Береги(сь) меня

***

      Слухи достаточно стремительно расползались среди девушек гарема: новую девушку Гюльбахар, которая лишь неделю как была в гареме, позвали к повелителю на ночь. Девушка, чьи слезы ещё не высохли на щеках, чьи глаза продолжали удивляться и бояться этого дворца, получила эту новость во время обеда. К ней подошла калфа и прошептала на ухо: — Готовься, Гюльбахар, сегодня ты пройдешь по золотому пути в покои нашего падишаха. — Сказала ей Нигяр и улыбнулась.       Железный стакан выпал из её рук когда она это услышала и содержимое вылилось на ковер. Весь её мир сжался до ледяного ужаса в груди. До этого девушки не раз говорили про ужасы, что творились за тяжёлыми дверьми в покоях падишаха. Даже не все фаворитки, которые, как казалось на первый взгляд, мечтали забеременеть и родить Шехзаде, хотели вновь возвращаться туда.       Подготовка была для девушки настоящим кошмаром, её готовили весь день. Калфы в гареме налетели на неё словно коршуны и начали подготавливать к ночи. Сначала её отвели в баню, где руки других рабынь вцепились в её темные, ещё пахнущие солёным морем волосы как когти, кожу натерли до белого скрипа, а после натерли ароматными маслами, напоминающие какую-то цветочную сладость.       Затем её отвели в отдельную комнату, где принесли красивое платье. Оно было из хорошего тончайшего шелка цвета лунного света, платье, в которое её одели, готово было удушить. На голову ей одели красивое украшение — серебряная диадема с жемчужинами. Она чувствовала себя куклой, которую наряжали для жертвоприношения и очередной игры султана.       Когда она посмотрелась в зеркало увидела себя ту, какую уже не видела давно — приличная и красивая одежда, украшения, длинные ресницы, красивые уложенные волосы… Сейчас ей все это было не нужно, даже если бы она была в тысячу раз красивее, она бы все равно выбрала вернуться домой. И пусть там уже нет её родной и единственной опоры и защиты — её матушки, ей бы все равно хотелось побывать ещё раз в родных краях, там где тихо, спокойно, там где воздух чище, небо светлее, там где нет никаких бед. В её голубых глазах уже не виднелось слез, было лишь отчаяние.       Путь по бесконечным мраморным коридорам в покои повелителя, что назывался «золотым путем» больше напоминал шествие на эшафот. — Спину держи прямо, не сутулься, не дрожи. — Говорил ей Сюмбюль-ага, провожая её до покоев. — И, упаси тебя Аллах, не смотри повелителю в глаза! Пока он не поднимит тебя с колен.       Все эти фразы заставляли её внутреннее сжиматься только сильнее. Два стражника, стоящие возле злостных дверей, распахнули их. — Давай, иди. — Сказал ага ей на последок еле слышно.       Гюльбахар сглотнула ком в горле и вошла в царство полумрака и бесконечной власти. Её сердце колотилось так, что она боялась, что стук будет услышан. Она сделала шаг, потом ещё один, едва волоча ноги. Все это время она не осмелилась поднять на повелителя глаза, и смотрела лишь в пол, словно рассматривая узоры на ковре. Рабыня опустилась на колени перед падишахом и поцеловала подол его кафтана.       Его большая и жёсткая рука, которой он не раз замахивался и делал удары по своим девушкам, ласково и нежно прошлась по коже лица наложницы и остановилась на краю подбородка.                   Гюльбахар послушно встала и подняла свои глаза на повелителя, до этого она его ни разу не видела. Он выглядел сурово, но при этом очень спокойно. — Как тебя зовут? — Его голос прозвучал неожиданно мягко и без привычной стальной ноты. — Гюльбахар, повелитель. — Ответила она негромко, но четко, и стараясь, уверенно.       Его лицо было спокойным. Не было привычного гнева, или, что характерно для султана, тяжёлой задумчивости. В его глазах, обычно таких проницательных и жёстких было что-то новое. Любопытство? Или, быть может… Теплота? Настоящая, искренняя, не притворная. — Красавица Гюльбахар, кто же ты, откуда ты родом? — Спросил он, проводя пальцем по её щеке. — Я из Черкесии, государь. — Отвечала она, уже спокойнее, даже без лёгкой дрожи в голосе.       Ладонь султана опустилась ниже и взяла Гюльбахар за руку. — Твои ладони так холодны, тебе страшно? — Ухмыльнулся Сулейман. — Не бойся, я не обижу тебя.       Он провел её к своему роскошному ложу и усадил на край, нежно поглаживая по плечу. Она ожидала чего угодно — приказаний, насилия, грубости — того, о чем шептались все наложницы в гареме. Она готовила себя весь день терпеть это, просто перетерпеть, сжав зубы, и эта ласка и нежность стала для неё самой настоящей неожиданностью.       Его движения были бесспешны, словно он развязывал невидимые узлы её кошмара. Он не рвал шелк, его пальцы скользили по ткани как по воде, легко и бесшумно обнажая кожу девушки, которая казалась ему прохладной. Дыхание, повисшее над его ухом, было теплым, а шопот — тише шелеста осенних листьев. — Расслабься, Гюльбахар… Отдайся лунному свету. — Эти слова не звучали как приказ, скорее как трепет.       Он не был тороплив, как рыбак, познающий новое течение. Его руки, столь сильные, привыкшие к тяжести меча, касались бледной кожи с особой, непостижимой бережностью, как будто она была хрупким хрустальным сосудом. Он читал её тело, словно карту, находя новые места, где ещё остался малейший страх. Он осветлял эти места своей лаской, похожей на таяние грубого и холодного снега. Когда она невольно вскрикнула от нового, странного ощущение, нет, не от боли, а от наполняющей волны, скрывающей последние оковы страха. Он прильнул к её сладким губам, заглушая звук. Не стыдя, а защищая. — Тише, моя мечта, тише… — Его голос был глухим от желания, но все ещё мягким.       Не было грубости, покорения, ударов, была лишь безудержная любовь. Движение обнаженных тел было как танец на ночных волнах — ритмичным, но плавным. Он вел её, чувствуя каждую дрожь на теле, каждый вздох и стон, подстраиваясь под её девственность и юную неопытность.       Боль, которую она ожидала, как неизбежное, пришла лишь как краткий, и острый укол, мгновенно растворенный в приливе новых ощущений и бесконечной страсти.       Он почувствовал её замирание, и вновь прильнул к губам с лёгким утешением, прежде чем медленное, глубокое движение возобновилось, унося Гюльбахар в ослепительное наслаждение.       Он не требол от неё криков, жарких стонов, или страстных слов. Ему было достаточно её тихих, блаженсвенных стонов, прерывистого дыхания, влажного блеска в прикрытых от удовольствия глазах. Когда волна накрыла её с головой, она вцепилась в его плечи и издала лишь глухой, тихий, но долгий стон, в котором растворилось все её прежнее и прошлое. Его низкий стон прозвучал не как торжество, а как облегчение, завершение прекрасного ритуала.