Береги(сь) меня

***

      Воздух был наполнен привычным утренним гулом — шепот служанок, звон посуды, ароматы кофе и свежей выпечки. В центре зала, на своих излюбленных местах у самого большого камина, восседали Шах Султан и Хатидже Султан. Они пили кофе из изящных фарфоровых чашечек, перебрасываясь колкими замечаниями о новых нарядах какой-то молодой хатун. Их лица светились самодовольством, особенно после недавней «победы» — пусть Хюррем и отомстила служанкам, но Махидевран была сломлена, изуродована, заперта в своих покоях, а её ребенок погиб. Это была слабая, сомнительная, но победа для них.       Дверь из внутренних покоев открылась. Вошла Хюррем. Рядом с ней, чуть отставая, шла фигура, закутанная с головы до ног в ту самую поскольку темно-фиолетовую бархатную накидку с горностаем. Махидевран шла медленно, чуть склонив голову, руки спрятаны в широких рукавах. Вид её был таким же, как последние дни — символом страдания и поражения.       Сестры переглянулись. В их взглядах мелькнуло злорадное удовлетворение. Вот она, жалкая тень. Шах Султан не смогла удержаться. Её громкий, нарочито сочувствующий голос разрезал утреннюю суету, обращаясь якобы к своей сестре, но явно для всех: — Ах, бедная, бедная Махидевран. — Начала она, сладко улыбаясь. — Все ещё прячешь свое лицо под тканью? Неудивительно. После такого… происшествия. Наверное, даже зеркала боишься? Как жаль, что не все могут обладать естественной, неподдельной красотой. Некоторые утрачивают её навсегда. — Она сделала паузу, наслаждаясь моментом. — Хотя… может, это и к лучшему? Ходить, скрывая свое уродство? Избавляет окружающих от неприятного зрелища.       Хатидже фыркнула, прикрыв рот изящной рукой: — Да уж, Шах, ты права. Некоторые вещи лучше навсегда оставить покрытыми. Как старую язву.       Их слова, ядовитые и громкие, заставили многих присутствующих замереть. Служанки потупили взгляды, евнухи замерли. Все ждали реакции. Ни Махидевран ни Хюррем не дрогнули. Они просто… остановились. Ровно напротив сестер. Хюррем, стоявшая чуть впереди, повернула голову к подруге. В её глазах не было ни гнева, ни печали — только холодный, предвкушающий блеск и едва заметный кивок.       И тогда случилось невероятное. Махидевран подняла руки. Не к лицу в страхе. А к завязкам накидки у затылка. Её движения были плавными, уверенными. Пальцы легко развязали узлы. Бархат и мех мягко соскользнули с её головы и плеч, упав на пол бесформенной тенью. И открылось… лицо.       Не лицо, изуродованное шрамами. Не лицо жертвы. А лицо Махидевран Султан. То самое, гордое, прекрасное, с высокими скулами, гладкой кожей цвета слоновой кости, без единого намека на ужасный ожог. Лишь несколько, едва заметных, тонких белых линий у виска и на щеке, похожая на следы от слезы или падающей звезды, говорили о пережитом кошмаре — но они не уродовали, а лишь придавали лицу загадочность и глубину. Её глаза, ясные и спокойные, смотрели прямо на остолбеневших Шах и Хатидже. И на её губах играла легкая, победоносная улыбка. Гарем ахнул. Звонко. Единым вздохом изумления. Служанки едва ли не выронили подносы. Евнухи замерли с открытыми ртами. Тишина, наступившая после этого коллективного вдоха, была оглушительной. Шах Султан вскочила с дивана, как ужаленная. Её чашка кофе со звоном разбилась о каменный пол. Её лицо, ещё секунду назад сиявшее злобным торжеством, стало бледным, выражавшие лишь недоумение. Она не могла вымолвить ни слова, лишь беззвучно шевелила губами, тыча пальцем в Махидевран, как в привидение. Хатидже замерла, словно парализованная. Кофе пролился на её дорогое платье, но она не заметила. Её взгляд метался между идеальным лицом Махидевран и куском бархата на полу, словно мозг отказывался соединять эти две реальности.       Махидевран не стала ждать, пока они опомнятся. Её улыбка стала шире, ослепительной, полной презрения и торжества. Она нагнулась, подобрала сброшенную накидку. Не надевая её. А потом, с грацией и силой, швырнула её. прямо в Шах Султан.       Мягкая ткань накрыла ошеломленную женщину с головой, мех горностая щекотал её лицо. Шах завопила — не от боли, а от унижения и бессильной ярости, беспомощно замахал руками, пытаясь сбросить с себя этот символ своего позора. — Вот твоя «язва», Шах Султан. — Прозвучал звонкий, абсолютно спокойный и насмешливый голос Махидевран. — Возьми. Она тебе сейчас куда больше к лицу, чем мне.       Хюррем не смогла сдержать смех. Это был не просто смех. Это был раскатистый, чистый, освобождающий хохот, полный триумфа и облегчения. Она схватила Махидевран за руку. — Идем, нам не место в этой компании. — Крикнула Хюррем, её голос звенел над оглушенным гаремом. — Здесь стало невыносимо от старой зависти и гнили! Нам нужен свежий воздух!       И они развернулись. Плечом к плечу. Гордые, прекрасные, неудержимые. Хюррем смеялась, глядя вперед. Махидевран шла с высоко поднятой головой, её восстановленное лицо сияло в утреннем свете, которое теперь беспрепятственно лилось из высоких окон. Их смех, звонкий и победный, эхом отдавался в мертвой тишине зала, пока они выходили в сад, оставив позади гарем, полный шокированных лиц, и двух униженных, бессильно ярящихся сестер, одна из которых все еще отчаянно пыталась стряхнуть с себя бархатный куколь — жалкий символ их сокрушительного, публичного и окончательного поражения. Волшебство лекаря стерло шрамы с лица. А их хитрость и смех выжгли клеймо позора на лбу их врагов. Война продолжалась, но этот раунд был выигран с оглушительным триумфом.