Береги(сь) меня

***

      Теплый предвечерний воздух на балконе покоев Хюррем был напоен ароматом жасмина, плети которого обвивали мраморные колонны. Солнце, клонясь к закату, окрашивало небо в нежные персиковые и сиреневые тона. Хюррем и Махидевран сидели на низких, обитых шелком тахтах, отодвинув недопитые чашки с чаем. Их разговор был тихим, доверительным, смесь легкой усталости после дня и сладости редкой возможности просто быть вместе без масок. Они говорили о детях — Мустафа наконец-то прорезал первый зуб, Михримах выучила новую песню, — о мелочах гаремной жизни, избегая пока опасных тем.       Дверь на балкон тихо открылась. Появилась Нилюфер, неся на серебряном подносе два хрустальных бокала с прохладным розовым шербетом. Девушка двигалась бесшумно, её лицо было спокойным, почти невозмутимым, но в больших голубых глазах светилось что-то новое — теплое, почтительное внимание, направленное исключительно на Хюррем. — Госпожа, шербет, как вы изволили приказать. — Её голос был мягким, мелодичным. Она поставила поднос на низкий столик между женщинами, но не отошла сразу. Стоя чуть позади и сбоку от Хюррем, она наклонилась, чтобы поправить уже идеально лежавшую складку на плече платья госпожи. Движение было плавным, естественным, но затянулось на долю секунды дольше необходимого. — Жара спадает, но все еще душно. Этот шербет с лепестками роз и каплей розовой воды хорошо освежит. — Она произнесла это, глядя прямо на       Хюррем, с легкой, почти незаметной улыбкой, игравшей на губах. Её взгляд скользнул по лицу султанши с открытой симпатией.       Махидевран, сидевшая напротив, мгновенно насторожилась. Её пальцы, игравшие с бахромой подушки, замерли. Она не сводила глаз с Нилюфер. Эта тихая уверенность, это направленное обаяние, этот чуть более личный тон. В нем не было наглости, но было что-то слишком уж теплое, слишком личное для служанки. «Она смотрит на неё не как слуга на госпожу…» — Промелькнуло в голове у Махидевран.       Мысль оборвалась, оставив после себя холодок подозрения. Она знала силу Хюррем, её харизму. Знать бы только, что у этой девушки в голове на самом деле. Хюррем почувствовала напряжение Махидевран. Она сама уловила излишнюю теплоту в обращении Нилюфер. Легкая тень неудовольствия мелькнула в её глазах. Доверие к служанке, особенно к той, что близка к детям, было безграничным, но границы должны были оставаться нерушимыми. — Спасибо, Нилюфер. — Сказала Хюррем ровно, но с подчеркнутой формальностью. Она не стала смотреть на девушку, взяв свой бокал. — Нам больше ничего не нужно. Ты можешь идти. Проследи, чтобы дети были готовы ко сну. И чтобы нас никто не беспокоил. — Последние слова были произнесены с особым ударением, ясным указанием на то, что их уединение священно.       Нилюфер, казалось, ничуть не смутилась. Она лишь склонила голову в почтительном поклоне, блеснув темными волосами из-под платка. — Как прикажете, госпожа. — Её взгляд на мгновение снова мягко коснулся лица Хюррем, прежде чем она бесшумно развернулась и скользнула обратно во внутренние покои.       Дверь тихо закрылась. Тишина повисла на балконе, наполненная теперь не только ароматом жасмина, но и напряженностью. Махидевран не стала ждать. — Хюррем… — Её голос был тише обычного, но в нем звучала сталь. — Будь осторожна с ней.       Хюррем подняла брови, отпивая глоток прохладного шербета. — С Нилюфер? Она безупречна с детьми. Сюмбюль проверял… — Не в этом дело! — Махидевран отрезала резче, чем планировала, и тут же сдержалась, понизив голос до шепота. — Я вижу, как она смотрит на тебя. Как говорит с тобой. Это… это не просто преданность служанки. Да и к тому же, ты её ещё совсем не знаешь… — В её глазах горела тревога. Не только ревность, но и страх. Страх за их тайну. Любое излишнее внимание к Хюррем, любое неосторожное чувство со стороны служанки могло стать опасным. Кто знает, что может заметить или неправильно истолковать эта девушка с её ясными, слишком наблюдательными глазами?       Хюррем положила руку поверх руки Махидевран. Её прикосновение было успокаивающим. — Я понимаю твою тревогу, дорогая. Поверь, я вижу. Я не позволю границам стереться. Нилюфер — слуга. И только. –Она сжала пальцы Махидевран. — Я буду осторожна. Для нас. Для детей.       Махидевран хотела сказать ещё что-то, но в этот момент из открытого окна детской, расположенной чуть в стороне, но чьи звуки хорошо доносились в вечерней тишине, донеслись первые, неуверенные звуки. Сначала скрип, потом несколько фальшивых, дрожащих нот. Потом ещё и еще. Это была скрипка. Играл Мехмед. Ему было всего семь. Уроки были недавними. Музыка была далека от совершенства: ноты то взлетали слишком высоко и резко, то спотыкались, то тянулись не в такт. Иногда смычок издавал совсем уж душераздирающий скрежет. Но сквозь эту неумелость, сквозь фальшь и кривизну пробивалось нечто удивительное — чистая, детская старательность. Искренняя попытка выразить что-то красивое, что жило в его маленьком сердце. Он играл простую мелодию, может быть, выученную у учителя, а может, придуманную им самим под вечерним небом.       Хюррем замерла, слушая. Глаза её наполнились слезами — слезами гордости, умиления и какой-то щемящей нежности. Махидевран тоже прислушалась, и тревога на её лице начала медленно таять, уступая место теплой улыбке. Неуклюжие звуки скрипки Мехмеда заполнили пространство между ними, вытесняя подозрения и разговоры о служанке. — Он так старается. — Прошептала Махидевран, и в её голосе снова звучала только нежность.       Хюррем кивнула, не в силах говорить. Она встала, не отпуская руки Махидевран. Музыка, такая несовершенная и такая прекрасная, звала. Она потянула Махидевран за собой, в центр небольшого балкона, где пол из полированного мрамора ловил последние лучи солнца. — Потанцуй со мной. — Прошептала Хюррем. Не приказ госпожи, а просьба возлюбленной.       Махидевран колебалась лишь мгновение. Опасность? Кто мог увидеть? Балкон был скрыт плющом и жасмином, вечерние тени сгущались. А музыка Мехмеда создавала их собственный, хрупкий мир. Она встала. Они не знали сложных танцев, не было места для размашистых движений. Они просто встали близко-близко, едва не касаясь лбами. Рука Хюррем легла на талию Махидевран, рука Махидевран обвила шею Хюррем. Их свободные руки сплелись пальцами. Они начали медленно покачиваться на месте, под неуклюжий, но искренний вальс, который извлекал из скрипки маленький Мехмед.       Это был танец-шепот, танец-объятие. Они двигались едва заметно, следуя не столько ритму скрипки, он то ускорялся, то сбивался, сколько ритму собственных сердец. Их губы почти касались, дыхание смешивалось. Хюррем закрыла глаза, погрузившись в тепло Махидевран, в запах её кожи, в надежность её рук. Махидевран прижалась губами к виску Хюррем, беззвучно шевеля губами: — Люблю тебя.       Фальшивые ноты скрипки, журчание далекого фонтана, шелест листьев жасмина на вечернем ветерке — все это слилось в музыку их запретного счастья. Они кружились медленно, почти на одном месте, в своем крошечном мире на балконе, пока небо темнело, а скрипка Мехмеда, наигравшись, наконец, умолкла, оставив после себя лишь тихий звон в ушах и глубокий покой в их сплетенных телах.       Они остановились, но не разомкнули объятий, все еще покачиваясь в такт музыке, которая теперь звучала только внутри них. Все проблемы лмы дня отступили перед этим простым, бесценным чудом — танцем двух матерей под музыку сына в лучах уходящего дня.