Береги(сь) меня

***

      Воздух в укромном саду, скрытом за высокой стеной, гудел от жаркого полуденного зноя и пения цикад. Аромат роз, жасмина и влажной земли после утреннего полива был почти осязаем. Хюррем и Махидевран сидели под их яблоней. Прошлая неделя была мучительной — Махидевран, хотя и оправившаяся от послеродовой слабости, все ещё чувствовала легкую дрожь в ногах и усталость, а тревога за Хюррем, измученную дворцовыми интригами, грызла её изнутри. Этот час уединения был глотком живой воды.        Пальцы Хюррем нежно перебирали темные, шелковистые пряди Махидевран, заплетенные в простую косу. Её собственные золотисто-рыжие волосы, слегка растрепавшиеся, струились по плечам. Махидевран склонила голову на плечо Хюррем, её рука лежала на тонкой талии подруги, большой палец едва заметно водил по узору вышивки на платье. — Ты знаешь… — Прошептала Махидевран, её губы почти касались мочки уха Хюррем. — Когда я смотрю, как ты играешь с Михримах, как твои глаза светятся… моя душа поет. Я не думала, что после всего… — Она замолчала, сжимая руку Хюррем. — После Сулеймана? — Тихо, с горьковатой усмешкой, закончила Хюррем, поворачиваясь к ней. Их взгляды встретились. — После всего, что было до тебя. — Поправила Махидевран, и в её глазах не было ни капли сомнения, только чистая, горячая нежность. — Я когда-то смогу так полюбить. — Ты… ты как рассвет после самой долгой, темной ночи, Махидевран. — Признание сорвалось с губ Хюррем, тихое и искреннее. Она наклонилась, и их губы слились в долгом, медленном поцелуе.       Они говорили о маленьком Мустафе, о том, как Михримах смеялась сегодня утром, о Мехмеде, который так старается быть взрослым. Они строили воздушные замки будущего, где их любовь и их дети были бы в безопасности.        Тень уже заметно удлинилась, когда они, неохотно, поднялись. Хюррем поправила на Махидевран легкую шаль, опасаясь вечерней прохлады для неё. Они шли обратно по узкой, скрытой дорожке, их руки сплетены, плечи соприкасались, лица озарены послеобеденным покоем и счастьем.       Покой был разрушен мгновенно. Едва они миновали лестницу, ведущую в их покои, как из ниши у колонны выпорхнула Нилюфер. Пятнадцатилетняя служанка выглядела необычайно бледной, её большие, всегда любопытные глаза горели странным, лихорадочным блеском. Руки она держала скрещенными на груди, будто пытаясь унять дрожь. — Госпожа! Простите, мою дерзость. Но мне очень надо поговорить с вами. — Её голос, обычно звонкий и чуть дерзкий, звучал прерывисто, сдавленно. Она бросила быстрый, почти испуганный взгляд на Махидевран. — Наедине.       Махидевран нахмурилась. Поведение Нилюфер всегда казалось ей странным, а сейчас и вовсе настораживающим. — Что случилось? Говори здесь. — Сказала она мягко, но твердо, не отпуская руку Махидевран. Хюррем почувствовала легкое напряжение в пальцах подруги. — Нет, пожалуйста, только с вами! Это… очень личное. — Настаивала Нилюфер, её взгляд умоляюще впился в Хюррем.       Хюррем встретила этот взгляд. Что-то в нем… какая-то глубина, не свойственная обычной любопытной служанке, заставило её сердце сжаться предчувствием. Она повернулась к Махидевран, стараясь выглядеть спокойной. — Все в порядке. Подожди меня в своих покоях? Я скоро приду. Нам, видимо, нужно обсудить какое-то девичье дело. — Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла напряженной.       Махидевран колебалось мгновение, её глаза скользнули от Хюррем к Нилюфер и обратно. Махидевран ускользнула в свои покои, а Хюррем в свои вместе с Нилюфер. — Ну? Говори быстро, Нилюфер. Что за тайны? — Спросила Хюррем, стараясь говорить тихо, но властно.       Нилюфер вдохнула глубоко, как перед прыжком. Она подняла глаза, и в них не было ни тени прежней робости или лукавства — только огромная, невыносимая серьезность и… страх? — Мне надо вам кое в чем признаться… Я уже давно догадывалась и поняла… — Выдохнула она, почти беззвучно. — В общем я не Нилюфер. Это имя мне дали те, кто… кто меня вез сюда. — Ну это очевидно, всем во дворце дают другое имя. — Не понимала Хюррем. Её стала немного раздражать несобранность девушки. — Моё настоящее имя… Анастасия. — Она произнесла его на родном языке Хюррем, мягко, с правильным ударением.       Слово прозвучало как хлыст. Хюррем физически отшатнулась, будто получив удар в грудь. Весь воздух вышел из её легких. Кровь отхлынула от лица, оставив ледяную пустоту. Перед глазами поплыли темные пятна, вперемешку с воспоминаниями прошлого. — Что… что ты несешь? — Её собственный голос показался ей чужим, доносящимся издалека, хриплым от внезапно пересохшего горла. Анастасия… Имя из самого глубокого, самого болезненного, самого спрятанного уголка её памяти. Имя, связанное с домом, с семьей, с тем, что было безвозвратно украдено.       Нилюфер-Анастасия, лихорадочно защевелилась. Она сунула руку в складки своего простого платья и вытащила небольшой, потертый, но явно старинный медальон на тонкой цепочке. Он был из тусклого серебра, с изображением святого. — Помнишь? Он был у нашей бабушки Агафьи. Ты всегда хотела его надеть, но он был слишком мал для тебя… — Она протянула его. Потом быстро добавила, шепча так, что слышала только Хюррем. –Твое имя тогда было Александра. В тот день на нашу деревню напали татары, маму и папу сразу убили, тебя похитили, и меня тоже… У тебя был любимый, его звали Лука. Его тоже сразу убили. Помнишь нашу собаку, Жучку? Помнишь старый дуб во дворе? Тот шрам на груди, ты его получила когда упала с дуба.       Каждое слово было как нож. Детали. Слишком личные, слишком точные, чтобы быть выдумкой. Она узнала её… Настенька… Лицо казалось ей все время каким-то знакомым, родным. Волна паники, горячей и тошнотворной, накрыла Хюррем с головой. «Сестра? Здесь? Служанкой?» — Мысли путались, в висках застучало. Страх — невероятный, животный страх. Страх за эту девочку, которая только что обрекла себя, назвав её прошлое. Страх, что кто-то подслушал. Страх, что Махидевран увидит её смятение и догадается. Гостья из прошлого хотела сказать что-то ещё, но Хюррем её моментально перебила. — Молчи! — Прошипела Хюррем, её глаза, широко распахнутые, метались между медальоном и лицом девушки. Голос сорвался на шепот, но в нем была сталь. — Это все не правда! Такого не было… Ты бредишь… Уходи.       Нилюфер-Анастасия вздрогнула от ярости и страха в голосе сестры. Слезы брызнули у неё на глазах. Она судорожно сунула медальон обратно, кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и, пошатываясь, бросилась бежать из покоев вглубь коридора, растворяясь в сгущающихся сумерках.       Хюррем осталась стоять в покоях. Она дышала прерывисто, пытаясь совладать с дрожью, охватившей все тело. «Анастасия. Сестра. Жива.» — Мысли громоздились одна на другую, хаотичные и пугающие. Она сжала кулаки, вонзив ногти в ладони — боль помогла немного прийти в себя.