливости ради, честно пытавшемуся обуздать свою неотёсанность). Потому что теперь этот несчастный — и, что уже несомненно, тот ещё — вредина перед ним кривился по новой, пытаясь ему же, не менее несчастному, — но, так и быть — дикарю, не выдать своего довольства собой. И вот все эти его старания ради мало-мальского приличия. В обоих случаях… Можно было, в общем-то, его понять, если поднапрячься. Вспомнилось даже, то ли Усопп, то ли Фрэнки как-то обмолвился — всё начинает казаться гвоздями, если долго держишь в руках молоток. Что тут скажешь, страшная это всё-таки штука — профдеформация (довелось Зоро услышать и такое слово от Робин). С таким-то ещё характером… Не позавидуешь, короче говоря. Совсем. Даже более чем у него самого развитой фантазии и способности подмечать что-то только самому себе в уме известное. Не до такой же степени, в конце-то концов! Надумывать там себе что-то постоянно. Тяжело бровастому, наверное, так жить и на каждую мелочь концерт всем подряд устраивать, как пить дать, тяжело. Зоро невольно поморщился. Он даже вздоха (сочувственного, видимо) сдержать не сумел. Он понимал, свидетелем результата каких переживательных процессов (поехавшей крыши (ладно, так и быть: подвижного ума), очевидно) он является, но суть наблюдаемого им триумфа всё равно упорно ускользала от его познания; единственная истина, которой Зоро в полной мере проникся в этот момент, заключалась в том, что, как бы наверняка выразилась своим заумным книжным языком Робин, чудны дети крестьянские, и пусть тешатся эти дети, чем хотят, только бы верёвок вить ни к кому не пристраивались. Того и гляди, может и забудут, что вешаться хотели, — скромно бы добавил Зоро от себя в конце, житейски принимая то, что в некоторых людях, как оказывается бывает, живёт слишком много драмы. Ему же самому сохранять спокойствие помогало понимание, что долго недоумевать с этого человека ему не придётся — их команда рано или поздно покинет Дресс Розу. — Ладно, не ной, я всё понял, — обещание прозвучало совсем кисло, но для убедительности своих слов и в знак сотрудничества Зоро вернул крышку на место и пододвинул к евнуху еще и бокал, чтобы не тянулся. И сам решил не молчать о наболевшем, раз уж на то пошло: — вы тоже тогда не разбрасывайтесь такими сомнительными вещами, вряд ли ещё кому-то повезёт не откинуться, как мне. И проветривайте почаще, а то свихнуться можно. Без обид, но ты уже всем этим насквозь пропах, до сих пор чувствую. Может, это так повлияло волшебное «без обид», но евнух ничего на это не сказал. Он только странно посмотрел на него, и Зоро почти физически ощутил его растерянность, встретившись с ним взглядом. Только когда тот поспешно ретировался к кастрюлям, прихватив с собой посуду, Зоро с досадным чувством сообразил, что мог обидеть его, затронув гордость слуги при гареме. Он не знал, как давно парень несёт эту службу, но явно видел, что этап принятия пройден им не до конца; возможно, Зоро не ударил по его мужественности, но по вторичному полу саданул от души, едва ли не прямо заявив, что тот утратил признаки, по которым его можно было бы отличить от других. Бету такие новости вряд ли сильно принизят в собственных глазах. Для альфы же одно лишь заявление о том, что его не чувствуют, как альфу, уже будет смерти подобно. Не удивительно, что чудик так взъелся на него, что при первом их столкновении, что сейчас. Кем вот он являлся по сути? Интересно, Луффи и Робин тоже так досталось от него? Зоро по неясной для самого себя причине ещё больше расстроился, вдруг осознав, что так и не поинтересовался, как зовут бедолагу. Надо исправлять. — Санджи, — бесцветно ответил ему евнух после недолгой паузы, во время которой будто бы высматривал в нём что-то через плечо. С не сказать каким довольным видом. Ну, здесь-то ему Зоро чем не угодил? От плиты на полшага оторвал? — И я знаю, что ты Зоро, можешь не утруждаться, — опередил он Зоро с ответом и вновь отвернулся. Но Зоро ещё не всё узнал, чтобы отстать от него. Он бы и рад хоть прямо сейчас смыться, знать бы только, куда. — Где все? — Твои друзья уже спят, — и, предупреждая следующий вопрос, Санджи продолжил: — почти полночь. Если ты немного подождёшь, я закончу и провожу тебя к твоему капитану. Сегодня его очередь дежурить. Его и Усоппа. — Полночь, — тупо повторил Зоро, пропуская часть с дежурством мимо ушей. Ужин, видимо, был второй, раз после него, по словам Санджи, прошло совсем немного времени. Зная аппетиты Луффи, это могло быть правдой. Однозначным же для Зоро было то, что Санджи безвылазно просидел с ним на кухне до поздней ночи. Не потому ли, что Зоро занял его спальное место, единственный диван? Может, он по этой причине такой нервный, что Зоро украл его законный десятый сон, который все остальные, вне всяких сомнений, уже успели посмотреть? Зоро понимал, что не от него зависело, где ему валяться после отравления, но на всякий случай всё равно решил уточнить насчёт занимаемого им пространства: — ты тут ночуешь? Потому что, опять же, он был готов убраться в любой момент, чтобы не мозолить евнуху глаза дольше положенного. С ним и так намучились, что он, сам, что ли, не дойдёт? Зоро как никто понимал, что сон — это святое. И он не до такой степени был извергом, чтобы мешать спать другим. А Санджи он определённо мешал одним только своим присутствием. — Тебе какая разница? Я в любом случае выгоню тебя отсюда, как пойду спать, — успокоили его. — Твоё счастье в том, что мне по пути, но решать тебе: ты всё ещё можешь попытать удачу, если торопишься, и меня не ждать. Впервые за вечер Зоро почувствовал, что его совесть была безоговорочно чиста. Хоть в чём-то можно было не сомневаться и не искать подоплёку, неужели. Даже настроение заметно поднялось. — Нет, Завитушка, я тебя подожду.