Береги(сь) меня

***

      Тишина в покоях Хюррем была густой и утомленной. День, насыщенный интригами, расчетами и бесконечными решениями, наконец отпустил свои тиски. Дети спали — Селим в колыбели, Михримах и Мехмед в своих комнатах, убаюканные нежными руками Нилюфер. Сама служанка, закончив дела, стояла у двери, готовая удалиться, когда Хюррем, отложив счетные книги, жестом остановила её. — Останься, Нилюфер. — Голос Хюррем звучал не приказом, а усталым приглашением. Она откинулась на подушки дивана, сбрасывая на мгновение мантию власти. — Присядь. День был долгим, а вечер тихим. Расскажи мне что-нибудь. О себе. Откуда ты? — Её взгляд, обычно такой проницательный, сейчас был рассеянным, обращенным больше внутрь, чем на девушку.       Нилюфер, всегда безупречно сдержанная, слегка заколебалась, но послушно опустилась на край низкого табурета, сохраняя почтительную дистанцию. — Как прикажете, госпожа. — Ответила она мягко. — Я родом… из Крыма.       Слова «Крым» словно оживили Хюррем. В её усталых глазах мелькнул отблеск давней, но не забытой боли… и странной близости. — Крым… — Повторила она тихо, почти про себя. — Земля ветра и моря. Суровая и прекрасная. Я тоже оттуда. — Она посмотрела на Нилюфер уже внимательнее. — Ты помнишь его? Запах степей после дождя? Шум Черного моря у скал? — Помню, госпожа. — Нилюфер кивнула, и в её глазах, обычно таких ясных, появилась тень далекой тоски. — Помню. Особенно запах полыни на ветру. И крики чаек над бухтой…       Хюррем почувствовала неожиданную волну тепла, смешанную с горечью. Родная земля. Общая боль. — Твоя семья? — Спросила она осторожно, зная, какой ответ, скорее всего, последует.       Лицо Нилюфер помрачнело. Она опустила взгляд на свои руки, сложенные на коленях. — Не стало, госпожа. Когда… когда пришли. — Её голос дрогнул, но не сорвался. — Отец был священником в нашей деревне. — Она сделала паузу, сглатывая комок. — Мать, сестра… Все…       Хюррем замерла. Удар совпадения был почти физическим. Отец-священник. Семья убита. Как в кривом зеркале отражалась её собственная история. Жалость, острое чувство родства по несчастью, смешанное с внезапной настороженностью, поднялись в ней. — Мой отец… тоже был священником. — Прошептала Хюррем, и её голос звучал непривычно хрупко. — В маленькой церквушке на холме. Над рекой… — Она замолчала, глотая воспоминания. Потом собралась. — Где именно была твоя деревня, Нилюфер? В какой части Крыма? Может… может наши края были соседними? — Вопрос прозвучал естественно, с искренним, казалось бы, интересом женщины, нашедшей соотечественницу в чужом мире.       И тут Нилюфер замялась. Видимо, заметно. Её пальцы сжались сильнее, суставы побелели. Она не подняла глаз. — Ох, госпожа… — Она заерзала на табурете, голос потерял плавность, став чуть выше, неуверенным. — Это было так давно… Места там глухие. Маленькие деревушки, названия которых… которые даже на картах не всегда найдешь. Да и я была совсем ребенком… Географию плохо помню…       Хюррем сидела неподвижно, но внутри неё все насторожилось, как струна. Легкость, с которой Нилюфер говорила о запахе полыни и крике чаек, исчезла. Вместо нее — уклончивость, общие слова, попытка спрятаться за туманом времени и незначительности места. «Названия которых даже на картах не найдешь». Это звучало фальшиво. Крым был хоть и суровым, но не необитаемым островом. Деревни имели названия. — Попробуй вспомнить. — Настаивала Хюррем мягко, но в её голосе появилась та самая, едва уловимая сталь, которую знали враги. Она наклонилась вперед, её взгляд, теперь уже острый и аналитический, впился в опущенное лицо девушки. — Река была рядом? Горы? Как называлась ближайшая большая деревня или городок? Может, церковь отца была посвящена какому-то святому? — Каждый вопрос был точным, лишенным возможности ответить расплывчато.       Нилюфер слегка задрожала. Она подняла на Хюррем большие голубые глаза, и в них читалась паника, тщательно скрываемая, но прорывающаяся наружу. — Госпожа, право… память моя… — Она закашлялась, будто поперхнувшись. — После того, что случилось… многое стерлось. Как в тумане. Река да, вроде речка была маленькая, но название… — Она безнадежно махнула рукой. — Забыла. Совсем забыла. Простите мою глупую голову.       Тишина, наступившая после, была громче любого крика. Хюррем откинулась на подушки, не сводя глаз с Нилюфер. Усталость отступила, сменяясь ледяной ясностью и растущим подозрением. Слишком явная ложь — или глубоко запрятанная правда — в настоящем. Девушка, которая так безупречно заботилась о её детях уже неделю, которая казалась открытой книгой, вдруг оказалась закрытой дверью с таинственным замком. И эта дверь вела прямиком в самое сердце её тревог. — Память странная штука. — Произнесла Хюррем наконец, её голос был гладким, как лед на Босфоре зимой. В нем не было ни гнева, ни разочарования — только холодная констатация. — Одно помнишь в мельчайших деталях, другое стирается, как не бывало. Ничего, Нилюфер. Можешь идти. Спасибо за беседу.       Нилюфер вскочила, совершила быстрый, почти спазматический поклон. — Спасибо, госпожа. Доброй ночи. — И она почти выбежала из покоев, её шаги за дверью сначала были быстрыми, потом затихли, словно она замерла, прислушиваясь.       Хюррем осталась одна в тишине, нарушаемой лишь мерным дыханием спящего Селима. Она подошла к окну, глядя на темный сад. В отражении в стекле её лицо было непроницаемой маской, но в глазах бушевала буря.       «Жизнь моя — щит для ваших сокровищ, госпожа. Аллах свидетель» — Вспомнились ей слова Нилюфер в день приема.       Щит или кинжал, тщательно спрятанный в ножнах преданности? Слишком много совпадений. Слишком мало правды. Доверие, такое хрупкое и драгоценное, дало первую, едва заметную трещину. И Хюррем знала — теперь ей придется смотреть на Нилюфер не только как на защитницу детей, но и как на возможную угрозу.