Береги(сь) меня

***

      Первые лучи солнца, бледные и холодные, пробивались сквозь решетчатые ставни, рисуя длинные тени на коврах. Хюррем не сомкнула глаз. Она сидела, обхватив колени, устремив невидящий взгляд в предрассветную мглу. В ушах звенело: «Уходи» — Её собственный, полный ужаса и отторжения, голос. Образ испуганного, заплаканного лица девушки, назвавшейся Анастасией, стоял перед ней, смешиваясь с туманными, но острыми, как осколки, воспоминаниями детства — смехом маленькой сестренки, запахом печеных яблок в бабушкиной печи, ощущением холодка медальона в руке. Раскаяние грызло её, острое и беспощадное. Как она могла? Как могла прогнать её, свою кровь, выжившую, нашедшую её сквозь ад рабства и дворцовых интриг? Страх за безопасность сестры был оправдан, но реакция — жестокая ошибка. Эту ошибку нужно было исправить. Сейчас же.       Когда первые звуки просыпающегося дворца донеслись из-за двери, Хюррем встала. Ноги были ватными, но воля — стальной.       Вошел Сюмбюль, верный, с внимательным взглядом, мгновенно отметившим изможденность госпожи. — Сюмбюль. — Голос Хюррем звучал тихо, но с недвусмысленной властностью. — Приведи ко мне служанку Нилюфер. Немедленно.       Сюмбюль глубоко склонил голову, не задавая вопросов, лишь бросив быстрый оценивающий взгляд на её осунувшееся лицо.       Нилюфер вошла, ведомая Сюмбюлем. Она казалась ещё меньше и беззащитнее в полумраке покоев. Глаза её были опухшими от слез, лицо — мертвенно-бледным. Она замерла у порога, съежившись, готовая к новому отвержению. Сюмбюль бесшумно исчез, закрыв дверь.       Тишина повисла густая, тяжелая, наполненная невысказанным. Хюррем встала. Каждое движение давалось ей с усилием. Она сделала шаг, потом еще один, приближаясь к дрожащей девушке. — Нилюфер… — Голос Хюррем сорвался. Она сжала руки, пытаясь совладать с дрожью. — Анастасия… — Имя, произнесенное здесь, в относительной безопасности, прозвучало как ключ, открывающий шлюзы. Слезы, копившиеся всю ночь, хлынули потоком. — Прости меня… Вчера…– Она протянула дрожащие руки, не в силах сдержать рыдания. — Я… я не видела тебя… Я видела только опасность! Я не могла поверить! Столько лет я считала тебя мертвой… Я просто испугалась… до самого дна души! Прости меня, сестренка, прости! — Её слова прерывались всхлипами, она стояла, сгорбившись, плача так, как не плакала с тех пор, как сама была угнана в рабство.       Анастасия смотрела на неё широко раскрытыми глазами. Вид этой могущественной хасеки, славянской наложницы Султана, плачущей как ребенок, сбитой с ног раскаянием, был невероятным. В её голосе, в этих слезах, в этом отчаянном «сестренка» звучала такая искренняя боль и любовь, что сомнения испарились. Слезы покатились и по её щекам. — Александра? — Прошептала она, делая робкий шаг навстречу. Голос её дрожал от надежды и страха. — Это… это правда ты? Правда моя сестра? — Да, Настенька! Да! — Вскрикнула Хюррем, и в этом крике растворились все годы разлуки.       Она бросилась вперед, и Анастасия встретила её в объятиях. Они схватились друг за друга с невероятной силой, как будто боялись, что их снова оторвет неведомая сила. — Сестренка моя! Солнышко мое! — Рыдала Хюррем, прижимая голову Анастасии к своему плечу. — Я думала, тебя нет… всегда думала, что одна осталась… — Они опустились на колени на мягкий ковер, не отпуская друг друга. Их тела сотрясали глубокие, неконтролируемые рыдания — плач по утраченному детству, по родителям, по дому, по всем годам страха и одиночества. Они шептали сквозь слезы, обрывая друг друга: — Помнишь Жучку? Как она за нами бегала? — Помню! А помнишь, как ты с того дуба упала? Мама так кричала! — А бабушкин медальон… я так хотела его носить… — А запах пирогов в печи… Я до сих пор помню…       Слова подтверждали то, во что так страшно было поверить: чудо случилось. Кровь нашла кровь.       Когда первый шквал слез начал стихать, они сидели на ковре, прижавшись лбами друг к другу, вытирая мокрые лица краями рукавов. Дыхание ещё прерывалось. Хюррем взяла руки Анастасии в свои. Её глаза, красные от слез, стали серьезными, влажными, но твердыми. — Настенька. — Прошептала она очень тихо, оглядываясь на дверь. — Ты должна оставаться Нилюфер. Ты слышишь меня? Только Нилюфер. Никто… — Она подчеркнула каждое слово. — Никто в этом дворце, кроме нас двоих, не должен знать правду. Пока… Но обещаю, ты не будешь рабыней.       Анастасия-Нилюфер кивнула, её глаза тоже стали взрослее, понимающими весь ужас положения. — Я знаю. — Выдохнула она. — Я боялась… боялась тебя, боялась всего… но больше всего — что все узнают. — Я придумаю, что нам делать. — Продолжила Хюррем, сжимая её руки. — К кому можно осторожно обратиться за помощью… за советом. Сейчас… сейчас это наш самый главный секрет. Наш с тобой. Только наш. — В её голосе звучала решимость. — Я найду способ. Способ защитить тебя, способ… быть сестрами. Клянусь тебе, Настенька. Я не потеряю тебя снова.       Махидевран проснулась с тревогой на душе. Воспоминания о вчерашнем вечере. Бледность Хюррем, её странное расстройство из-за служанки не давали покоя. Решив проверить, как чувствует себя её любовь, она тихо направилась к покоям Хюррем. Приблизившись, она услышала приглушенные, но явные звуки плача — не одного, а двух женских голосов. Сердце её сжалось. «Хюррем плачет? С кем?»       Дверь была неплотно прикрыта. Осторожно, затаив дыхание, Махидевран прильнула к резной щели.       Слова ударили в Махидевран, как нож в сердце. «Наш секрет»? «Что нам делать»? «К кому обратиться»? «Доверяю тебе»? «Не потеряю снова»? И этот голос… Нилюфер! Картина сложилась мгновенно, ужасающе и неоспоримо: Нилюфер призналась Хюррем в любви?..       Боль была физической. Махидевран вжалась спиной в холодную стену, стиснув зубы, чтобы не закричать. Мир померк. Все, что было между ними — солнечный сад, нежные прикосновения, слова любви, планы — рассыпалось в прах.             Предательство. Глубокое, леденящее. Хюррем, её свет, её любовь, изменяла ей с этой… этой девчонкой! Гнев — жгучий, слепой, всепоглощающий — смешался с ледяной пустотой отчаяния. Ревность зажглась адским пламенем. «Она плачет с ней? Доверяет ей? Клянется не терять?»       Не в силах вынести больше ни звука, Махидевран оттолкнулась от стены. Лицо её превратилось в бесстрастную маску, только глаза горели невыносимой болью и дикой яростью. Она развернулась и пошла прочь по коридору, шатаясь, не видя ничего перед собой. В ушах стоял гул, а в душе бушевал хаос. Чувство, которое было смыслом её жизни, превратилось в горький пепел. Будущее виделось только в мрачных тонах мести и страдания. Она ничего не знала о Нилюфер, но подслушанные обрывки фраз ввергли её в бездну уверенности в самом страшном предательстве.       И теперь Хюррем, утешающая свою плачущую сестру, даже не подозревала, что за дверью только что рухнул весь их мир любви, а Махидевран уходила с разбитым сердцем и клятвой ненависти в душе.