Береги(сь) меня

***

      Воздух в дубовой роще был прозрачным и медовым от позднего осеннего солнца. Листья — багряные, золотые, охряные — шуршали под ногами мягким ковром, а редкие лучи пробивались сквозь уже поредевшую листву, рисуя на земле движущиеся кружева света. Хюррем и Махидевран шли неспешно по узкой тропинке, вдыхая запах влажной земли, прелой листвы и далекого дыма. Их руки иногда ненадолго касались друг друга, скрытые широкими рукавами платьев. — Кажется, только здесь я могу по-настоящему вздохнуть. — Тихо сказала Махидевран, останавливаясь, чтобы поднять для Михримах особенно яркий кленовый лист. — Стены дворца… они давят, даже когда ты ими управляешь.       Хюррем кивнула, её взгляд блуждал по стволам вековых дубов. На мгновение в её глазах мелькнула тень усталости от бесконечных интриг, счетов и пристальных взглядов. — Здесь нет этих бесконечных забот. — Она позволила себе легкую, почти беззаботную улыбку. — Только лес, небо… и они. — Она кивнула вперед.       Михримах, шестилетний ураган в шелках, весело прыгала по кочкам, её смех звенел, как колокольчик. Она то приседала, чтобы собрать горсть блестящих каштанов, то гонялась за шуршащим листом, подхваченным ветерком. Семилетний Мехмед, серьезный не по годам, шел чуть в стороне. Его внимательные глаза выискивали следы на мягкой земле — отпечаток копытца косули, бороздку от уползающей ящерицы, причудливый узор корней. Он нес в руках небольшую палку, с важным видом ощупывая ею заросли папоротника у ручья, который журчал неподалеку. — Смотри, Мехмед, какая прозрачная вода! — Позвала Михримах, подбегая к самому краю неглубокого ручья. Она осторожно ступила на плоский камень. — Ой, холодная!       Мехмед подошел, заинтересованный. Он опустился на корточки рядом с сестрой, всматриваясь в переливающиеся на солнце струйки. Палкой он осторожно пошевелил водоросли у берега. — Здесь могут быть лягушки. — Авторитетно заявил он. — Или рыбки. — Он наклонился ниже, пытаясь разглядеть что-то под нависшим корнем старой ольхи. Его рука с палкой потянулась вглубь темноватого пространства под корягой.       Внезапность была оглушающей. Не крик, а скорее хриплый, полный невероятной боли и ужаса вопль вырвался из глотки Мехмеда. Он резко отдернул руку, как от огня, и отпрянул назад, потеряв равновесие и упав на мягкую землю. Его лицо исказила гримаса страдания, глаза стали огромными, полными чистого, животного страха. Он судорожно сжал ногу. — Змея! — Завизжала Михримах, указывая дрожащим пальцем под корень, откуда стремительно, извиваясь черной молнией, уползала в густую траву змея среднего размера. — Она укусила Мехмеда!       Хюррем и Махидевран бросились вперед. Сердце Хюррем бешено колотилось, ледяная волна ужаса накатила на неё, сжимая горло. Она первой достигла сына, опустилась перед ним на колени. — Где?! Где укусила?! Покажи! — Её голос был резким, командным, но в нем слышалась паника.       Мехмед, задыхаясь от слез и боли, показал на лодыжку левой ноги. Над тонким ремешком сандалии виднелись две четкие, маленькие, кроваво-красные точки, уже окруженные быстро нарастающей отечностью и краснотой. Кровь сочилась слабо. — Аллах! — Вырвалось у Махидевран. Она инстинктивно схватила Михримах, прижав испуганную, плачущую девочку к себе, закрывая ей глаза. Её собственное лицо побелело как мел. — Ядовитая? Хюррем, она ядовитая?!       Хюррем, не отрывая взгляда от ранки, судорожно соображала. Змея… гадюка? Не кобра, слава Аллаху… Но гадючий укус тоже смертельно опасен для ребенка. — Не знаю… — Сквозь зубы проговорила она. Голос хрипел. — Но медлить нельзя. Во дворец! Сейчас же!       Не раздумывая, Хюррем подхватила Мехмеда на руки. Он был тяжелее, чем казался, но адреналин придавал силы. Она прижала его голову к своему плечу, чувствуя, как его маленькое тело сотрясают судороги рыданий и страха. — Держись, мой лев! Крепче! — Приказала она, уже разворачиваясь и зашагав обратно по тропинке быстрым, почти беговым шагом. Каждый корень, каждая кочка под ногами казались предательской преградой. Она чувствовала, как горячая щека сына прижата к её шее, как его прерывистое, хриплое дыхание обжигает кожу.       Махидевран, крепко держа за руку всхлипывающую Михримах, едва поспевала за ней. Она то и дело оглядывалась, как будто ожидая увидеть змею, преследующую их, её глаза метались между спиной Хюррем, несущей Мехмеда, и плачущей дочерью. — Мама… мама, мне плохо… темно… — Прохрипел Мехмед, его голос стал слабым, далеким. Хюррем почувствовала, как его тело внезапно обмякло, стало невероятно тяжелым. Голова бессильно откинулась назад. — Мехмед! — Крик Хюррем разорвал лесную тишину, полный нечеловеческого отчаяния и материнского ужаса. Она остановилась, встряхнула его, прижала еще крепче. — Нет! Нет, сынок, не засыпай! Держись! Мы почти дома!       Его глаза были закрыты, веки подрагивали. Он был без сознания. Хюррем закусила губу до крови, заглушая новый вопль. Остаток пути она прошла почти бегом, не чувствуя тяжести его тела, не чувствуя ничего, кроме ледяного ужаса в груди и бешеного стука сердца в ушах.       Ворвавшись во внутренний двор гарема, Хюррем, запыхавшаяся, с растрепанными волосами, с безжизненным телом сына на руках. Слуги замерли, калфы вскрикнули. Сюмбюль-ага бросился к ней первым. — Госпожа! Шехзаде! Что случилось?! — Змея укусила! Лекаря! Немедленно! — Хюррем не останавливалась, неся Мехмеда прямо в свои покои. Её голос звучал как скрежет металла.       В покоях она осторожно уложила Мехмеда на свой собственный диван. Его лицо было бледным, губы слегка посинели. Дыхание поверхностное, учащенное. Через минуту в покои ворвался запыхавшийся старый лекарь, Хаким-эфенди, с ящиком снадобий. Он молча отстранил Хюррем. Махидевран стояла в дверях, обнимая Михримах, лицо её было мокрым от слез. Нилюфер уже была тут, тихо принесла таз с водой и чистые льняные полотна.       Лекарь внимательно осмотрел ранки, прощупал пульс у Мехмеда, оттянул веко, посмотрел на зрачок. Он ощупал место укуса, внимательно рассмотрел ранки. Минуты тянулись как часы. Наконец, он тяжело вздохнул и выпрямился. — Госпожа… — Его голос был спокоен, уставший. — Успокойтесь. Аллах милостив. Змея была неядовитой. Уж, скорее всего, или полоз. Эти раны… — Он указал на ранки. — …от зубов, а не от клыков с ядом. Шехзаде потерял сознание от сильнейшего испуга, от болевого шока. Яда в крови нет.       Хюррем замерла. Словно ледяной панцирь, сковывавший её, треснул и рассыпался. Она шагнула к дивану, опустилась на колени, схватила руку Мехмета. Она была теплой. Он дышал. Глубоко, ровно. Цвет лица начал возвращаться.       Когда лекарь ушел, а Нилюфер унесла уснувшую от пережитого волнения Михримах в детскую, Хюррем осталась сидеть на полу у дивана, не выпуская руки сына. Он спал глубоким, восстановительным сном, его лицо теперь было спокойным. Махидевран осторожно подошла, опустилась рядом, положив руку на плечо Хюррем. — Он такой храбрый обычно… — Прошептала Махидевран, её голос все ещё дрожал. — Но сегодня… сегодня лес показал ему свой ужас.       Хюррем кивнула. Она подняла глаза на Махидевран. В них не было слез, только глубокая усталость и… облегчение, смешанное с новой, щемящей тревогой. — Храбрецом он станет завтра. — Тихо сказала она. — Но этот страх… он теперь знает его вкус. — Она посмотрела на спокойное лицо сына, потом в окно, за которым темнели очертания сада и невидимого леса за стенами.       Махидевран сжала её плечо. Они сидели молча в тишине покоев, нарушаемой лишь ровным дыханием Мехмеда. Радость прогулки обернулась кошмаром. Лес, манивший свободой, обернулся ловушкой. Золотая клетка дворца вдруг показалась не столько тюрьмой, сколько крепостью. Но какой ценой? Ценой страха детей? Ценой этого заточения под крышей из страха?